Повести и рассказы

Земеля

Утреннюю тишь растревожил звонкий голос трубы: будила она солдат, звала к исполнению необходимых обязанностей, и плескалось в медном звуке торжествующее упоение своей властью. Новобранцы тоже услышали ее призыв, повыскакивали из клуба — толпа в гражданской одежде! — с виду они посторонние в строгой симметрии асфальтовых дорожек, четких надписей на щитах, опрятных казарм. Любопытно было им — с чего и как будет начинаться их день...

Умолкла труба, а вместе с ней и команды дневальных в казармах: «Подъем!» Почти сразу из подъездов хлынули раздетые до пояса солдаты.

Прибытие новобранцев поломало обычный распорядок: позабыли служивые на время — пусть короткое, в несколько минут! — что нужно делать зарядку. Со всех концов гарнизона бежали они, ибо это событие — из ряда вон выходящее и означающее кому скорую демобилизацию, а кому и возможность повстречать земляка.

Перемешались обнаженные торсы с пиджачками и ковбойками. Растерянные и неловкие новобранцы тоже искали земляков — всякий знает, что земляк-старослужащий и подскажет, и будет опекать, а в таком случае служить легче.

— Эй, ярославские есть?

— Кто из Горького, а?

— Москвичи, москвичи, подгребай сюда! — влез на лавочку и настойчиво звал долговязый солдат, заглушая мощным басом общую колготу.

Забелин жил в Подмосковье и считал себя москвичом. С десяток новобранцев толпилось у лавочки. Долговязый спрыгнул, обрадованно хохотнул, запрокинув голову:

— Ого-го! Сразу целая футбольная команда! А то я в одиночестве, нет в полку москвичей! В пору по всей дивизии искать... Ладно, для земели мне нужен один. Из Люберец есть кто?

— Я из Люберец — Забелин.

Долговязый спешил:

— Давай лапу, земеля, будем знакомы — Бондарев Серега. При распределении просись в артполк, не пожалеешь!

Сержанты спохватились первыми: «На зарядку — становись!» По дорожкам замелькали стройные парни, тяжелый стук сотен сапог сливался в безостановочный шум — снова закрутился, задвигался точно выверенный механизм армейской службы.

Пришли два офицера и старшина производить распределение. Новобранцы по очереди подходили к столу, старшина искал в ящике нужную карточку. Забелинскую же он изучал дольше обычного, потом зорко оглядел его с ног до головы и обратился к офицерам:

— Метр семьдесят шесть... Рост что надо! Физически развит нормально. Вот этот подойдет к комендантскому взводу…

Забелин смотрел на деловитого старшину — его аккуратную круглую лысину на макушке, напряженно следил за короткими пальцами с желтизной от курева, вертевшими карточку, и хотел сказать ему, чтобы послали служить в артполк, — там земеля! — но не повернулся язык.

Пожилой капитан-кадровик цепко глянул исподлобья на парня и согласился со старшиной:

— Подойдет…

Но не бывает в жизни, в том числе и в армейской, что дважды два — всегда, при любых обстоятельствах — четыре. Существует, на первый взгляд, крохотный и невзрачный, поправочный коэффициент. О нем не знал Забелин. А тот подвернулся и выручил.

Как-то незаметно около новобранцев засуетились неизвестно откуда появившиеся старшины и офицеры. Толстый пузатый старшина, переваливаясь на ногах-тумбах, тихо выспрашивал: «Музыканты-духовики есть? Ага, ты... На чем играл? На трубе? Пошли...» Он утащил худенького паренька в кургузом пиджачке в комнату за печкой. Испытывали паренька основательно — сыграл он марш, а потом переключился на гаммы. Напоследок труба долго тянула пронзительную высокую ноту. Пузатый духовик выкатился из-за печки, приник к капитанскому уху. Помотал отрицательно капитан головой, но старшина пригрозил: «Я командиру дивизии доложу!» Вздохнул кадровик — знал он, что ему труднее попасть к генералу, чем оркестранту! — и обреченно переложил документы. Старшина ободряюще похлопал паренька по плечу: «Я тебя найду!» — и исчез.

Молоденький лейтенант искал среди новобранцев баяниста и художника в клуб, другой офицер — печатника в типографию дивизионной многотиражки, а с десяток старшин безнадежно спрашивали сапожников и поваров. Их не было, сапожников и поваров. Слесари, токари, шоферы, плотники — сплошь и рядом, даже музыкант попался.

В дверь клуба заглянул Серега Бондарев и поманил пальцем: «Ну, куда?» «В комендантский взвод», — огорченно сказал Забелин. «Дела-а», — протянул земляк, оглядывая сборище, и вдруг встрепенулся: «Есть шанс! Видишь старшину с артиллерийскими знаками на погонах? Втихую подкатись к нему и шепни, что ты — сапожник... Это наш старшина батареи, он за сапожника кому хошь горло перегрызет, действуй!»

Так и сделал Забелин: пробрался к «купцу», указанному земляком, и сказал: «Я могу сапожничать...» Да, дефицит был на такие профессии, раз удался ему этот трюк. Правда, со страхом подумал о будущем; когда выяснится, — не держал он в руках ни шила, ни дратвы, ни сапожной иглы. Но земляк успокоил: «Обойдется!»

Началась служба Забелина в артполку с курса молодого бойца. Юля по-пластунски по полосе препятствий под натянутой проволокой или плюхаясь в яму, наполненную водой, он с тоской вспоминал об узкой железной койке, которая вечером примет его измотанные руки-ноги и подарит временное успокоение и забытье.

Почти каждый день приходил Серега Бондарев, радостно гоготал, глядя на похудевшего салагу: «Держись, земеля, недолго осталось!»

Недели через три Забелин впервые проснулся сам — утром, до подъема: лежал на спине, с удивлением отмечая, что тело вдруг ощущается упругим, сильным, светло и радостно на сердце. С наслаждением потянувшись — до хруста в суставах, он почувствовал желание немедленно вскочить и действовать, действовать! Зверски захотелось есть. Но спит казарма, дремлет у входа возле тумбочки дневальный, где-то медная труба ждет прикосновения теплых губ, а потому лучше повременить до положенного срока, понежиться в приятной истоме, сознавая, что перешагнул рубеж, за которым все пойдет по-иному — легче, без натуги.

Серега Бондарев заметил:

— Силен, земеля, глянь, уже оклемался! Ну-у, через недельку жду в батарее — кончается салажий курс.

Да, теперь многое стало удаваться Забелину — пробежать три километра и лишь слегка запыхаться, ловко разобрать и собрать автомат, словно играючи преодолеть полосу препятствий.

Как и предсказывал земляк, вскоре было принятие присяги. Торжественно гудел оркестр, вынесли полковое знамя. Забелин волновался, когда стоял перед строем и все смотрели на него.

Он не узнавал своего голоса, внезапно задрожавшего. К тому же правая рука порывалась жестикулировать в такт произносимым словам, но она намертво вцепилась в теплый металл автомата, висевшего на груди.

Ближе к вечеру старшина Хилько, тот самый, искавший сапожника среди новобранцев, явился за пополнением для батареи.

С десяток молодых солдат выстроилось в одну шеренгу, у их ног лежали раскрытые вещмешки. Старшина самолично проверял содержимое: все ли есть у солдата, что положено иметь для службы, вплоть до ложки. Из-за нее-то, вернее, из-за ее отсутствия, старшина напустился на Мунтяну, смуглого застенчивого молдаванина:

— Солдат без ложки — не солдат! Предположим, придем мы сейчас в батарею, не успеем оглянуться — тревога! Подцепим пушки — и на учения. У нас ведь учения не день-два. Что будешь делать без ложки? Пальцами ковыряться в котелке? Голодным много не навоюешь... Командир батареи ждет, а я тут с вами никак не разберусь.

Наконец он привел пополнение к курилке возле крайнего подъезда двухэтажной казармы. Молодые солдаты расположились на скамейках, врытых в землю вокруг автомобильного ската, — в него бросают окурки. Сверху кто-то выглянул и завопил:

— Братцы, салажата прибыли!

Загромыхали по каменной лестнице сапоги, вся батарея столпилась. Посыпались подначки:

— Ну, теперь нам облегчение: ишь силачи — закувыркаются гаубицы в их могутных руках!

— После стрельб прочищать ствол для них — плюнуть и растереть.

— В великой чести будут у старшины. Как раз сегодня наряд на кухню — после отбоя картошечку чистить, килограммчиков шестьсот.

Новенькие оглядывались по сторонам, улыбались смущенно, краснели под градом насмешек. А кое-кто и обижался, хотя и не стоило: подначка — часть солдатского быта, без нее пресно служить.

— Расступись! — зычно гаркнул старшина, и батарейцы освободили проход комбату.

— Та-ак, — высокий стройный капитан снял фуражку, пригладил волосы, весело оглядел подчиненных, а вскочившим новеньким сказал: — Сидите, сидите. Я к вам присяду... Старшина, ну-ка, давайте документики... Та-ак...

Он снова посмотрел на батарейцев, плотно сгрудившихся вокруг, и спросил:

— От законов природы никуда ведь не денешься? Не так ли, гвардейская, лучшая в полку, тому подобная и бесподобная батарея?

Комбат, прищурившись, наблюдал за лицами солдат. А те зашумели, вроде бы соглашаясь. Вперед протиснулся Бондарев:

— Смотря какие законы, товарищ капитан... Против некоторых и воевать приходится, крепко воевать.

— Например? — поинтересовался комбат.

— Значит, так, — Бондарев деловито одернул гимнастерку, заразмышлял с серьезным видом. — После напряженной боевой учебы идем мы в столовую обедать. Схлебал я солдатский паек, должен быть сыт, а желудок, то есть природа, требует по своему закону — давай еще! На него не наготовишься, все время он голодный. Вот и приходится игнорировать этот закон природы!

Выждав, когда утихнет смех, комбат сказал:

— Спутал ты, Бондарев, законы природы с чревоугодием. Та-ак, припомним... Вот тебе персональная памятка: «Наблюдай за своим ртом: через него входят болезни. Поступай так, чтобы хотелось еще есть, когда встаешь от обеда». Для справки — изречение Льва Толстого. Авторитет?

— Для него авторитет — повар в столовой! — съязвил кто-то, невидимый за спинами.

— О поварах Дидро выразился: «Врачи непрестанно трудятся над сохранением нашего здоровья, а повара — над разрушением его; однако последние более уверены в успехе». Как, Бондарев, убедительно?

— Убедительно, убедительно, товарищ капитан. Но когда до ужина еще далеко, все же есть хочется, — он поспешил скрыться сглаз комбата, чтобы тот не отыскал в своей памяти какого-нибудь нового высказывания.

— Уточняю мысль про законы природы, имеющие к нам самое непосредственное отношение. Я подразумевал закон обновления. Проводили мы в запас отличных солдат — наводчиков Потехина, Гончаренко, связиста Сайдулаева, водителей Глушакова и Романадзе и других. На их место призвали молодых. Надо помочь им овладеть нашими секретами. Ставится задача — батарее не отступать с занятых позиций, быть впереди. Договорились?

— Об чем речь! — опять успел раньше всех ответить Бондарев.

— Та-ак, — комбат надел фуражку. — Командиры орудий все здесь?

— Титаренко с расчетом на хозработах, — доложил старшина. — Товарищ капитан, рядового Забелина прошу направить в отделение связи — сапожничать он может, а у меня в каптерке скопился ворох неотремонтированных сапог из обменного фонда, пусть поработает.

Похолодел Забелин, встал, низко опустил голову и едва слышно произнес:

— Я... не сапожник. — Он залился краской стыда, ведь вся батарея присутствует при разоблачении обмана.

— Что-о? — стремительно повернулся к нему старшина, и его лицо — худое, с тонким носом и хищными ноздрями — окатило бешенство. — Почему не сапожник?

— Товарищ старшина! — Бондарев бросился на выручку и попытался смягчить праведный гнев. — Он... не нарочно, он... у нас служить хотел. Мы же с ним земляки — оба из Люберец! Я его подучил назваться сапожником...

Сдержал старшина клокотавшую злость, ожег быстрым сердитым взглядом Бондарева и обратился к комбату:

— Разрешите, товарищ капитан, действовать согласно уставу? — комбат кивнул головой. — За обман объявляю рядовому Забелину два наряда вне очереди, а за рядовым Бондаревым тоже должок числится, сегодня вечером оба шаго-ом марш на кухню! — уточнил он напоследок и выразительно рубанул ребром ладони по другой ладони.

Расстроенный старшина ушел в казарму, а комбат изрек:

— Тля ест траву, ржа — железо, а ложь — душу. Вам понятно, рядовой Забелин?

— Понятно, товарищ капитан, — обреченно сказал Забелин, с тоской думая о том, как теперь у него пойдет служба, ведь не забудет старшина обмана, ох не забудет...

Серега Бондарев обнадежил:

— Не трусь, он не злопамятный, отойдет, если будешь стараться.

Забелин, чувствуя, что старшина бдительно следит за ним, старался изо всех сил. Подловив на каком-либо промахе, тот не злорадствовал, а будничным голосом объявлял очередные наряды. Забелин не обижался, понимая — сам виноват. Но всему приходит конец. Настал все же день, когда Забелин за явную оплошность выслушал всего лишь сердитую нотацию, а наряда вне очереди не получил. Он не подозревал, что комбат мимоходом заметил старшине: «Месть есть наслаждение души мелкой и низкой». Этого оказалось достаточным.

Как и вся батарея, Забелин был покорен комбатом. Да что там батарея — капитана Шестопалова любили и в полку. Находчивость и разящее без промаха остроумие, глубина и разносторонность знаний впечатляли. В то же время он оставался кадровым военным, хотя, как могло показаться с первого взгляда, жесткость армейских взаимоотношений должна была в зародыше подавить или сурово ограничить столь неожиданный характер.

Регулярно, через день, утром после подъема мускулистая фигура комбата в белой майке поджидала у выхода из казармы. Он встречал солдат неизменным призывом: «К еще непокоренным вершинам совершенства души и тела — бегом... а-арш!» Этих утренних трехкилометровых пробежек — не по асфальтовым дорожкам военного городка, а вокруг близкого озера — старослужащие ждали с вечера. Радостной гогочущей толпой они устремлялись за комбатом. Ближе к проходной подстраивались в две шеренги, молча преодолевали ворота, пересекали улицу — и внизу, под уклон, открывалось озеро, расположенное у подножия высокого лесистого холма. В такую рань город пуст и безмолвен, над ним обычно неистовствует еще холодное огромное рассветное солнце, а по воде движутся редкие клочки тумана. Белые лохмы закручиваются, завихряются вверх и тают. Таинственно молчалив лес на холме, подернутый белесой мгой. В свежий озерный воздух примешиваются запахи с ближних полей и садов — яблок, абрикосов, кукурузы, клевера, благодатной ухоженной земли и, конечно, акации. Если раньше Забелин терпел трехкилометровку как необходимость, то теперь, с первых же вылазок на озеро, он вдруг обнаружил, что короткая пятнадцатиминутная пробежка среди просыпающегося мира всякий раз словно окунала в чудесный поток, и он выходил из него чуточку обновленным.

Поначалу комбат всегда находился возле новичков. Он вроде бы и не бежал, а парил над землей — легко и свободно, успевая на ходу подбадривать отстающих и вести разговоры с остальными, особенно настойчиво обращая внимание всех на изменения — даже самые незначительные. «Посмотрите, у берега примята осока. Влюбленные причаливали на лодке? Или ребятня прошлась с бредешком? А вот знакомый колышек — ишь куда перебралась бабка Мария пасти свою козу...» Подобные замечания следовали на всем пути, и поневоле чудилось — лишь с виду берег пуст, он полон незримой жизни, которая не может остановиться, исчезнуть, она только на краткий ночной миг утихла, с рассветом закипит ее повседневное движение; а эти здоровые молодые парни, топающие солдатскими сапогами, — тоже непременная часть бытия, без которой сама жизнь пока существовать не может, ибо кто же, как не они, охранят и уберегут ее...

Здесь же, на пробежке, мимоходом ставились и разрешались многие вопросы, касающиеся уже службы. То комбат отпускал остроту по поводу медленной подготовки второго взвода к стрельбе, то доставалось разведчикам, на занятиях допустившим просчет в определении цели. В первый же раз комбат весело предупредил новобранцев: «Сегодня вечером в батарее представление. Главное действующее лицо — сержант Сулаквелидзе. Прошу никого не отлучаться, давненько у нас не было потехи!»

Вечером, в свободное время, потеха действительно состоялась. Старшина торжественно вынес из каптерки саперную лопатку и с ухмылкой вручил ее Сулаквелидзе. Пряча черные выпуклые глаза и пощипывая аккуратные усики, тот обреченно шмыгнул носом и направился в дальний угол городка. Батарейцы дружно валили следом. Заброшенный кусок земли оброс высоченной лебедой. Сулаквелидзе скинул гимнастерку и майку, вырубил лебеду, лопаткой отмерил метровый квадрат, поплевал на ладони. Комбат, командиры взводов, старшина — все были здесь.

Комбат сказал: Перед началом представления — слово комсоргу. Пусть он объяснит новеньким ситуацию.

Наводчик третьего орудия ефрейтор Корытков отчеканил, словно прочитал по бумажке:

— Комсомольское собрание батареи постановило — за всякое произнесенное нецензурное слово виновный роет яму объемом в куб и засыпает ее. К этому решению добровольно и на равных правах присоединились командиры и... — комсорг хитровато покосился на старшину. — И остальные! Выполняется постановление неукоснительно, где бы ни произошло нарушение. Вчера провинился сержант Сулаквелидзе, хотя отвел он душу на родном языке. Приступай, кацо!

Железо заскрежетало по кускам битого кирпича. Батарейцы расселись вокруг усердно орудовавшего лопаткой сержанта. Комбат, понаблюдав за работой, задумчиво промолвил:

— По хватке сразу виден земледелец — камни-то он выбирает и в сторону складывает...

У Сулаквелидзе от пота блестели спина, грудь, плечи. Он на мгновение выпрямился, и лицо его, уже не устыдненное, а лукавое и довольное:

— Товарищ капитан, я же — виноградарь! У нас, в Кахетии, землю копаешь — камней много, камни убираешь — лозу сажаешь. Виноград вырастет, вино сделаем, друзей зовем — вино пьем, песни поем, свадьбы играем! Приезжайте погостить в Кахетию, товарищ капитан, волшебным вином угощу!

— Спасибо за приглашение, подумаю. — Комбат обратился к комсоргу: — Промашку мы допустили. Нужно было уточнить — всякий мусор и камень в землю снова не зарывать, а убирать. Глядишь, на этом пустыре, кроме лебеды, выросло б что-нибудь путное. Эх, Сулаквелидзе, тебе надо бы первому провиниться!

— Товарищ капитан! — вскочил ефрейтор Корытков. — Вся батарея в сборе, давайте прямо здесь и уточним!

— Я против поспешных решений! — взвился Серега Бондарев. — Нужно все взвесить, обдумать пути реализации этого, прямо скажем, эпохального предприятия...

— Какого предприятия? — встревожился комсорг. — Ты что, насчет камней говоришь?

— Эх, Корытков, Корытков, — осуждающе покачал головой Бондарев. — И почему я не восстал против твоей кандидатуры при перевыборах комсомольского бюро? Отсутствие у комсорга чувства предвидения последствий намечаемых мероприятий... да, вот когда открывается истинная сущность человека!

— Говори прямо, не крути! — обиделся Корытков.

— Действительно, Бондарев, — комбат поддержал комсорга. Что-то непонятно — с чем ты не согласен?

Серега порывисто выбросил длинные руки над головами сидящих солдат и патетически произнес:

— Товарищи! Давайте прикинем: процесс копания и собираия камней — процесс необратимый и в перспективе продолжающийся. Сколько зарыто их здесь, на пустыре? По камешку, по кирпичику мы соорудим на территории городка эльбрусы и монбланы! За это по головке не погладят! Уточняю постановку вопроса — что потом делать с камнями?

— Ясно, — комбат указал на Сулаквелидзе, уже закопавшегося по пояс. — Кахетинский виноградарь мог бы дать тебе ответ, Бондарев, но он занят, очень здорово занят, ему сейчас не до словопрений. А посему предоставим право решить — что делать с собранными камнями — нашему хозяйственнику. Прошу, старшина Хилько!

Тот задумчиво кусал длинную травинку и в эту минуту мало напоминал стремительного и требовательного старшину, у которого, казалось, не было иного бога, кроме армейского устава, — этакая благость разлилась на лице, этакая кроткость и отрешенность, а глаза, обычно зоркие и колючие, оттаяли. Он сказал:

— Ну, прикинем... Хотя и неожиданно... ладно. Во-первых, камни можно использовать вместо щебня при ремонте асфальтового покрытия дорожек в городке. А во-вторых... во-вторых, рядовому Бондареву вполне по силам самолично израсходовать искусственные эльбрусы и монбланы при наших с ним расчетах... Сколько за вами, рядовой Бондарев, внеочередных нарядов?

— Осталось три, товарищ старшина, — грустно отозвался Серега.

— Скажите, пожалуйста, всего три, так мало! — удивился Старшина. — Но, по всему видно, вы не собираетесь ограничиваться ими? Итак, во-вторых, я выдаю рядовому Бондареву необходимый инструмент, а он таскает куски кирпича на волейбольную или баскетбольную площадку, тщательно разбивает — эльбрусы и монбланы в мелкую крошку и аккуратно посыпает ею земляную поверхность, чтобы вам, товарищи артиллеристы, было намного приятней и удобней заниматься спортивными играми. Мне кажется, что второй вариант — наиболее целесообразный.

— Старшина Хилько, вы наповал сразили нашего говоруна, — комбат смеялся, смеялись командиры взводов, а батарейцы аж ржали от удовольствия. — Вот уж не погрешил против истины древний философ Эсхил, сказав: «Мудр — кто знает нужное, а не многое!»

— Товарищ капитан‚ — взмолился Серега Бондарев. — Это нечестно и несправедливо взваливать на одного непосильную задачу уничтожения рукотворных гор. Теперь посыплются на меня наказания...

— Успокойся, Бондарев, наш старшина строг, но справедлив. А ты очень увлекающийся человек, от этого все беды. Попридерживай свой язычок, тогда старшина первым признает в тебе одни достоинства. Но, кажется, сержант Сулаквелидзе заканчивает титаническую работу. Ефрейтор Корытков, проверьте глубину.

— Метр и пять сантиметров! — доложил из ямы Корытков. — Перестарался...

Необычные отношения между командирами и подчиненными, так оригинально проявлявшиеся, поразили Забелина, да и не только его — всех новеньких. Капитан Шестопалов как магнит притягивал к себе окружающих. Это не смахивало на какие-то педагогические приемы или искусную рисовку, совсем нет: капитан Шестопалов именно жил такой жизнью, когда даже утренние пробежки для него — потребность: «Размяться утром надо? Надо. Одному скучно, лучше я с ребятами пробегусь». Он и сам был ненамного старше своих батарейцев — всего двадцать шесть лет, и поэтому считал, что его командирский авторитет должен основываться не на одной власти, данной ему армией над полусотней молодых парней в солдатских гимнастерках.

Серега Бондарев как-то заметил меланхолично:

— Да-а... комбат — штучка еще та... Погоди, узнаешь...

Они лежали неподалеку от забора под кустом акации, лениво курили, и мысли у них текли неспешные, навеянные воспоминаниями о доме.

— А словами ошпарит — и закрутишься! — сказал Забелин. — Где только нахватался...

— Хм, нахватался... Он же со своей философией не расстается! Был я посыльным... Так вот, как ни прибежишь к нему — все читает, все читает. А названия у книжек замысловатые, спросонья не выговорищь... Трудный, в общем, человек, — неожиданно заключил он.

— Почему? — удивился Забелин. — Вишь, как его в батарее и полку любят. Молодой еще, а уже капитан.

— Собака тоже любит палку, — буркнул Бондарев, сел, обняв ноги, и ничего шутейного на его лице и в глазах нет — задумался он, положив подбородок на колени.

Забелин впервые видел земляка не в роли записного балагура, а отрешенным от всего, что окружало его повседневно. Словно ожил другой Серега Бондарев, скрывавший под грубоватым зубоскальством чуткую, ранимую душу.

— Он стремится жить, — продолжал размышлять Серега, — по долгу и совести, не для себя, для людей, чтоб в нем самом не завелось червоточинок, чтоб и другие старались по его подобию стать. А это трудно, ох трудно! Жена от комбата уехала... Думаешь, разлюбила? Как бы не так, любит — крепче не бывает. Но в один распрекрасный день заявила она командиру полка: «Сил моих нету с ним жить. Невозможный он человек, Шестопалов, до своего уровня подтягивает, а до него разве достанешь... Солдатам легче — отслужат, и... фью, привет комбату. А мне всю жизнь с ним маяться...» Трагедия... Тяжело переживает комбат, но вида не показывает, бодрится... Сам я раньше не таким был, больше помалкивал, в армии — как прорвало. Понаслушался комбата, кой до чего собственной башкой скумекал. И так меня тянет спорить с ним — удержу нет. Вроде завидую его превосходству... или не согласен с чем-то? Не знаю, не могу понять... Так что, земеля, впрягайся в лямку, без философии у нас в батарее никак нельзя, все увлекаются. Даже старшина принялся за чтение Гельвеция. Я записался в очередь за ним. Сходи-ка в библиотеку и возьми для начала что-нибудь полегче. Почитаешь, почитаешь, и как-то светлее вокруг становится и понятнее — что, почему и зачем живут люди на белом свете...

Библиотекарша, плотненькая миловидная женщина, сняла очки — массивные, в пол-лица, подслеповато щурясь, улыбнулась и переспросила:

— Что-нибудь философское? Вы из батареи капитана Шестопалова?

Забелин утвердительно кивнул головой. Торжествующая библиотекарша развела руками:

— Все разобрали, все!

— Может, поищете? — смущенный Забелин мял в руках пилотку и топтался возле барьерчика.

— Чем же помочь... Постойте, я позвоню в городскую библиотеку и попрошу подобрать вам подходящую книгу!

— Меня не пустят в город...

— А я попрошу мужа — командира вашего дивизиона…

Запросто уладила она с увольнительной. До библиотеки Забелин добежал быстро: располагалась она на тихой узенькой улочке под лесистым холмом. Предложили ему «Избранные диалоги» Платона. Пока старенькая седая заведующая заполняла формуляр, две девушки-библиотекарши у окна смешливо прыскали в ладошки, поглядывая на чудаковатого, по их мнению, солдата. Неловко сунув книгу под мышку, Забелин выбежал из библиотеки, возле крыльца передохнул и побрел назад.

Сейчас Забелину не хотелось возвращаться в часть. Он не спешил, лишь бы чуточку задержать время, когда нужно будет окунаться в четкий распорядок солдатской службы. Тем более сегодня заступать в караул. А книга напоминала о себе, на своих страницах она таила неведомое — как и белый город, по-прежнему незнакомый: Забелин не решался открыть книгу и хотя бы мельком заглянуть в нее. К тому же, словно нарочно, частенько встречались офицеры — ими полон город. Надо следить в оба, чтобы вовремя и по-уставному их приветствовать.

Рядом — озеро, оно проглядывалось между домами, и Забелина неудержимо потянуло туда, к яркой серебристой глади: «На пять минут, быстренько искупаюсь — и в часть». На берегу огляделся — военных не видно, а горожан мало, ведь будний день, они еще на работе. Забелин скинул сапоги и обмундирование, аккуратно сложил его, сверху поместил книгу. Разбежавшись, он плашмя бросился в теплую воду и, вытянувшись и не двигаясь, пошел ко дну; грудью, животом, коленками коснулся вязкого ила. Вода выталкивала на поверхность, но, пока хватало воздуха, Забелин держался внизу — у дна намного прохладнее, наверное, поблизости бьют ключи. Холодные струйки покалывали кожу. Зазвенело в ушах. Забелин уже не мог задерживать дыхание и, резко оттолкнувшись от дна, шумно вынырнул. Охватила его беспричинная радость. Он резвился в воде — безостановочно плавал, нырял; вдосталь наплескавшись, лег на спину и, слегка помогая руками и ногами, тихонько подплыл к берегу. Голова уткнулась в песчаную отмель. Забелин так и остался лежать, зажмурившись от солнечных лучей.

Неожиданно на грудь шлепнулся комочек земли. Забелин открыл глаза, перевернулся на живот. Неподалеку стояла девушка. Она нетерпеливо и призывно махала рукой:

— Помогите, пожалуйста, сладить с надувным матрацем…

Чудеса этого мира продолжались — именно сейчас, в необычный день, встретилась Забелину эта девушка: стройная, гибкая, покрытая бронзовым загаром, она нервно нажимала ногой на насос, схожий с лягушкой. Забелин взял девушку за шелковистые плечи и легонько отодвинул в сторону: «Посмотрим...»

Насос сломался — не работал клапан, и воздух, нагнетаемый в матрац, возвращался назад. Забелин поднял голову и совсем близко увидел глаза девушки, с любопытством заглядывающей через его плечо. Невозможно оторваться от ее лица, и он медленно, по капельке впитывал в себя юный девичий облик. Забелин забыл про все на свете: где он и что он, жил одним желанием — снова и снова любоваться большими и бездонными, как это озеро, черными глазами, слегка приоткрытым — от удивления? — ртом с нежно-алыми губами, мягкими линиями подбородка, носа, бровей и тяжелым пучком волос, стянутых широкой лентой на затылке. Внезапно осипшим голосом он шепотом спросил:

— Тебя как зовут?

— Что? — Девушка откачнулась и от неожиданности тоже тихо ответила: — Таня...

Она быстро совладала с собой и, откинув голову, засмеялась неудержимо, звонко. Забелин радостно заулыбался:

— Матрац мы в один миг — раз, два и в дамках...

Отбросив вышедший из строя насос, он стал надувать ртом: пыхтел и пыжился, покраснев от натуги. Девушка, повеселевшая, сидела на траве и ждала. Вот и последний отсек надут. Забелин проверил — надежно ли закрыты выходные отверстия пробками, и шутливо сказал:

— Прекрасная принцесса, ваше ложе готово. Прошу!

Он кинул надувной матрац на воду. Девушка осторожно вытянулась на нем. Забелин оттолкнул ее от берега и сам бросился в озеро. Он дурачился — подныривал под матрац, всплывал возле самого лица девушки, нарочно шумно отфыркиваясь. Она тоже увлеклась игрой — хватала Забелина за коротко остриженные волосы и толкала вниз. Он сладко замирал, чувствуя на своей голове ее ладонь.

Время остановилось — минуты, часы или вечность прожил сейчас Забелин; он был счастлив. Ожидание любви, упоение жизнью начисто заслонили суровое бытие, в которое ему предстояло вернуться. И когда из близкого гарнизона донеслись тревожные призывы трубы, он не сразу поверил в их реальность: «Зачем, не нужно, я ничего не хочу слышать!» Но труба звала и звала: «Тревога!»

Девушка, уловив перемену в настроении парня, обеспокоенно спросила:

— Что случилось?

— Мне пора... До свидания, Таня...

От злости ничего не видя перед собой, Забелин яростно поплыл к берегу. В ближней раздевалке отжав трусы, он кинулся к обмундированию: гимнастерка, пилотка, брюки, сапоги — все на месте, а книги... книги нет. Сначала он не поверил этому — может, пошутили? Обшарил в траве, заглянул в кусты — пусто. Пока он развлекался в озере, кто-то, проходя мимо, взял книгу.

Забелин проклинал свою телячью радость, пришло отрезвление, а за ним горькое сожаление о том, что этот прекрасный миг упоения жизнью так быстро улетел. Забелин плакал, уткнувшись в землю, плакал безутешно и сладко, жалея себя и свою судьбу, которой в настоящий момент не волен распоряжаться.

Девушка — дитя белого города, на треть состоявшего из военных, конечно, поняла в чем дело, но поняла по-своему. Она привыкла к поклонникам, к их покорности. Однако еще ни разу не видела слез из-за необходимости прервать свидание. Девушку одолело любопытство. Она прилегла рядышком и сказала:

— Ты расстроился? Из-за меня?

Забелин глянул искоса и близко-близко увидел гордо выгнутую шею, капельки воды на покатых плечах. Девушка говорила, говорила:

— Толик, мы с тобой еще обязательно встретимся, правда? Приходи сюда, на озеро, у меня каникулы, приехала отдохнуть к маме с папой...

Молчал Забелин, не веря ее словам. Он понимал — утешает она, не было в девичьем голосе искренности. Но так желалось ему сочувствия — пусть показного, не от души и сердца, а лить по долгу вежливости... Он слушал и слушал ее щебетание, начисто позабыв о тревожном призыве трубы.

Опоздал Забелин. В гарнизоне уже опечатывали двери казарм. Его подобрал начальник штаба полка и отвез на железнодорожную станцию, где полным ходом шла погрузка в эшелоны.

Были долгие и тяжелые маневры. Всякий раз, занимая огневые позиции, батарея зарывалась в землю. Ночью, когда слипаются веки, а спина, руки, ноги гудят от натуги, нелегко выбрасывать лопатой увесистые комья глины с глубины противоатомного окопа для гаубицы. Нет-нет и чертыхнется кто, проклиная бессмысленность каторжной работы, но командир орудия сержант Мурзахметов подобные рассуждения пресекал: «Отставить разговорчики!»

И был ласковый тихий рассвет над рекой. На другом, высоком берегу сначала неслышно выросли зловещие грибы атомных взрывов. Хотя все знали — это имитация, стало как-то неуютно и тревожно. Забелин подтаскивал короткие гильзы, передавал заряжающему Битюкову. Тот досыльником толкал гильзу в казенник, дергал за шнур. Короткий звонкий хлопок, ствол не откатывался назад, как при боевом выстреле. Из балок, с лесных опушек и прямо с берега доносилась стукотня холостых выстрелов, и лениво клубился дымок. Забелин ясно представил себе, что сейчас творилось бы во вражеской обороне, будь все по-настоящему — и атомные взрывы, и артиллерийский обстрел, и разрывы бомб и ракет, которые падали бы с низко пролетающих самолетов и вонзались туда, где притаились обороняющиеся...

Ночные марши на сотни километров по южным степям... От пыли некуда деться — она забивает рот, глаза, складки одежды, а утром скрипит на зубах вместе с кашей, которую раздает из термосов старшина Хилько. Без света крадутся невидимые колонны — посредники с вертолетов контролируют передвижение. С рассветом колонны прятались по балкам и лесным полосам.

Однажды поломался вентилятор мотора. Полк ушел вперед. Дожидаясь ремонтников, ползущих где-то сзади, сержант Мурзахметов горячился, наскакивал на водителя Галушкина: «Ты куда смотрел? Почему полетела лопасть?» Водитель оправдывался, беспомощно разводя руками.

Устранив поломку, бросились догонять полк. Командир орудия торопился успеть к дневке и поэтому изменил маршрут. Обычно колонна стороной обходила населенные пункты. Но сейчас не было другого выхода, на пути — большое село, лежащее в широкой котловине, по дну которой петлял пересохший ручей. Водитель Галушкин сказал сержанту: «Надо долить воды в радиатор... А в ручье наберешь ее с песком и грязью».

Решили заправиться в селе. Над садами, спящими домами, под заборами и на улице застыл влажный утренний туман.

Посреди села обнаружили колодец для скота. Серега Бондарев кинулся к деревянной бадье, висевшей на длинном рычаге-журавле, и с силой толкнул ее вниз. Вода в колодце вкусная и холодная, аж ломит зубы. Все поскидали гимнастерки и плескались, смывая пот и грязь. Сержант Мурзахметов подгонял: «Быстрей, быстрей, нельзя задерживаться!»

Пока умывались, а водитель заправлял радиатор, из переулков и от ближних домов замелькали белые платки женщин, выгонявших скотину в стадо. Сначала несмело приблизились они к машине, молча наблюдали за солдатами. Коровы мычали, шебаршились овцы, звонко хлопал кнут пастуха.

Многие женщины утирали слезы. Старушка, державшая на привязи козу, вздохнула: «Солдатиков с оружием мы с войны не видали».

Разбежались женщины по домам и наносили солдатам снеди — яблок, помидоров, колбасы, яиц, белого круглого хлеба, ведро молока. Упрашивали и силком совали...

Отдалялся колодец, отдалялась безмолвная толпа женщин. Оставались они позади того пути, который еще предстояло одолеть орудийному расчету. Забелин прижимал пышный каравай хлеба, и его тепло проникало через гимнастерку. От печного запаха — сдобного, домашнего — сладко кружилась голова, и почему-то напрягается, каменеет тело, и сердце в готовности немедленно сделать что-то большое и важное.

Усердно ревел двигатель тягача. Пыль вихрилась за задним бортом и оседала на полу, на лицах молчаливых солдат.

А после маневров Забелин в каждое увольнение приходил на берег озера и искал Таню. Он нашел ее. Девушка черпала ладошками воду и брызгала на парня, загоравшего поблизости. Тот вскочил — кряжистый, налитой мускулами атлет, — подхватил гибкое тело девушки и побежал в озеро.

Ничто не всколыхнулось в душе у Забелина — ни зависть, ни ревность. Глядя на беззаботную девушку, он вспомнил об украденной книге и пожалел, что не удалось прочесть ее. Отец написал ему: «Я поспрашивал у знакомых, говорят — нету. А в магазине продавщица засмеялась: «Книжный бум, папаша!»

За эти несколько месяцев Забелин ощутил себя очень необходимой частицей целого, имя которого — армия.

А остальное... все остальное будет! Как выразился капитан Шестопалов, после маневров отправляя Забелина на гауптвахту за опоздание по тревоге: «Кубок жизни был бы сладок до приторности, если бы не попадало в него горьких слез!» Он отложил ручку и спросил: «Сам пойдешь, без сопровождающего?» «Сам», — Забелин взял записку об аресте.

Серега Бондарев поджидал в курилке около казармы. Он вскочил, деловито оправил гимнастерку:

— На сколько расщедрился комбат?

— Четверо суток строгого...

— Везет же людям! — удивился земляк. — Отдохнешь, мозгой пошевелишь... Ведь заворочались мозги-то?

— Шевелятся, — согласился Забелин.

— Ну-у, недаром я тебя в артполк заманил, — Серега Бондарев легонько хлопнул его по плечу: — Потопали на «губу», земеля...