Повесть о неподкупном солдате (об Э. П. Берзине)

Эта комната обычна.

И необычна.

Здесь работает Дзержинский.

Был ли в ЧД человек мягче, добрее?

Был ли в ЧК человек суровей, жестче?

Он, как никто в ЧК, познал важный закон времени— времени, когда не приходилось считаться ни со своими потерями, ни считать трофеи. Это знание дало ему право написать:

«Я постоянно, как солдат, в бою, быть может, последнем».

Но он никогда не терял дороги к людям и поэтому никогда не блуждал в затхлом лабиринте самоощущений.

Он любил людей, как жизнь.

И отдал жизнь за людей.

Он был — Дзержинский.

Спустя двадцать лет о нем вспоминали, когда надо было оправдать неоправданные жестокости.

Между тем он никогда не был жесток.

Суров — да!

Потому что жил в суровое время.

Эта комната обычна и необычна.

…Небольшая, с одним, выходящим во двор, окном.

Прямо против дверей — письменный стол…

Стол — прямо против дверей.

Дзержинский любил смотреть людям в глаза и, чтобы когда распахивались двери кабинета, сразу понять, кто перед ним.

«…Я живу тем, что стоит передо мной, ибо это требует сугубого внимания и бдительности, чтобы одержать победу».

Спустя двадцать лет люди нередко стали ошибаться в людях. Потому что верили одному человеку. А этот человек ошибался… Он был только человеком!

…Этажерка с книгами.

Только теми, которые нужны для работы.

Он не терпел беззакония.

Сурово карал за каждое его проявление.

И имел право сказать:

«Я нахожусь в самом огне борьбы… Но сердце мое в этой борьбе осталось живым, тем же самым, каким было и раньше».

…На этажерке с книгами, в простенькой деревянной рамке — фотография пятилетнего мальчика.

Это сын — Ясик.

У мальчика грустное, задумчивое личико. Простое, открытое, похожее на тысячи, миллионы других.

И, может быть, именно поэтому он так самозабвенно любил сына, детей.

И, может быть, поэтому он так яростно ненавидел врагов революции…

Спустя двадцать лет эти великие чувства стали приписывать только одному человеку. Но тот любил прежде всего самого себя.

…На стене, позади письменного стола, в плюшевой рамке фотография Розы Люксембург.

Их связывала большая дружба.

Дружба людей, поставивших перед собой одну цель. Их разделяли расстояния и время.

И все-таки они всегда были вместе, потому что ценили и уважали друг друга.

Спустя двадцать лет в забвении оказались сотни имен людей, связанных большими идеями, большими делами, большой дружбой, горячими сердцами.

…Под фотографией Розы Люксембург — небольшой плакатик:

«Дорога каждая минута!»

Да, он умел ценить время!

Свое и чужое.

Сколько дней или часов, или минут проживаешь за всю жизнь?

У иных вся жизнь — в бездейственном ожидании. Такие комкают свою жизнь и выбрасывают ее дни, как бумагу, как вечный черновик, за которым так и не приходит беловая рукопись.

Он сразу жил набело!

Говорил в молодости:

«Жизнь даже тогда радостна, когда приходится носить кандалы».

И сразу жил набело!

С самого начала!

Шесть раз в тюрьме! Минуты, часы, дни, месяцы. Годы!

Три раза в ссылке!

Время! Его всегда не хватало. «Все мое время — это одно непрерывное действие».

Поэтому:

«Дорога каждая минута!»

Спустя двадцать лет вхолостую были израсходованы миллионы часов, превратившихся в сроки заключений, в глубочайшие человеческие трагедии.

К счастью, то время ушло. И никогда не вернется! Никогда!

Простая, обычная комната.

В ней работал Дзержинский.

1

Яков Христофорович вошел в кабинет Дзержинского, положил на стол фотографию мужчины лет сорока двух — сорока пяти. Толстые губы плотно сжаты. Большие, навыкате глаза. Лицо спокойное, уверенное.

Феликс Эдмундович внимательно вгляделся в фотографию.

— Так вот он какой, этот грозный Рейли. Примечательное лицо, особенное. Умное? Или хитрое? — задал сам себе вопрос и тут же ответил. — И умное, и хитрое. Скорее так. И еще — подвижное. Легко преображается, меняется. Как у хорошего актера. Легкий грим, накладные борода, усы или брови — и вот уже нет Рейли. Одним словом — твердый орешек. Придется вам с ним повозиться.

— Есть одна идея, Феликс Эдмундович, — произнес Петерс. — Я уже говорил вам, что иностранные дипломаты не прекращают интересоваться красными латышскими стрелками. В последнее время через своих агентов они стараются втянуть в авантюру Эдуарда Берзина — командира легкого артиллерийского дивизиона…

— Берзина? Бородатый, высокий? Знаю! Он мастерски стрелял по Морозовскому особняку.

— Я познакомился с ним на фронте, под Ригой. Оттуда мы вместе пришли в Петроград. Он хотя и беспартийный, но революции предан душой и телом.

Слушая Петерса, Дзержинский встал из-за стола, прошелся по кабинету, потом остановился напротив Якова Христофоровича и с улыбкой заметил:

— Каждый день через ваши руки проходит бездна предательств, лжи, подлостей, а вы…

Эдуард Петрович Берзин. Фото 1928—30 гг.

— А что я? Не вижу ничего зазорного в том, что хорошо отзываюсь о человеке, если он того заслужил.

— И я не вижу, — рассмеялся Дзержинский. — Потому вы и удивительный.

— Обыкновенный.

— Пусть будет так, вечный вы спорщик. Ох, как нам важно сохранять в себе человеческое тепло! Не годится для работы в Чека тот, кто стал черствым.

Он помолчал немного и потом спросил:

— Так что с этим Берзиным? Какая у вас идея?

Петерс подробно рассказал Дзержинскому о встречах Берзина с пастором Тилтинем, о связях последнего с латышскими националистами, с Рейли и Савинковым.

— Через Берзина мы предполагаем подобраться к Рейли и к тем, кто за ним стоит. Возможно, к Локкарту.

— Что ж, идея неплохая, — заметил Дзержинский. — Нам во что бы то ни стало надо узнать, что задумали иностранцы. Мы с вами, Яков Христофорович, будем плохими интернационалистами, плохими большевиками, если не сумеем доказать всему миру, рабочим и крестьянам всех стран, что дипломаты Антанты, международная буржуазия стремятся задушить нашу революцию не только открытой интервенцией, но и диверсиями, ударами в спину. Вы понимаете, это политически очень важно!

— Сделаем, Феликс Эдмундович!

— И, как вы считаете, Берзин справится с этой задачей?

— Поработать придется крепко…

— Поработать кому? Ему или нам?

— И нам и ему.

— Посоветуйтесь с Ксенофонтовым, Фоминым, Лацисом. Такие дела надо решать сообща, — Дзержинский снова помолчал, собираясь с мыслями. — Совсем обнаглели господа дипломаты! Какой мятеж или заговор ни взять — всюду их рука… Савинков, левые эсеры…

— Ярославские события…

— Да, и ярославские, и рыбинские — везде замешаны то англичане, то французы, то американцы…

— А чаще всего — все вместе. — Петерс невесело усмехнулся. — Корни всюду одни…

— И идут они в тихие посольские или консульские особняки. Надо действовать! Действовать, не дожидаясь, пока послы первыми пойдут в атаку. Мы должны навязать им свою волю, а не они нам. Так что торопитесь, готовьте своего бородача.

2

Получив от Рейли известие о том, что вербовка красного латышского командира проходит успешно, Локкарт решил форсировать события. Прежде всего надо было обсудить создавшуюся обстановку с коллегами по дипломатическому корпусу. Разумеется, на первых порах он и не думал посвящать их в свои тактические планы. Но общую стратегическую линию надо было выработать совместно.

Локкарт понимал, что в затеваемую авантюру следует втянуть возможно большее число участников. «Руководить будем мы с Рейли, а отвечать (в случае неудачи, конечно) придется всем», — решил Локкарт и пригласил на совещание в миссию тех из дипломатов, кто хоть в малой степени имел влияние в определенных русских кругах.

Пришел дряхлеющий Де Витт Пуль — американец. Не очень умный, не очень воспитанный, но большой дока во всевозможных финансовых и политических операциях. Он привел с собой Коломатиано — хитрого и многоопытного разведчика, грека русского происхождения. Без него Де Витт Пуль в той сложной обстановке не мог и шага ступить.

Пришел француз Гренар — говорливый и жеманный интриган. Локкарт недолюбливал француза за его постоянную привычку вмешиваться в чужие дела. Свою неприязнь он по инерции распространял и на Вертамона — французского разведчика — хотя тот славился в среде коллег своей храбростью и умением обвести вокруг пальца любого агента (кроме Рейли и Коломатиано, разумеется).

Пришли еще пять-шесть дипломатов, аккредитованных при Советском правительстве. Они нужны были Локкарту для своеобразного фона, на котором он мог бы блистать подобно комете на фоне тусклого неба. Впрочем при необходимости кошельки этих господ, а точнее — казны государств, которых они представляли, могли бы пригодиться.

Сейчас все эти дипломаты сидят за круглым столом в роскошной гостиной английской миссии. Огромная настольная лампа бросает на стол яркий сноп лучей, и, преломляясь в его полированной поверхности, лучи падают на лица гостей причудливыми бликами.

Наблюдателю, случись ему присутствовать на этом секретном совещании, бросилась бы в глаза весьма примечательная деталь: лица дипломатов освещены ярко, лица же и фигуры разведчиков, сидящих за спинами своих начальников, тонут в сумеречном полумраке. Кажется, они здесь и нет их…

Беседа за круглым столом идет неторопливо, в духе соблюдения всех правил дипломатического этикета. Но слова, как известно, даны дипломатам, чтобы скрывать мысли.

На правах хозяина дома разговор начинает Локкарт.

Локкарт (вслух): Господа! Мы собрались здесь для того, чтобы еще и еще раз сказать себе, своим правительствам, своему народу: мы готовы, не щадя сил, вести борьбу против красной опасности, против власти так называемых Советов. Во имя этой священной цели, господа, я призываю вас забыть о территориальных и коммерческих притязаниях наших стран в России, забыть о личных обидах, выгодах или разногласиях, которые, увы, порой случаются между нами. Я призываю вас к единству во имя спасения цивилизации от варваров…

Локкарт (мысленно): Напрасно усмехаетесь, господин Гренар. Вам-то хорошо известно, для чего предназначены такие речи. И не делайте вид, что у вас прекрасное настроение. Я-то знаю: оно испорчено левыми эсерами, их «петушиным восстанием». Кстати, пока вы якшались с этими дилетантами от политики, наш десант высадился в Мурманске. Как вам это нравится? Хе-хе-хе…

Гренар (мысленно): Вижу, Брюс, тебя что-то развеселило. Уж не кажется ли тебе, мой милый, что мы откажемся от русской нефти и от русского угля? Ведь я-то понял, что ты имел в виду, призывая нас отказаться от притязаний. Не выйдет, друг мой! Не выйдет! Левые эсеры, конечно, не та лошадка, на которой можно было бы выиграть весь заезд… Но в Мурманске высадился и наш десант. Мы еще повоюем! Крепко повоюем! И тебе, хитрый шотландец, не удастся выбить меня из седла…

Гренар (вслух): Меня глубоко тронули прочувствованные слова моего друга Локкарта (вежливый поклон в сторону Локкарта), который призвал нас к единству. Временная неудача с левыми эсерами нас не обескуражила, господа! Наоборот — она вселила в нас уверенность, что с большевистским строем можно и должно покончить изнутри. Из-нут-ри! Мы и впредь будем искать и, безусловно, находить внутри этой страны силы, способные заменить у власти красных дикарей! С этого часа, нет, господа, с этой минуты силы, находящиеся в нашем ведении, поступают в общее распоряжение. Что касается средств, то мы готовы субсидировать любое полезное начинание, направленное против Кремля.

Вертамон (мысленно): Мой хозяин умеет подать себя. Ишь, как разошелся! Можно подумать, что за этой говорильней что-нибудь стоит… Кое-какая агентура у нас есть, конечно. Но надежных, людей мало, чертовски мало! Разорившиеся купчики да помещики, беспутное офицерье, шизофреники — разве с ними свергают правительство? Нам бы дюжину-другую настоящих мушкетеров! Боевых, смелых!

Вертамон (вслух): Господа! Буду краток. Наша агентура готова взяться за дело. Она, уже действует в Петрограде, Казани, Рыбинске, здесь — в Москве. Большинство наших агентов — смелые, преданные люди.

Рейли (мысленно): Подонки твои агенты, дружище! И ты это знаешь не хуже меня. Вот мои агенты — совсем другое дело. А латыши? Скоро они, будут у нас в кармане. Тогда посмотрим, кто кого?

Рейли (вслух): Рад доложить вам, господа, что наши ряды непрерывно пополняются активными бойцами. Одна только Москва насчитывает тридцать восемь тысяч офицеров, большинство из которых готово выступить по нашему первому сигналу. Действовать — таково заветное желание каждого из нас!

Де Витт Пуль (вслух): Мне нравится решительность этого молодого человека. Решительность и решительность— вот что нам необходимо в этой стране. Мы — американцы — пришли в вашу Европу для того, чтобы помочь вам добить Вильгельма. Здесь, на Востоке, наши парни научат вас бить большевиков. Я присоединяюсь к мнению господина Локкарта — надо объединиться, чтобы раз и навсегда покончить с большевиками, эсерами и разными там кадетами.

Де Витт Пуль (мысленно): Пока вы здесь болтаете и делаете вид, что русские богатства вас не интересуют, наша эскадра на всех парах мчит во Владивосток хорошенький десантик… Представляю, как разъярится этот чванливый англичанин, какой крик поднимет этот хилый французик, когда узнают, что десант высадился и что меха, золото, лес уплывают из рук их соотечественников… А большевиков действительно надо выбросить из Кремля…

Коломатиано (мысленно, с великой тоской): Господи! Везет же Рейли и Вертамону! Начальство у них, как начальство: один чуть хитрее, другой чуть наглее, В общем-то| жить можно… А мой старик — сущий чурбан? Путает большевиков с эсерами, анархистов с монархистами… Дуб стоеросовый…

Вслух этих мыслей Коломатиано не высказал. Он вообще отличался молчаливостью, чем создал себе славу человека умного, глубокого, хотя в сущности был не столько умен, сколько хитер, изворотлив и злобен.

— Рад, господа, что наши мнения сходятся. Думается, что сегодняшнее совещание было весьма и весьма полезным, — Локкарт помедлил, искоса взглянул на Рейли. — В ближайшие десять дней мы сообщим вам конкретный план действий. План этот в общих чертах готов, но нам необходимо уточнить некоторые детали… Не правда ли_г Сидней?

— Совершенно верно! Добавлю от себя: план крайне смел и со стороны может показаться авантюрой. Но когда авантюра удается, господа, авантюристов называют великими людьми…

Спустя месяц участники совещания клялись и божились, что этой встречи не было.

Спустя десятилетия участники совещания или вообще не вспоминали об этой встрече, или называли ее «чаепитием на английский лад»…

3

После встречи с Савинковым, после обстоятельного разговора с Рейли пастор Тилтинь почувствовал себя уверенней. Он уже не раздумывал, как держать себя с Берзиным, что спрашивать у него, как отвечать на вопросы.

«Надо брать быка за рога», — решил Тилтинь и стал выжидать удобный момент.

Такой момент наступил в яркий воскресный день, когда один из агентов Рейли донес, что Берзин с утра отправился в Сокольники, захватив этюдник. Пастор взгромоздился на велосипед и, обливаясь потом, поехал отыскивать своего подопечного. Он долго трясся по булыжным мостовым, пока не добрался до безлюдной аллеи, где его» поджидал, Аркашка.

Встретились как добрые друзья. Тилтинь посочувствовал Аркашке, увидев огромный синяк, набухший под глазом бывшего налетчика. На что Аркашка, сплевывая сквозь зубы, вяло ответил:

— Блямбу эту мне вчера сам товарищ Релинский приложил. А за что — секрет государственной важности.

Аркашка был страшно доволен, что Тилтинь избавил его от необходимости стоять как попка на солнцепеке и ждать, покуда Берзину не надоест писать свои этюды. Вдобавок Биба получил от пастора велосипед, мгновенно оцененный многоопытным Аркашкой не меньше, как в шесть бутылок первача. Вечером того же дня состоялось чудесное перевоплощение велосипеда в самогон.

Не без труда Тилтинь отыскал Берзина в глухом уголке Сокольнического парка. Было бы глупо, конечно, делать вид, что встретил он Берзина случайно. Поэтому пастор предпочел вовсе не объяснять, каким образом он оказался там, где Эдуард Петрович писал свои этюды.

Вначале разговор зашел о природе. Мельком взглянув на полуготовый этюд, Тилтинь саркастически заметил:

— Не понимаю, что вас привлекает в этой тусклой, мертвой природе?

— Природа не бывает мертвой, пастор. Взгляните на эти гордые сосны. Они кивают друг другу кронами, словно живые существа… Помните? «Сломила буря, бешена и зла, высоких сосен стройные тела»…

— Не люблю Райниса, — поморщился Тилтинь. — Его стихи сеют ненависть между людьми… Однако, что же вам понравилось в этом русском парке?

— Впервые слышу выражение «русский парк», — усмехнулся Берзин. — Разве есть…

— Вы меня отлично поняли, — скривил губы пастор. — Да, есть «русский парк», «русское небо», «русская земля»! И есть «латышская земля», «латышское небо», «латышский парк».

— «Латышская вода», «латышский воздух», и все это вы объединяете понятием «латышский дух» — не так ли?

— Совершенно верно! Впрочем, не об этом я хочу с вами говорить. — Тилтинь разлегся на траве, наблюдая, как Берзин кладет мазки на этюд. — Вы все еще верны своему искусству?

— Почему бы нет? — вопросом на вопрос ответил Берзин.

Он чувствовал, что сейчас последует главный, самый важный вопрос, во имя которого явился сюда этот «знаток души человеческой». Но вопрос оказался неожиданным.

— Слышали, — спросил Тилтинь, заливаясь звонким смехом, — господа большевики объявили в Петрограде неделю свободной любви! Пикантно… хе, хе…

— Не гневите бога, святой отец! — нарочито испуганно воскликнул Берзин. — Помнится, на фронте, под Ригой, я восхищался, слушая ваши молитвы по убиенным солдатушкам. Столько в них было святости, столько небесной благодати. И вдруг…

— Поражены метаморфозой? Увы и ах, сын мой, наше смутное время творит из святого грешника, а из грешника— святого. Примеров тому несть числа… Вот совсем на днях я прочел в большевистском официозе прелюбопытнейшее объявление. И даже выучил его наизусть…

— Как молитву? По ком?

— По прошлому, сын мой, по прошлому. — Тилтинь молитвенно сложил руки и прогнусавил. — «Профессор богословия сельскохозяйственного Воронежского института Тихон Попов извещает своих бывших коллег о снятии сана и вступлении в губернскую организацию большевиков…»— пастор замолк и впился колючими глазами в Берзина. Впрочем он тут же начал хохотать. — Как молитва?

— И вы всерьез верите, что этот человек отрекся от своих убеждений?

— Разные бывают люди, прапорщик. Вот вы, например, не отказались от своих красок, а я…

— Вы изменили лютеранской церкви?

— Нет! Но я стал пастором без паствы. Впрочем, это печальное обстоятельство не помешало мне остаться латышом и любить свою маленькую родину так, как не любит ее никто. — Голос пастора дрогнул.

— Ого! Самомнение у вас…

— Причем тут самомнение! — воскликнул Тилтинь. — Просто я готов пожертвовать всем во имя ее спасения. И хочу спросить вас, прапорщик, готовы ли вы к тому же?

Эдуард Петрович помедлил с ответом, стал не спеша собирать кисти и краски. Потом взглянул на застывшего в настороженной позе пастора.

— Судя по тону, каким задан этот вопрос, вы придаете ему большое значение? Не так ли?

— Так!

— Тогда вот что я вам отвечу: я очень люблю Латвию, скучаю по ней и готов на все, чтобы она была свободной.

— На все?

— Абсолютно!

— Тогда позвольте еще вопрос: согласились бы вы сменить знамя, если бы…

— Если бы?..

— Если бы некая патриотическая организация предложила вам вступить в ее ряды?

— Говорите прямо, Тилтинь! Что вы от меня хотите?

— Хорошо, будем говорить прямо. Наша организация предлагает вам вступить в ее ряды, с тем чтобы вы могли активно бороться за освобождение своей родины.

— Что я должен буду делать?

— Я же сказал — бороться! Активно бороться, — пастор вытер лоб большим клетчатым платком. — Я верю в вашу порядочность, Берзин, и поэтому скажу больше: вам придется повернуть жерла своих орудий против тех, кому вы сейчас служите.

— Против Советской власти?

— Да, против большевистских лидеров: господина Ленина, господина Свердлова, мадам Коллонтай, господина…

— Не утруждайте себя перечислением ненавистных фамилий, пастор. Я вас понял.

— Тем лучше. Добавлю, что помимо чисто морального удовлетворения эта борьба принесет вам немалые материальные, выгоды.

— Какие?

— Ну, скажем, крупную сумму денег… имение в Курземе, виллу в Эдинбурге, чин полковника.

— А вы щедры, господин пастор, — усмехнулся Берзин. — За чужой счет…

— Почему за чужой? — обиделся Тилтинь. — Деньги нашей организации — мои деньги…

— Деньги меня не интересуют, пастор, И если я решу, как вы выразились, сменить знамя, то сделаю это по соображениям нравственным, патриотическим.

— Рад слышать такой ответ. Он доказывает, что мы в вас не ошиблись, — пастор встал, протянул Берзину руку. — Вы истинный сын Латвии, прапорщик.

Берзин пожал руку пастора и, увидев, что Тилтинь собирается уходить, недоуменно повел плечами. Это движение не ускользнуло от цепкого взгляда пастора.

— Вы чем-то недовольны, Берзин?

— Откровенно говоря — да!

— Чем?

— Но ведь мы не договорились о главном, что я должен делать? Практически.

— Напористый вы человек, Берзин. Это мне нравится. Но, к сожалению, дальнейшие переговоры с вами буду вести не я…

— А кто же?

— Не так быстро! Не так быстро! Всему свое время.

— Но должен же я знать, под чье командование поступаю.

— Могу пока сказать одно: человек, с которым вам придется иметь дело, представляет могущественную державу…

— Значит, это будет иностранец?

— Разве это меняет дело?

— Нет, но… Чувствуешь себя уверенней, когда работаешь вместе с соотечественниками.

Пастор покровительственно похлопал Берзина по плечу.

— Нам надо выходить на мировую арену, Берзин. И чем больше у нас будет друзей в Европе и Америке, тем лучше для Латвии… Значит, договорились? На днях вас разыщет наш человек. Он назовет себя Константином. С ним вы будете иметь дело… А сейчас, извините, тороплюсь.

4

Вечером того же воскресного дня Эдуард Петрович решил побывать у Петерса и рассказать ему о встрече с Тилтинем. Берзин был настороже: в последнее время он стал замечать, что за ним следят. Как и следовало ожидать, на первом же от казармы перекрестке за ним увязался «хвост». Берзин пропустил его мимо себя, сделав вид, что торгуется с мальчишкой-беспризорником из-за пачки махорки, быстро скрылся в подъезде огромного мрачного дома и через двор вышел на соседнюю улицу. К счастью, тут подвернулся извозчик, который и доставил Эдуарда Петровича в центр Москвы.

Петерс молча, не прерывая, выслушал Эдуарда Петровича и справился только, когда должна произойти встреча с Константином.

— Не знаю. Тилтинь сказал, что в ближайшие]дни.

— Ну а кто такой Константин, он тебе не сказал?

— Нет.

— Не хочу тебя пугать, но «Константин» — кличка Рейли. Один из опытнейших и хитрейших шпионов Англии. Хорошенько запомни его лицо. Возможно, он гримируется…

Петерс снял телефонную трубку:

— Кабинет Феликса Эдмундовича, пожалуйста… Петерс говорит. У меня сейчас находится товарищ Берзин… Да, встреча с пастором состоялась… Зайти? Хорошо. — Он повесил трубку. — Пойдем к Дзержинскому. Коротко доложишь Феликсу Эдмундовичу о разговоре с Тилтинем… Подумаем, как действовать дальше.

— Хорошо. — Берзин встал, одернул гимнастерку, пригладил волосы.

Дзержинский также молча, не перебивая, выслушал Эдуарда Петровича и, окинув взглядом его высокую, ладную фигуру, неожиданно спросил:

— Силенок хватит? Нагрузку вам предстоит нести большую.

— На здоровье не жалуюсь, Феликс Эдмундович. А вот справлюсь ли — не знаю.

— Сомнения ваши понимаю. Но чекистами не рождаются, а становятся. И если скажете «нет», мы поймем и это. Не так ли, Яков Христофорович?

— Правильно. Но он не скажет «нет». Не тот человек.

— Тем лучше. — Дзержинский' прошелся по кабинету. — Но предупредить я вас все же хочу — работа предстоит трудная. На вас мы возлагаем большой груз и большие надежды… Наши города кишат подпольными белогвардейскими организациями. Нам надо знать, где они скрываются, какие у них связи, как взаимодействуют.

Дзержинский снова прошелся по кабинету. Потом придвинул стул вплотную к Эдуарду Петровичу, положил ему на колено длинную сухую ладонь.

— У нас есть все основания предполагать, что пастор Тилтинь сделал вам предложение от имени английской политической миссии, которую возглавляет Локкарт. По имеющимся в Чека сведениям, этой миссией готовится крупный заговор против Советской власти. Он явится составной частью целой серии заговоров, которую мы условно называем «Заговором послов». Говорю вам это для того, Цтобы вы были в курсе дела.

— Понятно.

— Так вот. Вы должны проникнуть в самое сердце, в самое логово врагов революции. Ваша задача — возможно подробнее узнать о планах дипломатов. Какими силами и средствами, когда и как они предполагают нанести нам удар. Не сегодня-завтра встретитесь с Константином — Рейли. Будьте начеку! От этой встречи зависит, заслужите ли вы доверие господ дипломатов. Но и бояться не надо… Смелость города берет! Держите себя с достоинством. Не давайте легкомысленных обещаний. Ну, а об остальном договоритесь с Яковом Христофоровичем. Желаю вам успеха!

5

Он неторопливо прошел Лубянку, посидел на скамье возле памятника Первопечатнику… Потом снова шагал по улицам, замечая и не замечая, что делается вокруг: поток спешащих, плохо одетых людей, лотошников со скудной снедью, объявления на дверях булочных — «Сегодня хлеба не будет. Детям ¹/₄ фунта», отряды, красноармейцев, афишные тумбы — «Ф. Шаляпин в роли Бориса Годунова», «Вечер поэзии», «Концерт фортепьянной музыки. Бетховен, Лист, Брамс»… И снова — лотки торговцев с картофельными лепешками, стук деревянных подметок по тротуару.

Из головы не выходили слова Дзержинского. Он вспоминал их, вдумываясь, оценивая и с каждой минутой все больше и больше понимая, какую огромную ответственность возложили на него. Он не задавал себе традиционного вопроса: справлюсь ли? Потому что еще не видел конца безбрежного поля, поля боя, по которому предстояло пройти. Но и позже, когда это поле открылось перед ним во всю ширь, когда дух захватило от его безбрежности, полной смертельной опасности, он не остановился в сомнении.

Много лет спустя, когда неумолимое время посеребрило его голову, он также без сомнений шел по избранному пути — большевика, солдата революции. Убежденность! Убежденность в правоте своего дела помогла ему строить новую Вишеру, открывать золото Колымы. Эта же убежденность не сломила его духа в стужу 1937/38 года.

Он шел по московским улицам, готовя себя к бою. Возле Малого театра группа «бывших» чинила мостовую.

— Че гляделки вылупил? — окликнула его одна из «бывших», мясистая деваха с синюшным лицом. — Подсобляй!

Шел по Неглинной к Кузнецкому мосту. Мальчишки-газетчики кричали:

— Измена командующего Муравьева!

— Муравьев бежал из Казани в Симбирск!

— Ставрополь взят Красной Армией!

На углу Кузнецкого к Берзину подошел бородатый, тщедушного вида крестьянин. Сняв шапку, спросил:

— Скажи ты мне, мил человек, где бы Ленина найти?

— А зачем тебе товарищ Ленин? — отведя в сторону мужичка, спросил Эдуард Петрович.

— Да видишь — такое дело… Мужики наши послали поспрошать кое о чем, — крестьянин замялся. — В обчем, дело сурьезное.

Эдуард Петрович рассказал, как дойти до Кремля, посоветовал крестьянину обратиться к Малькову. Долго стоял, наблюдая, как сутулая спина крестьянина мелькала среди прохожих, и почему-то вспомнил монаха, который приходил к нему в Петрограде жаловаться на кровопийцу-купца. Пытался вспомнить имя монаха, но так и не вспомнил — уж очень оно мудреное было.

К великой правде пробудился народ! Сколько их — мужиков, рабочих — приходили в Советы, в Чека, в Кремль, к Ильичу, высказывая заветные думы, печали и радости. Сколько вражеских козней предотвратили эти никому неизвестные люди, имя которым — Народ! В сущности и он — Эдуард Берзин — был одним из таких Людей, пробужденных Революцией.

Он шел и шел по Неглинной, всем существом своим ощущая кипевшую вокруг жизнь, впитывая в себя ее детали: сутолоку тротуаров, цоканье копыт по мостовой, бездонную синеву неба, усталый шепот пропыленной листвы. Он подходил уже к Трубной площади, намереваясь свернуть к Страстному монастырю, чтобы по Тверской спуститься к Охотному ряду и через Красную площадь, мимо милого сердцу Василия Блаженного пройти в Замоскворечье…

Однако намерениям этим в тот день не суждено было осуществиться.

Каким-то подсознательным чувством Эдуард Петрович вдруг ощутил за спиной чей-то взгляд. Подумал было: «хвост», но внезапный, легкий, как будто случайный толчок в плечо заставил его быстро обернуться. Мимо, совсем близко, проходил человек в кожанке. Эдуард Петрович не успел разглядеть его лица, но явственно услышал негромкие слова:

— Идите за мной! Я — Константин!

Эдуард Петрович невольно замедлил шаг — настолько неожиданной была эта встреча. Но быстро взял себя в руки и перешел на другую сторону улицы за Константином. Заметив, что тот вошел в распахнутые настежь двери кафе «Трамбле», Эдуард Петрович последовал за ним.

Народу в кафе было немного, и Берзин сразу же увидел за одним из столиков Константина. Заметив Берзина, он встал и громко, на весь зал воскликнул:

— Боже мой! Кого я вижу! Эдуард Петрович! — он встал, сделал несколько шагов навстречу. — Сколько лет, сколько зим!

Словом, это была встреча старых, давно не видавшихся людей. Константин — Рейли разыграл ее мастерски. Эдуарду Петровичу ничего не оставалось, как подыгрывать. Потом они долго сидели, молча разглядывая друг друга, словно потрясенные этой нежданной встречей.

Эдуард Петрович ожидал увидеть человека сухого, подтянутого, до приторности вежливого, хитрого… А перед ним сидел веселый, разговорчивый, даже несколько грубоватый мужчина с помятой физиономией. Эдакий завсегдатай дешевых пивных и прокуренных бильярдных. «Маркер— не маркер, шулер — не шулер. Игрок!» — подумал Эдуард Петрович.

А Рейли, оглядев высокую складную фигуру Берзина, его сухое, усталое лицо, мгновенно определил: «Службист! Честен, простодушен». И еще подумал, что такой человек должен понравиться Локкарту…

Вначале разговор шел ни о чем: так беседуют малознакомые люди. Рейли задавал пустые, ничего не значащие вопросы, Берзин отвечал безразлично, выжидая, когда же собеседник кончит «пристрелку» и пустит в ход «главный калибр».

— Вы — художники — странный народ, — говорил Рейли. — Вы все время пытаетесь доказать толпе, что по духу, по мыслям стоите выше нее, и в то же время даете себя топтать испачканными в навозе сапогами. Что это? Христианское непротивление злу или приверженность к стадности?

— Все мы только люди, и ничто человеческое нам не чуждо.

— Я так и знал, что вы ответите этим афоризмом, — невесело усмехнулся Рейли. — Это афоризм слабых. А слабых бьют, Эдуард Петрович.

— Или топчут сапогами?

— Это одно и то же… И что же, вы и после войны будете продолжать заниматься живописью?

— Так далеко я не заглядываю.

— И правильно делаете! — Рейли искоса взглянул на Берзина, подумал: «Почва подготовлена, надо сеять». — Лично я предпочитаю жить сегодняшним днем. Но, сознаюсь, иногда в мою голову забредают и мысли о будущем. Ведь каждый завтрашний день начинается уже сегодня, не правда ли?

— К сожалению, это так.

— Да, да! К сожалению! Увы! — Рейли вздохнул и словно бы нехотя продолжал. — Мне передавали, что вы рветесь на фронт. Это верно.

— Да.

— А если бы вам предложили воевать на другом фронте— без окопов, землянок, грохота орудий…

— Мне было сделано такое предложение, — Берзин почувствовал, как у него внезапно пересохло в горле, и, чтобы выиграть время, медленно отпил глоток вина, горького, вязкого. — Я ответил, что…

— Что подумаете. Ну и как, надумали?

— Да! Но я должен знать…

— Круг своих обязанностей?! О! Он не будет слишком обширным. — Рейли придвинулся вплотную к собеседнику. — Во-первых, перетянуть на свою сторону возможно большее число латышских стрелков. Для этого вам придется не только говорить со своими солдатушками, но и принимать более энергичные меры.

— Например…

— Ну, например, добиться, чтобы им сократили довольствие— хлеб, крупу, табак и все прочее.

— Но стрелки и без того питаются очень худо.

— А будут еще хуже! — жестко сказал Рейли. — Это прочистит им мозги. Ведь путь к сердцу солдата лежит через желудок! Голодные стрелки лютой ненавистью возненавидят господ большевиков. Не так ли?

— Допустим.

— Во-вторых, — Рейли сделал паузу, прикидывая в уме, как сформулировать второе задание, которому он придавал очень, очень большое значение. — Вам придется подумать над тем, как заставить командование дивизии перебросить два латышских полка в Вологду… Само собой разумеется, эти полки должны быть верны нам. Нам! Понимаете? В Вологде они объявят о своей солидарности с союзниками по Антанте.

Готовясь к встрече с Берзиным, Рейли хорошо продумал план разговора. Он хотел прощупать собеседника со всех сторон: ведь Тилтинь мог и ошибиться в этом человеке, а это было бы равносильно катастрофе. Второе «задание» предназначалось для того, чтобы определить, всерьез ли думает латышский командир связать свою судьбу, судьбу своих товарищей по оружию с союзниками. Конечно же, Рейли прекрасно знал, что не во власти Берзина помочь переводу крупного воинского подразделения из одного города в другой. И если, думал Рейли, вдруг окажется, что Берзин согласится выполнить это «задание», то значит бородатый латыш или пустобрех, или подослан чекистами.

В свою очередь и Эдуард Петрович не мог не понять, что это задание дается неспроста. В первое мгновение он опешил: неужели опытный разведчик, который сейчас сидит перед ним, не понимает всей абсурдности этой затеи? Уж кто-кто, а Рейли доджен знать: намекни он, Берзин, командованию дивизии о желательности перевода двух полков в Вологду, как сразу же дотошные штабисты заинтересуются — зачем, да почему эту идею предлагает командир дивизиона… Словом, последствия могут быть весьма серьезные… Очевидно, промелькнуло в голове у Берзина, Рейли хочет испытать его этим неосуществимым проектом… И он ответил Рейли так, как ответил бы на его месте любой разумный командир:

— Меня удивляет это задание. Напомню вам — я командир дивизиона, но не дивизии… Хотя вряд ли даже командир дивизии единовластно способен осуществить такую переброску…

— Я понял вас, господин Берзин, — безразличным током ответил Рейли. — Но в будущем, я надеюсь, мы вернемся к этому, плану?

— Поживем — увидим, — улыбнулся Берзин.

«А он умнее и… хитрее, чем я предполагал, — подумал Рейли. — И все-таки… Все-таки, дружище, я тебе устрою еще одну проверку. Не сейчас, нет… Хватит с тебя на сегодня и одного орешка. Ты его раскусил удачно. Следующий будет потверже…» И он стал говорить о том, что необходимо в самое ближайшее время найти типографию, где можно будет печатать воззвания к населению, организовать общество, объединяющее всех недовольных большевиками латышей.

— Надо, — говорил Рейли, — чтобы вокруг нас создалась крепкая, спаянная группа офицеров, готовая по первому вашему знаку выступить против большевиков. Мы понимаем, что эта работа потребует немалых расходов, и готовы взять их на себя.

— Вы хотите меня подкупить? — не сдержался Эдуард Петрович. — В таком случае я прекращаю переговоры…

— Ив мыслях не держал такого, — поспешил успокоить его Рейли. — Просто я знаю, что без денег вам не обойтись… Не вам лично, конечно, а вашей организации.

«Черт возьми! — подумал Эдуард Петрович. — Почему бы мне не вырвать из их пасти солидную сумму? В конце концов деньги-то народные! И поступят в распоряжение народной власти…»

— Разрешите мне подумать над вашим предложением? Надо посоветоваться с товарищами.

— Разумно! Очень разумно! — одобрительно закивал головой Рейли. — Я вижу, что мы с вами сработаемся. А теперь, — Рейли допил остаток вина, поморщился, — нам надо расстаться. Через два дня, в четыре часа я, жду вас по следующему адресу: Хлебный переулок, 19, квартира 24. Записывать не надо. Телефон: 28–83. Спросите господина Константина. — Он встал. Поднялся и Берзин.

— Рад был тебя видеть, дружище! — воскликнул Рейли. — Не забывай фронтового товарища — пиши!

— Прощай! Прощай! — в тон ему ответил Эдуард Петрович, пожимая протянутую руку.

Позднее Рейли вспоминал, что эта встреча оставила в его душе какой-то неприятный осадок. «Мне все время казалось, что я разговаривал с чекистом. Ни внешность, ни манера держать себя и вести беседу даже отдаленно не напоминали мне обычного перебежчика… Жаль, что я не утвердился в этом первом впечатлении».

6

— Мне кажется, это чекист! Явный чекист! — говорил Рейли Локкарту в тот же вечер. — Он умен, выдержан, если хотите — честен. Такие не изменяют присяге…

— Полноте, — успокаивал его Локкарт. — У вас, Сидней, просто пошаливают нервы.

— Я доверяю своим чувствам, Брюс. Они еще никогда меня не подводили.

Рейли шагал по огромному, устланному пушистым ковром кабинету Локкарта, курил одну папиросу за другой.

— Нам надо устроить ему генеральную проверку. Такую, чтобы быть уверенным до конца.

— Так устройте! Что вам мешает? Вы же мастер на подобные штучки, — усмехнулся Локкарт. — Но сначала дайте мне взглянуть на латыша. — Локкарт громко рассмеялся. — Как говорят русские: ум хорошо, а два лучше.

— Я вам отвечу нашей английской поговоркой, Брюс: у мула столько доброты на морде, что для задних ног ничего не остается.

«Если он действительно чекист, — размышлял Рейли, — то о нашем разговоре в кафе он обязан доложить своему начальству. Получить инструкции, советы — в таких случаях это принято… Что ж, проверим…»

И агентура Рейли установила усиленную слежку за Берзиным. Контролировались каждый его шаг, каждая встреча, каждый разговор… Но ни с кем из чекистов и даже непосредственных командиров бородатый латыш не встречался. Все эти полтора дня он провел за городом, где обучал московских рабочих стрельбе из орудий. Ночь же спокойно спал в своей каморке…

Все-таки сомнения Рейли не рассеялись…

7

Через день на глухой московской окраине в безлюдном тупичке нашли избитого, в бессознательном состоянии Берзина. Его подобрал милицейский патруль и доставил в больницу на Басманной.

Три долгих дня и три ночи приходил в себя Эдуард Петрович. И все это время он непрестанно стремился вскочить с кровати и бежать…

— Двадцать восемь — восемьдесят три… Двадцать восемь — восемьдесят… — повторял он один и тот же набор цифр.

Молоденькая медицинская сестра только вздыхала, глядя, как мучается, томится этот огромный бородатый латыш. Врач же, сухонький старичок в старомодном пенсне, сердито супил брови и спрашивал:

— Вы хоть дали сдачи? Нокаутировали хотя бы одного?

Вначале Берзин слабо улыбался и молчал. Дня через два врач получил на свой вопрос ясный, но неожиданный ответ:

— Двух придушил, третьего утопил в собственной крови, а четвертый в ужасе выбросился из окна. Сам, без посторонней помощи.

— Из-за чего же разыгрались такие страсти-мордасти? — делая вид, что верит Берзину, спросил врач.

— Из-за бабы, конечно, — без запинки врал Эдуард Петрович. — Цыганка! За нее и голову отдать не жалко…

Вскоре дело пошло на поправку. И вот однажды в больничный двор въехала тюремная машина и забрала Берзина на виду у больных. Все были уверены, что бородатый латыш действительно опасный преступник.

А в машине сидел Петерс. Он молча пожал руку Эдуарду Петровичу и всю дорогу до Лубянки сосредоточенно глядел в маленькое, зарешеченное окошко. Яков Христофорович понимал, что избиение Берзина — дело рук Рейли. Ни капли не сомневаясь в том, что Эдуард Петрович выдержал это жестокое испытание — иначе его бы не было в живых — Петерс все эти дни спрашивал самого себя: «Как бы поступил я, окажись на месте Берзина? Плюнул бы врагам в глаза? Или схватился бы с ними в единоборстве? Но о каком единоборстве может идти речь, когда их пять-шесть человек, а я один? И все-таки я бы боролся и придумал бы что-нибудь такое… Что-нибудь такое… А что?»

Берзин же ехал в машине и улыбался. Взволнованное чувство одержанной победы не покидало его в эти дни. Оно особенно возросло, когда медсестра принесла ему записку: «Молодец! Мы верим в ваши силы. Константин»,

Они верили! Значит — он победил! Значит — операция не сорвалась, как он предполагал в самом начале схватки.

Яков Христофорович распахнул окно кабинета и повернулся к стоявшему в дверях Берзину.

— Проходи! Садись! — он вгляделся в осунувшееся лицо Эдуарда Петровича, участливо заметил. — Похудел, сильно похудел. А теперь рассказывай, драчун, что ты там натворил.

Коротко рассказав о встрече с Рейли в кафе «Трамбле», Берзин стал вспоминать, что же произошло на следующий день вечером.

А случилось вот что.

Он шел по Мясницкой, намереваясь побывать в школе живописи у Абрама Ефимовича Архипова, о котором много слышал. Школа находилась возле Мясницких ворот, и Берзин был уже недалеко от, нее, когда к нему подошли три патрульных.

— Ваши документы, товарищ!

Берзин протянул удостоверение.

— Вам придется с нами пройти, — по-латышски сказал старший патрульный. — Не беспокойтесь, товарищ командир, много времени это не займет.

По дороге ему объяснили, что примерно час назад задержали подозрительного субъекта, который выдал себя за командира роты одного из латышских полков.

— Вы нам очень поможете, если опознаете этого человека. Сдается, никакой он не красный командир, а белогвардейский шпион.

По дороге Эдуард Петрович даже не подумал, что сопровождавшие его стрелки могут оказаться не красноармейцами, а людьми Рейли. Но он понял это сразу, как только «патруль» привел его в мрачный полуразвалившийся дом где-то возле Сретенских ворот. И поняв, что попал в руки врагов, он как-то сразу оцепенел.

— Вначале они расспрашивали, кто я да откуда, — рассказывал Берзин. — Ну а потом пустили в ход кулаки. Сознаюсь, на первых порах — дал сдачи… А затем… Они связали меня и били, пустили в ход резиновые шланги.

— Чего же они хотели?

— Сознавайся, говорили, за сколько продал Советскую власть акулам империализма.

— Ну а ты как?

— Ясно как: не продавал, мол, и весь сказ… Под утро они меня развязали и бросили. Сами ушли. Сколько лежал — не помню. Очнулся — светает. Увидел на столе телефон… полевой телефон. Нарочно, гады, поставили, чтобы я мог позвонить в Чека и выдать себя. Добрался я до него, крутанул ручку и слышу нежный-нежный голосок телефонной барышни. Веришь, Яков Христофорович, от этого голоска у меня… В общем, чуть не расплакался… Говорю ей номер, а она твердит одно: громче, товарищ, я вас не слышу… А у меня и голос пропал. Кое-как все же дозвонился… Константину, то бишь Рейли. Двадцать восемь — восемьдесят три… А он спросонок не понимает, что мне от него надо.

— Ну! Ну! — Яков Христофорович весь подался вперед.

— Я ему: так, мол, и так — нас предали. Спасайте, как говорится, женщин и детей, а я продержусь.

— Молодец! Мо-ло-дец! Ты понимаешь, какую штуку ты выкинул? Это же просто замечательно! — Яков Христофорович звонко рассмеялся. Теперь они в тебя поверили!.. Навсегда поверили! Понимаешь?

Беседа их длилась долго. Изредка Петерс подходил к телефону, отдавал распоряжения, спрашивал, отвечал на вопросы.

Эдуард Петрович рассказал, как ранним утром в комнату, где сидел он взаперти, снова ворвались «патрульные», ни слова не говоря, ни о чем не спрашивая, опять избили его. Потом завязали глаза, кинули в крытую повозку и долго возили по булыжным мостовым… Потом выбросили. Он лежал, вслушиваясь в наступившую вдруг тишину. Болела голова, ноги, живот. Потом его подобрали свои.

Уходя от Петерса, Эдуард Петрович вспомнил, что, лежа на больничной койке, приготовил чекистам «сюрприз». Он расстегнул китель и из внутреннего кармана достал листок бумаги. На нем был изображен худощавый человек с большими, навыкате глазами и чувственным ртом.

— Кто это? — спросил Петерс, всматриваясь в рисунок. — Нет, нет! Не говори! Я где-то видел это лицо… Сейчас вспомню… Сейчас… Ага! Вспомнил!

Он подошел к столу, выдвинул один из ящиков, достал фотографию. Положил ее рядом с рисунком Берзина и рассмеялся.

— А знаешь? Похож! Здорово похож твой Константин на Сиднея Джорджа Рейли!

И он опять рассмеялся.

8

Локкарт был взбешен. Он крупными шагами мерил свой кабинет и, не глядя на вытянувшегося перед ним Рейли, говорил:

— Мы назначаем свидание! Мы продумываем все детали этой встречи! А вы, не считаясь ни с кем, учиняете расправу над человеком, который шел нам навстречу! Самовольно!

— Но мы же договорились — проверку надо…

— Молчать! Кто вам дал право самовольничать?

Кто, я вас спрашиваю? Вы представляете, что натворили? Мы собираемся на конфиденциальное совещание, а… Нет, это просто уму непостижимо!..

Потом гнев его утих. Ведь даже за самой свирепой бурей следует штиль…

Потом он молча слушал Рейли.

Потом скрепя сердце согласился, что Сидней, пожалуй, прав…

А потом признал, что такая проверка была уместна…

Потом подтвердил, что она была устроена своевременно…

Потом назначили новую деловую встречу на самом высоком уровне.

Берзина своевременно известил Тилтинь…

Локкарт снова дружески улыбался Сиднею.

Рейли же внушил себе, что первое впечатление о человеке иногда бывает обманчивым, и Берзин…

…Гости приходили поодиночке. Стряхивали со шляп и пальто дождевые капли, приводили себя в порядок возле огромного, во всю стену прихожей, зеркала и с выжидательными стандартными улыбками заходили в гостиную. Здесь их встречал хозяин — Роберт Гамильтон Брюс Локкарт.

Роль хозяйки дома выполняла Дагмара — кареокая, хрупкая. Она одинаково мило улыбалась всем входившим и глубоким грудным голосом произносила по-русски:

— Добро пожаловать!

Локкарт же сухо, по-деловому здоровался со своими коллегами по дипломатическому корпусу и перебрасывался с ними фразами об «отвратительном московском дожде».

Гости понимали, что предстоит серьезный разговор, и, подражая хозяину, держались официально. И только американец Де Витт Пуль попытался было начать с Дагмарой легкий флирт, но, встретив вежливый отпор, нахохлился и замолчал.

Обед начался, когда в квартире появился последний гость — французский консул Гренар. Ему отвели место в дальнем конце стола, между Рейли и Коломатиано, чем француз был в душе возмущен. «Мир катится в пропасть, — думал Гренар. — Любовница шпиона в роли хозяйки дома, шпионы — гости, а сам хозяин… Брюс, Брюс! Как ты низко пал!»

Первая половина обеда прошла вяло. Каждый — и Гренар, и Де Витт Пуль, и французский разведчик Вертамон, и, разумеется, Локкарт — додумывали то, что не успели додумать перед обедом.

Гренар представлял, какой провал ожидает Локкарта, если операция с латышами, о которой ему доложил Вертамон, окончится тем же, чем кончился мятеж левых эсеров. «Тот мелкий козырь в моих руках большевики побили более крупным. Закономерно! К счастью, в Париже хорошо понимают законы игры и к моей неудаче с левыми эсерами — отнеслись снисходительно. Другое дело Брюс… Он бросает на стол крупную карту… Что, если большевики побьют и ее? Не завидую тебе, Роберт! Отнюдь нет!»

Де Витт Пуль загадал: если латыш, с которым их обещал познакомить Локкарт, окажется брюнетом — дело выгорит, если же блондином — надо складывать чемодан и мирно доживать свои дни в Техасе.

Вертамон с завистью думал о том, что Сиднею Рейли, как всегда, повезло: отыскал какого-то латыша и делает на нем свою карьеру.

Коломатиано смачно жевал и в перерывах между глотками вина искоса поглядывал на своего шефа Де Витт Пуля. «Глуп! Глуп, как пробка! Разве с таким хозяином сделаешь настоящий бизнес? Сидней Рейли! «Эсти-1», «второй Лоуренс!» Хе, хе! Как-то тебе удастся выкрутиться?..»

Рейли с тревогой думал о том, как поведет себя Берзин. Понравится ли он этим видавшим виды господам? Уж кто-кто, а Рейли знал, как много значит для них авантажность, умение держаться. «Не перестарались ли мои ребята? Чего доброго, явится с фонарем под глазом — тогда все пропало… Сорвется или не сорвется задуманная мной операция? Если сорвется, то…» И Рейли стал на ходу придумывать возможные пути отступления.

Тщеславие и зависть, коварство и лицемерие, хитрость и фарисейство — все эти низменные человеческие качества, в разной степени присущие каждому из сидевших за обеденным столом, цементировались лютой ненавистью к большевикам, к молодой республике. Каждый из обедающих уже давно обдумал, какой жирный кусок! можно будет урвать для себя, для «своей горячо любимой родины»^ если заговор послов принесет долгожданное избавление от красной опасности.

Будто угадывая настроение гостей, Локкарт глухим голосом произнес:

— Господа! Мне кажется, что наступил момент, когда мы сможем перейти от слов к делу. Политическая обстановка складывается так, что петля на шее большевиков затягивается все туже и туже. Рад напомнить вам, господа, что сегодня американские и японские войска высадились во Владивостоке.

— Наши парни зададут перцу этим большевикам, — не совсем вежливо перебил Локкарта Де Витт Пуль, но> осекся, уловив предостерегающий взгляд Коломатиано.

— Англо-французские соединения успешно продвигаются на севере, — продолжал Локкарт, сделав вид, что не расслышал реплики американца, — Каждый из нас не сомневается, что координированная оккупация русских территорий сокрушит большевистскую власть. Однако я глубоко уверен, господа, и, надеюсь, вы разделяете мою уверенность в том, что без взрыва изнутри с властью красных покончить будет нелегко. Мятеж левых эсеров, к сожалению, не принес желаемых результатов, и теперь мы должны действовать более осмотрительно… В предварительных беседах я излагал свой план захвата власти здесь, в Москве. Рад, что он получил ваше полное одобрение. Теперь настало время действовать. Через несколько минут я смогу вас познакомить с человеком, который передаст нам ключи от Кремля.

Локкарт встал и жестом пригласил гостей перейти в кабинет. Оставшись на минутку наедине с Рейли, он коротко спросил:

— Где ваш латыш?

— Он ждет в будуаре. Прикажете ввести?

— Да! И представьте его поторжественней…

Оказавшись в будуаре, куда привела его Дагмара, Эдуард Петрович внимательно оглядел комнату и поморщился. Он не любил вот таких зализанных, без души, комнат.

Присев на мягкий пуф, Берзин настороженно прислушивался к голосам, гулко доносившимся из другого конца квартиры. Как долго тянется время, будто на фронте, перед атакой… Там хоть товарищи рядом, а здесь — один. Сам с собой наедине… Только бы взять первый рубеж…

Но вот распахнулась скрытая цветастыми обоями дверь и вошел Рейли.

— Простите, что заставил вас ждать, полковник, — Рейли слегка улыбнулся. — Вы позволите вас называть полковником?

— Прапорщика, да к тому же бывшего — полковником? Не много ли?

— Там, — Рейли кивнул в сторону кабинета, — сидят чиновники, для которых высокий чин — это надежный вексель…

— В таком случае произведите меня в генералы, — попробовал пошутить Берзин.

— Со временем, господин полковник! Со временем вы будете и генералом. — Рейли сказал это очень серьезно, и Берзин почувствовал, как капли холодного пота выступили у него на лбу.

— Господа! — голосом хорошо тренированного дворецкого возвестил Рейли, появляясь на пороге кабинета. — Позвольте вам представить полковника Эдуарда Берзина— нашего искреннего друга и союзника!

Одну за другой пожимал Эдуард Петрович протягиваемые ему руки: сухую, холодную — Локкарта, горячую, чуть-чуть дрожащую — Гренара, липкую, мягкую — Де Витт Пуля… Потом его пригласили сесть в кресло, нарочно поставленное так, чтобы яркий свет большой настольной лампы освещал его лицо. Впрочем, Эдуард Петрович лишь короткое время позволил рассматривать себя: встал и бесцеремонно передвинул лампу в дальний конец стола. Дипломаты и разведчики по достоинству оценили его поступок: этот человек не привык стесняться, поставил себя наравне со всеми. Хорошо!

На правах хозяина первым заговорил Локкарт. Очень сдержанно, но не без лести он приветствовал нового союзника и выразил уверенность, что «талант и мужество полковника Берзина послужат освобождению многострадальной России». Потом он сказал, что на сегодняшнем совещании не предполагается вырабатывать какого-то конкретного плана действий. Мы, сказал Локкарт, собрались просто для того, чтобы познакомиться друг с другом…

К удивлению присутствующих, Берзин не стал дожидаться конца этой речи. Он не совсем вежливо перебил господина посла — извинившись, конечно, — и сказал, что время не терпит, что отсрочки и проволочки — не в его характере.

— Насколько я вас понял, господа, вы хотите, чтобы я и мои соотечественники перешли на вашу сторону и ликвидировали Советы. От себя лично и от многих своих товарищей по оружию я дал на это согласие. Но нам нужно договориться по целому ряду принципиальных вопросов.

— Что это за вопросы, полковник? Мне импонирует ваша напористость, и я рад, что…

— Вопросы такие: первый — судьба Латвии. Второй: какие соединения, кроме латышских, участвуют в этой… этой…

— Операции, — подсказал Рейли.

— Совершенно верно, операции. И третий, последний вопрос: что получат мои стрелки?

Такой оборот обескуражил послов и вызвал легкую улыбку у разведчиков.

— Этот парень мне положительно нравится, — шепнул Вертамон своему соседу Коломатиано. — Увидишь, он потрясет кошельки наших хозяев…

— Прошу дать мне ответы на эти вопросы немедленно, — продолжал Берзин. — Я должен объяснить своим людям, на что они идут.

— Мы понимаем вашу озабоченность, господин полковник, — начал Локкарт, поднимаясь с кресла. — Мы рады также, что вы с такой прямотой, по-военному ставите перед нами волнующие вас вопросы. Позвольте мне, господа, ответить на них? — присутствующие дружно закивали. — Итак, о судьбе Латвии. Отвечу прямо, без обиняков: в случае, если ваши стрелки помогут освободить Россию от большевистской тирании, мы гарантируем вашей родине избавление от немецкой оккупации и политическое самоопределение. Вас это устраивает?

— Вполне! Но я прошу выдать мне письменное подтверждение ваших слов!

— Хорошо. Будет сделано. Второе: какие соединения действуют вместе с вами? В Москве находятся тридцать восемь тысяч бывших царских офицеров. Они — наши и ваши верные союзники. Совместный план действий вам доложит господин Константин. Последнее: старшие командиры за участие в деле получают по сто тысяч рублей, средние — по пятьдесят, рядовые по две тысячи рублей каждый. Вы удовлетворены?

— Да. Но…

— Он боится продешевить, — насмешливо бросил Де Витт Пуль. — И правильно делает!

— Господин Локкарт! — Берзин встал. — Я прошу вас оградить меня от иронических замечаний этого господина! Мы идем с вами на очень опасную операцию, и подобного рода слова оскорбляют меня и моих товарищей.

— Но господин Де Витт Пуль пошутил, — вмешался Гренар. — Такой уж у него характер.

— Неуместная шутка! Я уже говорил господину Константину: лично меня деньги не интересуют.

— Не сомневаюсь в этом, — Локкарт понимающе кивнул головой. — Но для дела… Я имею в виду ваших подчиненных, которые выступят вместе с нами…

Берзин некоторое время помедлил, потом решительно произнес:

— Для дела деньги понадобятся. И немало!

— Вот и чудесно! — улыбнулся Локкарт. — Очень рад, что мы так быстро пришли к взаимному согласию. — Он сделал широкий жест рукой. — Господа! Вы позволите мне от вашего имени предложить полковнику Берзину пост военного министра в будущем правительстве Латвии?

— Разумеется! Конечно же! — послышалось со всех сторон.

Берзин встал, щелкнул каблуками и деловитым тоном произнес:

— Я рад, господа, что под руководством таких могучих союзников могу служить своей маленькой Латвии. Очень хочу надеяться, что наше сотрудничество принесет ощутимые плоды нашим странам. — Он снова щелкнул каблуками. — А теперь, господа, позвольте мне вас покинуть. Служба!

Проводив Берзина, Локкарт вернулся в кабинет.

— Что скажете, господа? Каков, а?

— Деловит! Очень деловит! — Гренар поморщился. — Но!.. Не делаем ли мы опрометчивого шага?

— Беспокойство мистера Гренара правомерно… — Де Витт Пуль вопросительно взглянул на Коломатиано и, увидев, как тот слегка наклонил голову, продолжил: — Очень правомерно. Нам надо проверить этого полковника в деле.

— Мы его уже проверили, — Локкарт сделал успокаивающий жест. — Мы провели его через самое жестокое испытание.

— Какое, если не секрет? — спросил Вертамон.

— Испытание смертью…

Спускаясь с Берзиным по лестнице, Рейли доверительно положил ему руку на плечо.

— Надеюсь, мы с вами будем друзьями, полковник? — Он вкрадчиво улыбнулся и продолжил — Вы держали себя как настоящий солдат.

— О чем вы? Не понимаю.

— Ну, разумеется, о сегодняшней встрече, — усмехнулся Рейли.

9

Тилтинь ожидал Берзина у Троицких ворот Кремля. Заметив привязанного к ограде серого в яблоках коня и, узнав в нем Орлика командира дивизиона, пастор справедливо решил, что рано или поздно сюда явится и сам хозяин. Ждать пришлось довольно долго, и пастор успел несколько раз неторопливо пройтись туда-сюда по аллеям Александровского сада. Аллеи были безлюдны, и Тилтиню ничто не мешало размышлять. Мнительный, недоверчивый, пастор в последние дни все чаще и чаще возвращался к мысли о том, что его теперешние хозяева не очень-то торопятся выполнить свое обещание относительно эмиграции в Англию. Рейли, когда пастор однажды намекнул ему, что не мешало бы, мол, расплатиться по векселю, только недоуменно пожал плечами. Локкарт же вообще не подпускал Тилтиня к себе.

Было уже почти темно, когда пастор увидел Берзина. Пока Эдуард Петрович подтягивал подпругу, пастор успел ему шепнуть:

— У меня для вас срочное задание. Встретимся на углу Тверской и Охотного ряда.

Поручив Орлика Заулу, Эдуард Петрович отправился на свидание с Тилтинем. Пастор встретил его необыкновенно приветливо и передал распоряжение Рейли: немедленно явиться в ресторан…

— Ни в какой ресторан не пойду! — оборвал его Берзин. — Господин Константин, очевидно, хочет, чтобы меня засекли в его обществе? За мной и так, кажется, следят…

— Чепуха! Зайдем с черного хода. В отдельный кабинет. Господин Константин имеет сообщить вам нечто очень важное. — Тилтинь заискивающе взглянул на Берзина. — Вы, Эдуард Петрович, не знаете себе цену! Я слышал, как превозносил вас Рей… Константин!

Предположение Берзина подтвердилось: в ресторанном кабинете Рейли не оказалось. Он; сидел в общем зале, лениво цедил вино и негромко разговаривал с красивой, стройной брюнеткой лет двадцати пяти. При появлении Эдуарда Петровича Рейли встал, сделал несколько шагов навстречу.

— С нетерпением жду вас, — сказал Рейли и подвел Берзина к даме. — Позвольте вам представить, Елена Николаевна, нашего друга, полковника Берзина Эдуарда Петровича. Прошу, как говорится, любить и жаловать своего будущего квартиранта. — И шепотом добавил — Мы подыскали для вас конспиративную квартиру. Это хозяйка.

Елена Николаевна протянула Берзину руку, украшенную браслетами и кольцами, мило улыбнулась:

— Давно мечтала познакомиться с вами, полковник. Надеюсь, мое гнездышко вам понравится…

— Квартира очень удобна, — все так же шепотом пояснил Рейли. — Два выхода. Из окон просматривается вся улица… Да и хозяйка, — он слегка коснулся плеча Берзина, — если не ошибаюсь, в вашем вкусе. Ведь латыши любят брюнеток…

Елена Николаевна окинула Берзина долгим, оценивающим взглядом и отметила про себя, что латышский командир, видимо-, принадлежит к тому сорту людей, которых она называла «скучными». Они не поддаются обаянию женских чар и на первое место в жизни выдвигают дела. Скучные мужские дела. Во всяком случае, решила Елена Николаевна, надо попробовать приручить «великана»… Впрочем это решение было подсказано ей Рейли. В форме самого категорического приказа.

— Я слышала, вы рижанин? — глубоким грудным голосом произнесла Елена Николаевна. — Когда-то я бывала в этом чудном городе. Его называют жемчужиной Прибалтики? Не так ли?

— Да, Рига красивый город, — сдержанно ответил Эдуард Петрович, не представляя, как держать себя с этой обворожительной женщиной. Ясно было, что Рейли приставил ее к нему не только в качестве квартирной хозяйки.

— Наш друг не отличается разговорчивостью, — сказал Рейли и, обратившись к пастору, попросил — Господин Тилтинь, займите, пожалуйста, даму, пока мы обсудим кое-какие дела.

Тилтинь с готовностью согласился и принялся рассказывать Елене Николаевне о… Впрочем, о чем говорили между собой бывший (пастор и бывшая приближенная «двора» Григория Распутина, не так уж интересно.

Рейли вплотную придвинулся к Берзину и негромко сказал:

— У ножки вашего стула лежит портфель. В нем семьсот тысяч рублей. Извините, что сумму не удалось округлить до миллиона…

— Финансовый кризис? — поинтересовался Берзин.

— Нет! Извечная русская неорганизованность. Мои агенты собирают деньги у богатеев в обмен на чеки лондонского банка. Дают в общем-то охотно… Но масса всяких препон… Объясняй, разъясняй каждому.

— Кому предназначены эти деньги?

— Вашим людям. В первую очередь офицерам.

— Хорошо. Отчет об их расходовании я представлю…

— Никаких отчетов! — Рейли поморщился. — Мы полностью вам доверяем. И потом, чем меньше бумажек будет в нашем деле, тем лучше… Конечно, я имею в виду не те бумажки, что лежат под вашим стулом. Их может быть и побольше. Не так ли?

— Вы любите деньги? — спросил Берзин.

— Нет! Они никогда не играли решающей роли в моей жизни. Но я не люблю, если их нет. Когда вы сможете представить мне преданных нам офицеров? Дело не терпит, сами понимаете…

— Думаю, что дней через пять-шесть я дам вам полный список…

— Список? Мне нужен не список, а живые люди. С каждым из них я познакомлюсь сам.

— Хорошо. Пусть будет так. Ровно через неделю я приведу к вам своих людей. Где мы назначим встречу?

— На вашей новой квартире. — Рейли наполнил бокалы. — Елена Николаевна! Господин пастор! Полковник! Я поднимаю тост за успех нашего дела, за вас, господин полковник!

Потом пили за Елену Николаевну, за Рейли, за Тилтиня, снова за Берзина, опять за Елену Николаевну. Рейли наливал и наливал в рюмки.

На эстраду вдруг взобрался лохматый человек в потертом пиджаке, из-под которого выглядывала грязная тельняшка. На щеках его яркой краской были намалеваны бубновый и пиковый тузы. Размахивая длинными ручищами, лохматый начал читать стихи:

Его не слушали. Лохматый неистово бил себя в цыплячью грудь и, наконец, сошел с эстрады, сам себе аплодируя.

В затуманенном мозгу Эдуарда Петровича билась одна и та же мысль: не болтать! Слушать! Только слушать! Не болтать! Тилтинь незрячими глазами смотрел на происходящее: крепкий коньяк явно ударил ему в голову. Елена Николаевна смеялась к месту и не к месту, но в какую-то минуту, бросив на нее короткий взгляд, Эдуард Петрович увидел неожиданно холодный, даже жесткий блеск совершенно трезвых глаз. «Вот так штука! Пьет наравне со всеми и…» — пронеслось в голове.

Рейли сыпал анекдотами, и сам первый смеялся своим шуткам.

— Никогда не думал, что латыш перепьет ирландца, — с пьяной настойчивостью повторял он одну и ту же фразу.

Внезапно шум в зале стих. В дверях, выставив длинные маузеры, стояло пятеро.

— Всем оставаться на местах! Деньги, часы и прочую драгоценную мелочь — на стол! — сильно грассируя, скомандовал высокий, щегольски одетый грабитель, очевидно главарь. — Пожалуйста, руки вверх! Мои друзья быстро избавят вас от ненужных вещей, и вы сможете продолжать веселье! Начнем!

Кто-то взвизгнул. Кто-то выругался.

— Просим не шуметь!

Один из налетчиков сдернул со стола скатерть, расстелил на полу в центре зала.

— Прошу подходить по одному и выкладывать все. Предупреждаем — в заключение будет обыск, — провозгласил главарь.

У скатерти сразу образовалась очередь. Летели на белый квадрат пухлые бумажники, часы, кольца, запонки. Один за другим обходил столики главарь. Вежливо раскланиваясь, взимал «дань» с посетителей.

С напряженным вниманием следил за ним Берзин. Как только начался «обыск», он с замиранием сердца вдруг вспомнил, что в левом кармане гимнастерки лежит листок картона, который, попадись он на глаза главарю или Рейли, одним махом разрушил бы так долго и тщательно готовящуюся операцию. Сколько раз Эдуард Петрович клялся себе без нужды не носить с собой этот шершавый листок картона, на котором каллиграфической прописью было выведено, что его владелец имеет право беспрепятственного входа в здание ВЧК. Надо же такому случиться: именно сегодня утром он заходил к Петерсону, чтобы оставить пропуск, но не застал его. И вот…

«Что делать? Начнут выворачивать карманы — обнаружат пропуск и тогда… Что же делать? Как только этот клыщ подойдет к столику, запущу в него бутылкой, а там — будь что будет». С трудом сохраняя спокойствие, Эдуард Петрович не сводил глаз с налетчика. А тот невозмутимо, будто выполняя обыденную, давно надоевшую работу, обшаривал карманы сидевших за столиками. Вот он застыл в нетерпеливом ожидании, пока толстый, лоснящийся господин мусолил во рту палец и, морщась, стаскивал с него массивное обручальное кольцо.

Потом главарь налетчиков подошел к столу, где сидели Берзин, Рейли, Тилтинь и Елена Николаевна. Берзин протянул руку к бутылке, но Рейли, видимо, поняв его намерение, ухватился за горлышко раньше и, опрокинув содержимое в бокал, протянул его налетчику:

— Выпьем за храбрых мужчин!

Налетчик принял бокал, улыбнулся Елене Николаевне:

— И очаровательных женщин! — он одним духом осушил бокал и как ни в чем не бывало спросил: — Вы приготовили драгоценности? Прошу!

Рейли протянул налетчику какой-то документ. Тот прочел его, вернул с поклоном Рейли.

— Ничем не могу помочь, господин Массино. С Турцией мы находимся в состоянии войны, поэтому разрешите взять трофеи, — он искоса взглянул на Елену Николаевну. Казалось, что налетчик не устоит перед очарованием этой женщины. Но это было только секундное колебание. Он протянул руку. — Кольца, браслет! Колье!

Елена Николаевна привычным движением сняла браслет, кольца и, кинув их на стол, застыла с презрительным выражением лица.

— Колье! Прошу вас колье!

Резким взмахом руки Елена Николаевна сорвала с шеи колье и швырнула его в лицо грабителю.

— Бери! Падаль!

— Без эксцессов, мадам! Мы тоже люди! Замечу — вежливые люди!

Эдуард Петрович увидел, как колье, упав на паркет, проскользнуло к стоявшему на полу портфелю с деньгами. «Жирный кусок отхватят бандиты!» — подумал Берзин. Но, нагнувшись за колье, налетчик не обратил внимания на потертый портфель. «Сейчас начнет шарить по карманам, — решил Эдуард Петрович, — тогда…» Но ему не пришлось ни биться с налетчиками врукопашную, ни откупаться от них немудрящим солдатским «богатством»— старенькими часами и остатками командирского жалованья. Взвесив на руке крупный аметист, заключенный в тонкую золотую оправу, налетчик двинулся к следующему столику, видимо, решив, что получил достаточно с этих четверых.

Налет кончился так же внезапно, как начался. Захватив связанную скатерть, грабители исчезли. Кто-то пытался организовать преследование, кто-то кричал, что во всем виноваты большевики… Елена Николаевна молча пила коньяк. Тилтинь дремал. Рейли смеялся:

— Ловко работают, черти! Знаете, полковник, я не сомневаюсь, что через некоторое время деньги этих молодчиков поступят к вам.

— Я не совсем понимаю…

— Что тут не понять? У налетчиков — корпорация. И действует она под эгидой московских купцов. Мы же черпаем денежки именно у этих толстосумов. Вот и получается — метаморфоза.

— Мне от этой метаморфозы ничуть не легче, — глухо проговорила Елена Николаевна. — Кольца, браслет — пустяк. А вот колье, — она вздохнула, закрыла глаза, — колье охраняло меня в этом долгом и нудном пути, именуемом жизнью.

Пить уже не хотелось, но они пили, вскоре забыв и о налете, и о драгоценностях, и о том, что привело их в этот ночной ресторан.

Где и когда он расстался со своими спутниками, Эдуард Петрович не помнил. Смутно ему виделась пролетка извозчика, на которой ехали по необыкновенно гулким улицам, мелькали чьи-то искаженные в жуткой гримасе лица., Где-то в подсознании, не переставая, билась все та же мысль: молчать, молчать, молчать! Слушать, слушать, слушать…

И он кое-что услышал.

Фамилию — Вертамон…

Название станции — Митино…

А что на этой станции?

— Что?

Фамилия: Коломатиано…

На станции — эшелон с золотом…

Вертамон — французский разведчик…

Вологда…

Почему — Вологда?

Коломатиано — американец… Нет, грек…

А в Вологде — восстание… готовится…

Главное — не забыть всех этих слов! Вбить их в голову!

Навсегда вбить и не забыть! Каждое — важно. Каждое— нужно запомнить! За-пом-нить!

Нить! Нить!

Какая нить?

Нить — это все вместе, а конец ее здесь, в моих руках…

В руках — портфель…

Зачем мне портфель?

У меня никогда не было портфеля! Никогда в жизни! Даже в школу я ходил с папкой. Клеенчатой, черной…

А портфель?

Чей?

Рейли дал мне его! Портфель!

Вспомнил — деньги. Много денег!

Их надо передать Петерсу.

Или Петерсону?

Ясно — надо передать!

И не забыть, что услышал!..

10

Шальной ночной ветер гонял по московским улицам мусор. Качались на ветру растревоженные тусклые фонари.

Пусты глазницы окон.

Лишь в некоторых — свет.

У одного из таких освещенных окон стоял матрос. Слушал, как нестройные голоса выводили один и тот же тягучий куплет:

Прослушал раз, другой. Не выдержала матросская душа:

— Эй! Контрики! Кончай скулить!

Окно захлопнулось. На какое-то время замерла ночная улица. Матрос сделал несколько шагов и вдруг…

С противоположной стороны улицы раздался пронзительный свист. Матрос резко обернулся, схватился за кобуру маузера и увидел, как напряженно, с пьяной сосредоточенностью в два пальца свистит высокий бородатый солдат. Он стоял под фонарем. У ног — потрепанный портфель.

— Ты что, сдурел? — крикнул матрос и на всякий случай перешел улицу. — Хватит, говорю! Так-то вот. — Матрос принюхался. — Глотнул лишку? — он снова принюхался. — Дух непонятный. Сивуха? Нет! И на денатурку непохоже…

— Мар… Мартини, — с трудом выдавил из себя бородатый.

— Ого! Сподобился, выходит! — завистливо произнес матрос. — Где это ты, браток?

Берзин вялым жестом указал куда-то в темноту.

— А топаешь куда? Может, помочь?

— Нет, я сам, — сказал Берзин и нетвердой походкой отправился прочь.

Матрос посмотрел ему вслед и вдруг заметил забытый портфель. Схватил его, догнал Берзина.

— Имущество оставил! «Мартини»…

Берзин на какой-то миг пришел в себя, остолбенело посмотрел на матроса. Затем схватил портфель и крепко прижал его к груди. Этот жест не ускользнул от матроса.

— Ишь ты! Вещички-то, видать, ценные, — пристально всматриваясь в лицо Берзина, со злостью сказал он. — Хапнул? Вижу, вижу, что ты за птица! «Скучно жить»… Уюта требуют, а сами… Ух, гнида! Задавил бы тебя!

До сознания Берзина начала доходить ругань матроса. Чего доброго арестует, сведет куда-нибудь. «Портфель» получит огласку…

Нет, нельзя! Надо избежать этого. А он кто — матрос? Анархист, наверно! Черт его поставил тут на дороге.

— Анархия — мать порядка? — негромко, зондируя почву, произнес Берзин.

— Анархия, говоришь? Мать порядка? — рассвирепел матрос. — Вы гады, бандюги, паразиты… — И тут последовала такая ругань…

Где, в каких закоулках памяти хранил матрос этот цветистый набор слов? По мере того, как распалялся матрос, все шире и шире улыбался Берзин. Плутоватопьяная улыбка его наконец остановила щедрый поток ругани.

— Чего щеришься? — недоуменно бросил матрос.

— Здо… здорово! — восхищенно произнес Берзин и, широко распахнув руки, попытался обнять матроса. — Большевик! Свой!

Матрос на всякий случай отступил на шаг.

— Ты это брось! Брось, говорю! Я-то большевик. А вот ты…

— Латыш я! Ла-тыш!

Это слово произвело на матроса магическое действие. Лицо его потеплело. Он придвинулся к Берзину и, все еще не веря, спросил:

— А не врешь?

— Не вру!

— Вот что! Ты мне что-нибудь по-своему, по-латышски, брякни.

— Лудзу! — восторженно крикнул Берзин. — Лай дзиво Октобра социалистиска революция!

— Революция? Это я понимаю! Это на всех языках: одинаково — революция! Здорово!

— Ре-во-лю-ция! — кричит Берзин.

11

Вот так, вдвоем, они и ввалились в квартиру Карла Петерсона. Видавший и не такие виды комиссар только усмехался в усы, глядя, как Берзин страшно деловито принялся убирать со стола солонку, стаканы, пузатый чайник. Стоявший в дверях матрос подмигнул Петерсону:

— Сейчас начнет закуску вы…

И не договорил, вытаращив глаза. Пришел черед и Петерсону удивиться: раскрыв портфель, Берзин вытряхнул из него на стол огромную кучу денег.

— Вот, пожалуйста… Прошу получить, — с пьяной старательностью выговаривая слова, произнес Берзин. — Все сполна… До копейки…

Петерсон сразу понял, откуда деньги. Но вида не подал. Зато матрос просто остолбенел.

— Эх-ма! За всю жизнь столько деньжищ не видывал.

Только теперь Петерсон сообразил, что матрос, в сущности, не должен был ни видеть этих денег, ни знать, откуда они попали на этот стол.

— Я — комиссар латышской дивизии. А вы кто? — спросил Петерсон. — Предъявите документы.

— Свой он! Свой! Большевик! — Берзин жадными глотками пил воду из чайника.

Петерсон проверил документы матроса.

— Вижу — большевик. Прошу вас, товарищ Никаноров, об этом случае никому ни слова! Деньги эти казенные, принадлежат народу, революции, — и, нахмурив брови, добавил — Спасибо, что помогли довести забулдыгу. Мало ли что могло; случиться.

— Да какой он забулдыга? Хватил лишку — с кем не бывает…

— С ним, — Петерсон кивнул в сторону Берзина, — не должно быть. Утром я ему задам перцу! Что он вам говорил по дороге?

— Много говорил.

— Много? — Петерсон нахмурился. — Жалкий болтун! Судить такого по всей строгости революционного времени!..

— Да вы не сомневайтесь, товарищ комиссар, — успокоил его Никаноров. — Ничего такого, — он подчеркнул последнее слово, — он мне не говорил. Всю дорогу стихи читал.

— Стихи! — повеселел Петерсон. — Пушкина? Лермонтова?

— Райниса я де… декла… Тьфу! — Берзин снова принялся пить из чайника. — Не выговаривается!

— Райниса? По-латышски? — Петерсон раскатисто захохотал. — И вы, товарищ Никаноров, поняли?

— А как же! Хорошие стихи! Правильные! Про революцию.

Потом матрос ушел. Петерсон проводил его до лестницы, еще раз поблагодарил и, возвратившись в комнату, увидел, как громоздкий Берзин пытался улечься на составленные стулья. Стулья разъезжались, и Эдуард Петрович с грохотом валился на пол, чтобы тут же встать и снова лечь на неподатливое ложе.

— Хорош! Ничего не скажешь! — Петерсон постелил ему на диване, сел рядом.

— Двое… двое — на одного! Споили, гады! Рейли и эта… как ее… Елиза… нет… Елена Николаевна. Прекрасная Елена!

— Какая еще Елена?

— Красивая гадина! Шлюха! Я, говорит, с самим Распутиным спала. Теперь латыша запо… заполучила. Только, скажу… я тебе… комиссар… ничего она… Ну да ладно… Завтра расскажу… Я все, все запомнил… Все!

И заснул, как будто провалился в черную, бездонную пропасть.

А Петерсон долго сидел рядом и думал о том, что встают и будут вставать на пути безмятежно спящего сейчас Берзина призраки прошлого, облаченные в дипломатические фраки и кургузые поддевки спекулянтов, в офицерские френчи и меховые манто.

Петерсон вспомнил, как два дня назад к нему пришел Берзин. Свою взволнованность он пытался прикрыть нарочито шутливым тоном. Петерсон как раз заканчивал телефонный разговор с Петерсом, который просил поддержать Эдуарда Петровича в его нелегком деле, по возможности освободить от текущих забот по дивизиону. Петерсон повесил трубку и, чувствуя некоторое смущение от того, что речь шла о человеке, который стоял перед ним, сделал вид, что занят просмотром бумаг, разбросанных по столу.

— Заходи, заходи! Рассказывай…

— О чем рассказывать? — бодро проговорил Эдуард Петрович и уселся напротив комиссара.

— Вот чадушка! — Петерсон отложил бумаги в сторону. — Ведь это ты ко мне пришел — тебе и рассказывать. Как настроение, как…

— А про погоду можно? — с иронией спросил Берзин.

— Можно и про погоду. — Петерсон словно не понял иронии.

— Ну, тогда не буду… Я лучше тебе про деньги расскажу…

— Давай, давай!

Берзин заглянул в глаза комиссара — лучистые, с веселыми искорками.

— Скажи, Карл, ты когда-нибудь миллион видел?

— Миллион? Нет, не видел… Два — видел, — Петерсон явно подыгрывал Берзину.

— Где? — с живым участием спросил Берзин.

— Во сне. Лет пятнадцать назад. А что?

Игра начинала нравиться и Берзину. Он сделал озабоченное лицо:

— Да вот, понимаешь, какая штука… Хотел я тебе миллион рублей предложить… Золотом, конечно, — он притворился расстроенным. — Да раз ты два миллиона видел, то не знаю, как и быть…

— А ты предлагай, предлагай! — сдерживая улыбку, попросил Петерсон.

— Может, мало — миллион?

— Два — лучше. А три — так и вовсе будет в самый раз.

— Три? — удивился Берзин. — Это ты хватанул лишку! Хотя, если вдуматься, за целую дивизию и три не жалко… Дивизия-то какая! Молодец к молодцу! Ребята — орлы! Верно? — Берзин встал, прошелся по комнате. — Продадим, значит, латышскую дивизию за три миллиона? Полтора тебе, полтора мне. Идет!

— Нет! — Петерсон решил «поторговаться». — Два мне, один тебе.

Берзин сокрушенно вздохнул:

— Жадность, Карл, это самое отвратительное человеческое качество. Так и в Библии сказано… Полтора миллиона тебе, полтора мне. Больше никак не могу. Самому деньги нужны. По рукам?

— Ладно, черт с тобой! Только деньги вперед.

Так закончилось шутливое вступление к серьезному разговору. Разговору, во время которого Берзин четко и подробно рассказал о своей беседе с дипломатами. «Этот человек — прирожденный чекист», — подумал тогда Петерсон.

…Утром Берзин ничуть не обиделся, когда Карл Андреевич как следует всыпал ему за вчерашнее. Сказал только, что чертовски трудно было перепить ирландца, но что в следующий раз он постарается уклониться от таких питейных соревнований. Петерсон уловил в этих словах не формальное оправдание или извинение, а решимость действовать иным путем.

Приехал Петерс, и Берзин неторопливо, не упуская деталей, рассказал о вечере в ресторане, «визите» налетчиков. (Петерс о нем знал из ночной оперативной сводки, знал он и о том, что под утро главаря налетчиков — Геннадия Рыхлина, известного под именем барона Брамбеуса — арестовали и доставили в ВЧК.) Потом объяснил, какие задания получил от Рейли.

— Через неделю мне надо представить ему командиров воинских подразделений, перешедших на сторону англо-французов.

— Списки командиров? — уточнил Петерс.

— Нет, так сказать, в натуральном виде.

— Хорошо! Мы подберем тебе людей. Проинструктируешь их сам. Что еще?

— Узнать, какие части охраняют золотой запас на станции… Вот черт, забыл!..

— Митино? — подсказал Петерс.

— Совершенно точно — Митино.

— Зачем это нужно?

— Пока не знаю. Предполагаю — хотят подкупить охрану.

— Ясно.

— И еще. Пьяный Рейли бахвалился, что вместе с ним в Москве работают, как он выразился, «зубры» французской и американской разведок. Я будто бы видел их на совещании в миссии…

— Ты их действительно видел? — поинтересовался Петерсон.

— Не… не знаю. Может быть. Ведь фамилий своих они мне не называли.

— А Рейли назвал?

— Да! Американец Коломатиано.

— Мы о нем знаем. Имеет документы на имя Серповского Сергея Константиновича. Правая рука Де Витт Пуля. Опасный тип. Кого еще назвал Рейли?

— Француза Вертамона. Его специальность — диверсии. Постойте, постойте! В какой связи он его называл. — Берзин задумался. — Ага! Взрывы на железных дорогах… Вокруг Москвы… Чтобы отрезать пути подвоза продовольствия…

— А Коломатиано? Его обязанность?

— Кажется, экономическая разведка. Но надо уточнить.

— Сделай это осторожно.

— Само собой… Теперь вот что: они сняли для меня конспиративную квартиру…

— Адрес!

— Сейчас вспомню… Грибоедовский переулок, дом пять, — перед глазами Берзина промелькнула картина, как он спрашивает у женщины адрес. Грибоедовский, пять… А квартира? Что она ответила? Ничего! Нет, нет! Она назвала и… Нет, не назвала, а показала, точнее — замахала у него перед лицом растопыренной ладонью… — Квартира тоже пять! Вспомнил!.. Зовут Еленой Николаевной.

— А какое отношение она имеет к Распутину? — спросил Петерсон и, увидев, что Эдуард Петрович не понял его вопроса, уточнил. — Вчера ты говорил, что она хвалилась, будто спала с Григорием Распутиным…

— Возможно, — согласился Берзин. — Очень возможно. Это на нее похоже.

— Фамилия женщины известна? — спросил Петерс.

— Нет. Просто — Елена Николаевна. Вот пока и все. Петерс сложил блокнот, в который записывал сообщения Берзина.

— Начало неплохое. Уясни себе одно, Эдуард! Существует крупная контрреволюционная организация, и чем глубже ты врастешь в нее — тем лучше. У нас есть сведения, что Рейли, Вертамон, Коломатиано имеют разветвленную сеть агентов в среде офицерства. Эту сеть мы должны узнать и обезвредить. И еще одно — офицерство крайне неоднородно. Одни пошли против нас из-за лютой ненависти. Другие — по глупости, мальчишеству. Третьи — колеблются. Вот их-то и пытаются перетащить на свою сторону Рейли и компания… Нельзя допускать этого! Понимаешь? Ведь речь идет не только о том, что в стане врагов станет десятком или сотней офицеров больше или меньше. Надо бороться за каждого человека! Вот почему нам очень важно обезвредить агентуру Рейли.

Петерс замолчал, подошел к сидевшему на диване Берзину, сел рядом.

— Говори, чем тебе помочь? Я уже просил комиссара, — он кивнул в сторону Петерсона, — освободить тебя от текущих дел в дивизионе. Может, еще надо…

— Нет! Пока все в порядке, — Берзин замялся. — Вот только…

— Ну, ну, говори, — подбодрил его Яков Христофорович.

— Чуть было не влип вчера… С пропуском. Налетели эти бандюги. Обыск… А у меня в кармане — пропуск в ВЧК…

— Мд-аа! Случай неприятный, что и говорить. Но, думаю, он научит тебя и в крупном деле не забывать о мелочах… Кстати, не забудьте, когда будем подбирать командиров для представления Рейли, распределить роли, чтоб комар носу не подточил. А теперь, — он протянул руку Берзину, — будь здоров. Отдыхай!..

12

Но отдыхать в этот день Берзину не пришлось.

Часа через два, после того как он вернулся в казарму, его позвали к телефону. Хрипловатый, простуженный голос, в котором он с трудом узнал голос Рейли, попросил его немедленно явиться в кафе «Трамбле».

Повесив трубку, Эдуард Петрович сразу подумал, что Рейли каким-то путем узнал о его сегодняшней встрече с Петерсом, и вот теперь… Глупости! Откуда он мог узнать… Нервы сдают… А может быть, вчера ночью нас выследили, а утром видели, как в тот же дом пришел Петерс…

Хлебнув горячего морковного чаю, Эдуард Петрович немного успокоился. На всякий случай, доложил Петерсону, что отправляется в «Трамбле», долго и старательно чистил сапоги… И все-таки где-то в глубине души щемила неосознанная тревога.

Рейли с первого взгляда заметил, что Берзин «не в себе».

— Что с вами, полковник? — был его первый вопрос. — Неприятности?

— А как вы думали? Всю ночь бражничать — это, я вам скажу, нешуточное дело. Утром явился в казарму— сразу вызывают к комиссару. — Берзин на всякий случай решил не скрывать, что был у Петерсона. — Ну и началось святое причастие. Где был да с кем? Что делал? На какие шиши пил? В общем — нудь!

— Обошлось?

— Да как вам сказать… Обещал упечь под домашний арест…

— Не ко времени, не ко времени, — Рейли был явно раздосадован. — Сейчас вы нам очень нужны. Обстановка изменилась, — он налил бокал вина, спросил: — Пить, конечно, не будете?

— Ни, ни!

— Понимаю. А я вот опрокину рюмочку. Голова кругом идет.

Рейли наклонился над столиком, глухо заговорил:

— Сегодня утром я, как и вы, получил нахлобучку. Не знаю, что там случилось у Локкарта, но он был ужасно зол… Хотя зачем я вам это рассказываю?.. В общем, я получил команду действовать немедленно. Локкарт вбил себе в голову, что местом проводимой нами операции должен стать Большой театр. Не знаю, какие военные действия он намеревается открыть на его сцене… Как бы там ни было, завтра утром я должен ему передать подробный план здания…

— Вы найдете его в любой книжке по истории русского оперного искусства…

— Вот как? — Рейли исподлобья взглянул на Берзина. — Эта мысль не приходила мне в голову… Как бы там ни было, прошу вас сегодня же устроить мне встречу с комендантом театра. Мне надо свободно пройтись по фойе, залу, кулисам…

— Одному? Он меня спросит, зачем…

— Придумайте! У меня есть мандат Петроградского угрозыска.

— Это уже лучше… Но я должен знать…

— Узнаете! Все узнаете. — Рейли допил остаток вина. — Говорите, прямо, полковник: знакомство с комендантом реально или…

— Или?..

— Или придется искать другой вариант операции.

— Не- знаю, о какой операции идет речь, но с комендантом я вас познакомлю.

— Вот и отлично! — повеселел Рейли. — Другого ответа я от вас и не ждал. Когда я смогу встретиться с этим латышом? Ведь он ваш земляк, не правда ли?

— Да.

— Вечером? Успеете договориться?

— Лучше ночью, сразу после двенадцати. Ждите меня на Петровке, у второго театрального подъезда со стороны Кузнецкого моста.

— Договорились!

Рейли раскланялся и исчез.

Он очень хорошо умел исчезать, этот английский разведчик.

Эдуард Петрович некоторое время посидел в задумчивости, соображая, о какого конца подойти к выполнению задания Рейли. «Зачем им понадобился Большой театр? Рейли, конечно, врал, когда говорил, что не знает о плане Локкарта… Очевидно, они уже кое-что успели пронюхать. Комендант — латыш… Неужели они и его думают завербовать?» Один за другим задавал себе вопросы Эдуард Петрович, но так и не смог ответить на них.

Возвратился в казарму. Позвонил Петерсу. В двух словах рассказал ему о встрече с Рейли. Яков Христофорович долго молчал, потом отрывисто бросил:

— Не уходи из казармы. Скоро приду.

Приехал он в сопровождении высокого, несколько сутуловатого мужчины во френче и широченных бриджах с лампасами. Продолговатое, острое лицо с большим носом и узкими щелями глаз, негромкий приглушенный голос— все выдавало в нем человека спокойного и, как показалось Эдуарду Петровичу, даже флегматичного. Он протянул Берзину длинную жилистую руку:

— Аболинь.

Петерс, видимо, очень торопился.

— Только что был у Дзержинского. Решили так: заместитель коменданта Большого театра товарищ Аболинь впустит вас в театр в ноль часов тридцать минут. — Он повернулся к Аболиню, спросил: — Вы запомнили: второй подъезд, говорить будете только по-латышски вот с ним, — Петерс кивнул в сторону Берзина. — Узнаете его в темноте?

— Так точно, товарищ Петерс.

— Хорошо. Можете идти. Подождете меня в машине.

Когда Аболинь вышел, Петерс присел на колченогий стул.

— Предвижу твой вопрос, Эдуард. Аболинь — действительно заместитель коменданта. Человек наш, надежный. Не знаю, как говорить, а молчать он мастер. Полчаса с ним толковали, пять-шесть слов сказал, не больше.

— Это хорошо. Но зачем, скажи, Рейли понадобилось вдруг обследовать Большой театр?

— Если бы ты получил это задание от Рейли на сутки… нет, даже на полсуток раньше — я бы удивился не меньше тебя. А сейчас, — Петерс вздохнул. — Умеют работать, черти! Ничего не скажешь.

— Ты о чем? Не понимаю.

— Сейчас поймешь… Сегодня утром было принято решение — шестого сентября созвать пленарное заседание ЦИК и Московского Совета. Заседание, как всегда, будет проходить в Большом театре. Теперь понял?

— Чуть-чуть… Что же дальше?

— А дальше — сплошная муть, фантазия, туман… Прояснить это можешь только ты. Любой ценой надо узнать, что они готовят. Дело, очевидно, нешуточное. В театре будут Ильич, правительство…

Хорошо, Яков Христофорович, сделаю все возможное…

— И невозможное! Желаю успеха! — уже в дверях он обернулся. — Помни, Эдуард, мы ждем!

После ухода Петерса Эдуард Петрович приказал дежурному никого к нему не впускать и прилег на скрипучую койку. Лежал, устремив взгляд в сероватый, весь в трещинах потолок.

Как далек от него сейчас тот — иной мир, где были и парк Аркадия, и счастливые вечера у Бастионной горки, и ставший неожиданно понятным говор сосен на дюнах… Двое в бесконечном, огромном мире, который принадлежал им. Только им! Ему и Эльзе!

«Увижу ли я когда-нибудь тот далекий мир? И каким он окажется? Чужим? Холодным? Или… или…» Эдуард Петрович закрыл глаза и явственно увидел бесконечно дорогое и бесконечно милое лицо со взметанными крыльями бровей и прозрачными завитками у висков.

И еще подумал он: хорошо бы написать большое полотно, на котором тот — иной, но очень близкий мир стал миром сегодняшним… Стал придумывать сюжет картины, но так и не додумал.

— Эдуард! Хватит спать! — услышал он голос Петерсона. — Двенадцатый час. Надо собираться. Петерс приказал как следует накормить тебя. Посмотри, что я принес…

Он протянул оторопевшему Берзину солдатский котелок, до краев наполненный духовитой ячневой кашей, от запаха которой у Эдуарда Петровича перехватило дыхание.

— Ячневая! Вот здорово! — он вскочил, принялся лихорадочно шарить по столу. — Ложка! Где-то тут была ложка.

— Да вот она! — Петерсон протянул ему большую деревянную ложку. — Физиономию хоть бы сполоснул, чадушка!

— Верно! Верно, надо умыться! Я сейчас, — говорил он, стремительно стягивая с себя гимнастерку. — Ячневая каша! Бывало, мать наварит вот такой котел, — Берзин развел руки, показывая, какой огромный котел, и, уловив скептический взгляд Петерсона, добавил — Честное слово! Не меньше! А каша… ммм! Со шкварками! Мечта!

13

Рейли встретил его торопливым вопросом:

— Удалось договориться?

— Да! Но не с комендантом, а с заместителем. Комендант болен…

— Черт с ним! Главное — попасть в театр.

До условленного времени оставалось еще минут сорок, и они гуляющей походкой прошлись к Столешникову переулку.

На углу Столешникова постояли, прислушиваясь и наблюдая, как ругаются между собой извозчики.

— Что-что, а ругаться москвичи умеют, — обронил Рейли.

— И не только москвичи, — подтвердил Берзин, вспомнив матроса. — Лондонцы, по-моему, так же не отличаются изысканностью выражений?..

Рейли промолчал. И только когда они повернули обратно, вдруг рассмеялся:

— А вот где пьют, так это в. Гамбурге…

— К чему вы это?

— Есть такой анекдот. Русский анекдот. Не слышали? Из заграничного вояжа вернулся богатый купец. Собралась многочисленная родня. Сидят, пьют чай из самовара, ждут, когда Сила Силыч начнет рассказывать. А он молчит, хмурый, как осень. Молчит и молчит. Наконец кто-то из гостей не выдержал: Сила Силыч, а ты в Мадриде был? Был, устало отвечает Сила. Ну, а в Риме был? Был, следует односложный ответ. А в Париже? Говорят вам — был! — начинает сердиться Сила. А в Лондоне? И в Лондоне был! — уже кричит Сила. Испуганные гости замолчали, робко попивают чаек, а Сила Силыч — чернее тучи. Помолчал с пяток минут — с эдакой кондовой тоской вдруг выдохнул из себя: а вот где пьют, так это в Гамбурге! — Рейли снова засмеялся. — Прорвало, значит, человека. Мне видится в этом анекдоте весь русский характер. Вы согласны?

— Признаться, — ответил Берзин, — я никогда не связывал характер людей с анекдотами. Понятия эти, по-моему, несоизмеримы.

— Вы всегда так серьезно относитесь ко всему? Или это наигрыш? — не меняя веселой интонации, спросил Рейли.

— Не умею играть. И, наверное, никогда не научусь. Даже под руководством такого опытного режиссера, как вы, господин Константин.

Рейли вдруг остановился, схватил Берзина за руку:

— Хотите, я вам докажу, что вы отличный игрок?

— Попробуйте, — хладнокровно ответил Берзин.

— Вы же отлично знаете, что я никакой не «господин Константин»! Что моя фамилия Рейли. Сидней Рейли! Знаете? Говорите!

— Допустим.

— Не «допустим», а знаете! — Он выпустил руку Берзина и заговорил уже спокойно. — Вот видите, полковник, я вам и доказал, что вы неплохой игрок.

— Но вы же сами велели называть себя «господином Константином»…

— Да, велел! Что из этого?.. Ну, ладно! Оставим этот разговор на более подходящее время…

— Нет, господин Константин, или, если вам угодно, господин Рейли, — начал злиться Берзин. — Продолжим. Начистоту! Мне надоела эта, как вы ее называете, игра! Вы постоянно от меня что-то скрываете и в то же время требуете, чтобы я был с вами откровенным, рисковал своей головой. Я солдат и не желаю участвовать в никчемных авантюрах. Или мы строим наши взаимоотношения на полном доверии, или нам придется расстаться. Вы меня не знаете, я вас. В общем, как говорят французы…

— Меня не интересует, что говорят ваши французишки, — перебил его Рейли. — Вы заговорили о доверии. Хорошо! Я согласен раскрыть перед вами свои карты. Но и вы сделайте то же. Направляясь сюда, я намеревался в одиночестве обдумать созревший у меня план. Теперь мы это сделаем вдвоем. — Рейли ускорил шаг.

— Бесконечно вам благодарен! — криво усмехнулся Берзин. — Но только разовые контрамарки на отдельные спектакли мне не нужны…

— Я вас понял. Вы получите постоянный пропуск. Слово офицера!

Аболинь раскрыл перед ними узкую створку двери, посветил на лестнице смешным бутафорским фонарем и стал водить по бесконечным коридорам, лестницам, переходам. Изредка Рейли отрывисто спрашивал: здесь что? Аболинь так же односложно отвечал: фойе второго яруса, артистический выход…

На сцене, задвинутой стальным решетчатым занавесом, Берзин увидел не убранную после спектакля декорацию из «Фауста» и подумал, что так и не собрался послушать Собинова и Шаляпина в главных ролях… Рейли же старательно обошел всю сцену, прикидывая что-то. Потом остановился напротив суфлерской будки и, подозвав Берзина, спросил:

— Как по-вашему, сколько нужно человек, чтобы окружить всю эту махину?

— Не понимаю, как окружить? — прикидываясь простачком, спросил Берзин.

— Вы же офицер, господин полковник, — укоризненно покачал головой Рейли. — Окружить плотным кольцом., Так, чтобы никто не мог уйти со сцены.

Берзин помедлил с ответом, окинул взглядом сцену:

— Потребуется не меньше роты.

— Так значит, рота? Плюс один взвод. Его поставим цепочкой вдоль рампы, лицом, а точнее штыками в зал, — Рейли удовлетворенно потер руки.

— Может быть, вы все-таки объясните…

— Я же дал слово, полковник. Потерпите, — он подошел к стоявшему в стороне Аболиню. — Прошу вас, покажите нам еще раз фойе партера. Вас это не затруднит?

— Пожалуйста!

Берзин уже понял, зачем Рейли затеял этот ночной осмотр театра, но не подавал вида. С безразличным, даже обиженным видом он ходил за Рейли и Аболинем, наблюдал, как они открывали и закрывали двери в ложи, в партер. Наконец осмотр был окончен. Рейли, открыв дверь одной из лож, пригласил Берзина.

Не столько видимый, сколько угадываемый в скупом дежурном освещении зал казался таинственным и даже жутковатым. Не верилось как-то, что еще несколько часов назад здесь все сверкало праздничным блеском, что вот там, на далекой, зарешеченной сцене Шаляпин — Мефистофель саркастически смеялся над чистой человеческой любовью и воспевал «телец златой». Как это было сейчас далеко, хотя, казалось, еще витало в зале очарование голоса Собинова… Далеко, далеко это было.

— Вот теперь поговорим, — начал Рейли, усаживаясь в одно из кресел и жестом приглашая сесть Берзина. — Сегодня в полдень нам стало известно, что на шестое сентября большевики назначили пленарное заседание ЦИК и Московского Совета. Вы знаете об этом?

— Нет.

— Заседание состоится здесь, в Большом театре. Коалиция союзнических миссий решила использовать это заседание для свержения власти большевиков.

— Каким образом?

— Прошу вас не перебивать меня, — прозвучал в темноте голос Рейли. — Как только большевистские лидеры соберутся в театре, стрелки под вашим командованием закрывают все двери и держат под прицелом всех находящихся в зале. Особо верные нам люди, численностью до роты плюс один взвод — ими командую я — из-за кулис, справа и слева, выбегут на сцену и арестуют красных вождей. Дополнительный взвод нам нужен для того, чтобы сидящие в зале не смогли пробраться на сцену. Разумеется, Ленина берем в первую очередь.

— Так. Дальше…

— Всех арестованных здесь лидеров мы немедленно переправляем в Архангельск, и их дальнейшую судьбу определит наше командование. Что касается Ленина, — Берзин почувствовал, как голос Рейли налился металлом, — то его мы расстреляем немедленно. Этот человек обладает удивительной способностью воздействовать на так называемый народ. — Рейли умолк, и Берзин на мгновение увидел холодный блеск его глаз. В них было столько ненависти, что Эдуард Петрович невольно вздрогнул. — Не стану отрицать, полковник, лучше всего было бы убрать Ленина до этого заседания. Тогда, потрясенные смертью своего вождя, большевистские лидеры не оказали бы нам настоящего сопротивления. — Рейли, приблизив свое лицо вплотную к лицу Берзина, зашептал. — Мне известно, что некоторые лица готовят покушение на Ленина в ближайшие дни. — Рейли снова откинулся в кресле. — Ох, как Это облегчило бы нашу с вами задачу… Теперь <еще вот что. Параллельно с акцией здесь, в Большом театре, верные нам полки латышской дивизии захватят Кремль, Государственный банк, Телефонную станцию, телеграф, золотой запас на станции Митино. Одновременно с Москвой подымутся Петроград и другие города… Вот вкратце наш план. Поработать, как видите, есть над чем.

Рейли замолк, ожидая ответа. Берзин вдруг услышал удары собственного сердца. Оно билось гулко, и его удары словно бы давали команду рукам: схватить, сжать горло сидящего рядом врага… Схватить, чтобы не отпускать, чтобы в самом зародыше задушить его планы. Холодный пот выступил на лбу Эдуарда Петровича, и он вытер его рукавом. Рейли понял этот жест как стремление уйти от ответа.

— Теперь вы знаете все. Ваше мнение. Я жду!

— План очень смелый! Очень! — Эдуард Петрович не узнал собственного голоса. — Но я готов… готов действовать.

Берзин вдруг почувствовал, как тяжелая рука опустилась ему на плечо.

— Спасибо, Эдуард Петрович! Вы настоящий офицер. И настоящий патриот. История вам этого не забудет.

14

Еще со двора казармы Эдуард Петрович увидел, что окно его каморки освещено тусклым светом. «Ждут!» — понял он.

И его действительно ждали. В насквозь прокуренной комнате сидели Петерс и Петерсон. Сидели давно. И, очевидно, изрядно устали от ожидания.

Эдуард Петрович начал с самого главного:

— Надо немедленно предупредить Ильича. На него готовится покушение, — сказал он и опустился на стул.

Некоторое время он сидел молча, собираясь с мыслями. А когда заговорил, Яков Христофорович вдруг увидел перед собой совершенно другого человека. Сухой блеск глаз, глубокие складки рта… Это не была обыкновенная усталость…

Так пришла к Берзину зрелость.

Зрелость борца, революционера.

Зрелость чекиста.

Они проговорили всю ночь. Точнее, говорил Берзин. А они слушали…

Слушали и мысленно представляли расстановку сил в схватке, которая началась в Петрограде, продолжалась здесь, в Москве, а должна была кончиться в кабинете Дзержинского, на Лубянке. Должна была кончиться именно так, как хотели они, а не так, как желали господа иностранные дипломаты.

Узнав о грозившей Ленину опасности, Петерсон поехал к нему и предупредил быть осторожным. Но, как позднее писал Карл Андреевич в докладной на имя Я. М. Свердлова: «…Владимира Ильича все эти планы английских мерзавцев только развеселили, он расхохотался и воскликнул: «Совсем как в романах!»

Понимая, что медлить нельзя, что каждый пропущенный день, каждый час может иметь решающее значение в этой битве, Петерс по приказанию Дзержинского собрал преданных, проверенных командиров латышских частей и поставил перед ними задачу разыграть роль подкупленных Берзиным людей. Условились, что во время представления Рейли они будут говорить только по-латышски, чтобы ненароком, вскользь брошенной фразой не выдать себя и не провалить всю операцию.

— Вы не просто подкупленные офицеры, а активные борцы за священную мать Латвию… — предупредил командиров Берзин. — Явитесь по адресу: Грибоедовский переулок, дом пять, квартира тоже пять. Приходите по одному. Стучать надо так, — он постучал по столу сначала два раза и после короткой паузы еще два. — Понятно?

— Есть вопрос, — обратился к нему один из командиров. — Фамилии и должности называть настоящие?

— Конечно, нет. Учтите, каждый из вас должен быть или командиром полка, или его заместителем. Впрочем начальники штабов тоже годятся, — улыбнулся Берзин.

— А если начнут проверять? — засомневался кто-то.

— Проверять не будут. Кроме меня — некому. Но, чтобы не было путаницы в должностях и фамилиях, договоритесь между собой заранее, кто будет кто.

— Само собой…

Встреча Рейли с командирами происходила в большой гостиной. Дорогая салонная мебель, плохенькие копии Шишкина и Левитана, огромный концертный рояль— все это Эдуард Петрович окинул небрежным взглядом. Елена Николаевна показала ему и «его» комнату — такую же неуютную, нежилую.

— Нравится? — спросила она, закуривая длинную папиросу.

Берзин пожал плечами.

— Жить можно.

Елена Николаевна сделала вид, что огорчена:

— Вам, солдатам, не угодишь. То вы как животные спите где попало и с кем попало и мечтаете о комфорте, то… А когда попадаете в приличный дом: «жить можно».

— Я не хотел вас обидеть, Елена Николаевна, — улыбнулся Берзин. — Просто… Как это вам объяснить?.. Мы все немного очерствели. Время…

— Ах, не говорите мне о времени! Я как щепка плыву по течению. Как щепка…

Их разговор прервала высокая сухопарая женщина с окаменевшим лицом. Одетая в длинное фиолетовое платье, в вырезе которого на золотой цепочке поблескивал маленький крестик, она показалась Берзину не то монахиней, не то вдовой какого-нибудь крупного чиновника. Но Эдуард Петрович ошибся: Мария Фриде была сестрой царских офицеров, которые служили в одном из штабов Красной Армии и были агентами Рейли. Мария Фриде исполняла обязанности связной. Исполняла весьма успешно и весьма давно. Еще перед войной она через братьев узнавала данные о передислокации русских войск на западной границе «империи» и передавала их «милому Сиднею», получая от него в благодарность мелкие золотые побрякушки и частичку его ирландского сердца… Сейчас она служила ему вполне бескорыстно. Должно быть, по старой памяти…

— Пришел Сидней и еще два господина, — сказала она, слегка кивнув на поклон Берзина.

— Проси! — обронила Елена Николаевна.

— А нас не надо просить — раздался в дверях голос Рейли. — Мы сами, без спросу…

Рейли представил Берзину своих спутников — Вертамона и Коломатиано и, усевшись в кресло, спросил:

— Где же ваши люди? Всех оповестили?

— Да, всех. Обещали быть.

Коломатиано достал из кармана длинную сигару, откусил конец, выплюнул его на пол, отчего Вертамон брезгливо поморщился.

— Меня интересуют некоторые детали, полковник, — сказал Коломатиано, глядя, как кольца дыма медленно рассеиваются у потолка. — Во-первых, уверены ли вы, что среди этих командиров нет чекистов?

— Абсолютно! Большинство из них я давно знаю по фронту…

— Это не доказательство!

— А какие доказательства вам нужны? — Берзин почувствовал, как в нем закипает ярость к этому господину с его замусоленным, в перхоти костюмом, с его жестами коммивояжера, привыкшего считать всех дураками. — Я верю этим людям. Так же, как верите вы мне.

— Значит, вы их не проверяли?

— Каким образом? На словах? Согласитесь, лучшая проверка — проверка в деле…

— Полковник прав, — вмешался Рейли. — На днях мы и проверим их в деле. — Он прошелся по комнате. — Я возлагаю большие надежды на операцию в Большом театре. Посудите сами, господа: если лейтенант артиллерии мог растоптать костер французской революции и стать императором, то почему бы агенту Интеллидженс сервис не сделаться повелителем Москвы? — Он рассмеялся деланным смехом и продолжил: — Вы видите, я откровенен. Это бывает со мной в кругу самых близких друзей. Так что не будем, господин Коломатиано, испытывать друг друга каверзными вопросами.

Вертамон не сводил глаз с улицы.

— Ваши люди начинают подходить, полковник, — заметил он, глядя в окно из-за портьеры. — Держатся они «совсем неплохо. Как опытные конспираторы.

— Я дал им соответствующие инструкции.

Вскоре один за другим в гостиную входили «подкупленные командиры». На пороге они останавливались, представлялись. Рейли подходил к каждому командиру, пожимал руку, пытливо всматривался в лицо. Изредка задавал вопрос. Стоявший тут же Берзин переводил. Вопреки его беспокойству, процедура представления прошла гладко.

Когда все уселись, Рейли обратился к командирам с краткой речью. Он говорил о том, что союзники возлагают большие надежды на «верных сынов Латвии, которые готовы во имя спасения России от большевистского кошмара» порвать с диктаторским режимом и восстановить в стране законную власть. Какую он не сказал. Понимал, что слово «монархия» не очень-то популярно даже в офицерской среде.

— Мы верим вам, господа офицеры, как самим себе, — сказал он в заключение. — Будем же верны нашему долгу!

Попросив командиров подчиняться Берзину во всем и сказав, что дальнейшие указания они получат от него, Рейли величественным жестом отпустил их.

Когда гостиная опустела, Берзин не без тревоги спросил Рейли о его впечатлениях.

— Самые лучшие! — ответил разведчик. — Я увидел в этих людях не деградированное офицерье, которому плевать на высокие идеалы, лишь бы казна исправно платила жалованье и были девки, с которыми можно переспать. В ваших людях, Эдуард Петрович, чувствуется внутреннее достоинство и…

— Неужели никто из них не говорит по-русски? — как бы между прочим спросил Коломатиано. — Мне эта комедия с переводами не понравилась.

— Почему комедия? — обозлился Берзин. — Даже если некоторые из командиров говорят по-русски, мы обязаны разговаривать с ними на их родном языке.

— Вы правы, полковник, — поддержал его Рейли. — Смею вас уверить, господа: если бы мои земляки разговаривали, скажем, в Африке на языке племен, с которыми они вступили в деловые отношения, мы бы гораздо быстрее и без лишних жертв с нашей стороны подчинили их себе.

Когда Коломатиано и Вертамон ушли, Рейли попросил Елену Николаевну принести вина и доверительно сказал Берзину:

— Сегодня я уезжаю в Петроград. Надо проследить, чтобы операции и здесь и там прошли одновременно. Условимся так: пока я буду в Петрограде, вы составите подробный план ареста большевистских главарей в Большом театре.

— Какого числа вы думаете вернуться?

— Хочу тридцатого. Но не уверен, что это мне удастся. На худой конец приеду первого или второго сентября… Впрочем приеду ли я или нет — тридцатого августа вы доложите о своих соображениях Локкарту. Тридцатого, в пять вечера…

— Хорошо! Должен ли я говорить подробно или, так сказать, в общих чертах?

— Это как вам будет угодно. Главное, чтобы план выглядел убедительно. И еще вот что, — он на несколько минут вышел из комнаты, а вернувшись, положил на рояль большой сверток. — Чуть не забыл! Здесь деньги. Двести тысяч. Простите, что мелкими купюрами.

Потом они расстались.

Расстались, чтобы никогда не встретиться.