Глава четвертая Импрессионисты и их мир

Артистические кварталы существовали всегда, и всегда здесь царил нонконформистский дух, художники чувствовали себя вольготно и могли за небольшую плату найти достаточно просторные помещения для мастерских. Удобства и комфорт, как раньше, так и теперь, стояли на последнем месте. Несмотря на индивидуализм, художники, подчиняясь стадному чувству, любили собираться в старой части города, образуя коммуны; они каждый день встречались в кафе, где к ним были приветливы хозяин и посетители.

Многие современные художественные движения связаны с определенными кварталами города, хранящими их отпечаток Фовисты разбили свой лагерь на улице Корто, 12, и на вилле Лефюзен по улице Турлак; кубисты предпочли Бато-Лавуар на площади Равиньян (сейчас площадь Эмиля Гудо) на Монмартре; представители парижской школы выбрали Ла Рюш, Данцигский тупик, квартал Фальгьер, Вожирар и улицу Кампань-Премьер на Монпарнасе; сюрреалисты чаще всего появлялись на улице Бломе и дю Шато, на окраине Монпарнаса. Нет необходимости напоминать о той огромной роли, которую в первой трети XIX века играли кафе, расположенные на перекрестке Вавен, в которых собирались экспрессионисты и сюрреалисты.

До Франко-прусской войны излюбленным местом сборищ импрессионистов был квартал Батиньоль, после войны они перебрались на площадь Пигаль, поближе к Монмартру и Монмартрскому холму.

Все творчество Мане неразрывно связано с кварталом Батиньоль, мещанским по духу, сохранившим некоторые черты предместья. Заметим, кстати, что у Мане, также как у Ренуара и Сезанна, мастерская всегда находилась отдельно от квартиры. В разгар сражений импрессионистов с чиновниками от искусства Мане с семьей занимал квартиру на улице Батиньоль, а мастерскую — на улице Гийо, откуда он сначала переехал на улицу Санкт-Петербург, а затем на Амстердамскую.

До того как свить свое гнездышко на вершине Монмартрского холма, Ренуар долгое время жил на улице Сен-Жорж, что по тем временам было все равно что жить в пригороде. Даже когда ему приходилось менять жилье в поисках большей квартиры, он старался не покидать Монмартр: полудеревенский дух квартала, равно как и возможность без труда найти подходящих натурщиц очень были ему по душе.

Дега тоже постоянно жил в этом квартале, руководствуясь, однако, совершенно иными причинами. После 1870 года он занимал небольшой особняк на улице Бланш, в квартале Фрошо, после чего в 1886 году почти на четверть века поселился на улице Виктора Массе, которая в те времена называлась Лаваль, в том самом доме, где Рудольф Салис открыл свой первый клуб «Черный кот». Клод Моне, разместив свое семейство на окруженной диким садом прекрасной вилле на берегу Сены в местечке Аржантей, устроил мастерскую на площади Пигаль, в полуподвальном помещении, служившем одновременно хранилищем готовых полотен и местом, где он принимал почитателей своего творчества. Плата за аренду помещения составляла 800 франков в год, что по тем временам было довольно дорого. Среди мастерских Базиля, располагавшихся в разных кварталах города, наиболее известна та, что находилась на улице Кондамин в Батиньоле. Чтобы наглядно представить себе, как она выглядела, достаточно взглянуть на довольно часто репродуцируемую картину Базиля, где на фоне его мастерской изображены Сислей, Моне, Мане, Золя и сидящий за пианино Эдмон Мэтр (самого Базиля на картине дописал Эдуар Мане).[52]

По соседству, в квартале де Флер, в самом начале подъема на Монмартрский холм, жил Сислей. Сезанн переселился на Монмартр лишь к концу жизни; вечно мучимый хандрой и беспокойством, он постоянно менял место жительства. Шаг за шагом прослеживая его парижские скитания, Анри Перрюшо[53] обнаружил не менее двадцати адресов, по которым художник проживал в разное время; в большинстве случаев это были меблированные комнаты, где он задерживался иногда не дольше нескольких недель. Любимым пристанищем этого скитальца стало поместье отца в Экс-ан-Провансе — Жа де Буффан,[54] где под кровлей родительского дома для него была оборудована огромная мастерская, совершенно обезобразившая гармоничный фасад особняка XVIII века.

Последняя мастерская художника находилась на вилле Искусств, на улице Эжезипа Моро, у подножия западного склона Монмартра. Именно здесь он работал над портретом Воллара, заставляя этого всклокоченного увальня позировать ему на колченогом стуле, дабы тот, пытаясь удержать равновесие, не задремал.[55] Опасения Сезанна были не напрасны: многие замечали за Волларом странность: он мог внезапно уснуть, причем в самой неожиданной позе.

Итак, и импрессионисты, и высокие чины Академии художеств и Салона жили на правом берегу Сены. Лишь только Фантен-Латур, не примкнувший ни к одному течению, предпочитал левый берег. В течение тридцати лет он жил на улице Искусств, 8, в странной квартире-мастерской без окон, освещавшейся через стеклянную крышу, отчего все комнаты были залиты холодным светом. Ему здесь очень нравилось, ведь рядом был Лувр, куда он ходил каждый день наслаждаться созерцанием шедевров классического искусства.

У преуспевающего художника

Во время работы над романом «Манетта Саломон» Жюль и Эдмон де Гонкуры изучали парижские кварталы, где жили художники и где находились их мастерские. В романе они описали квартал Фрошо, в котором жил Дега. «Веселое обиталище богатых художников, преуспевающего искусства, успеха; к нему ведет узкая крутая дорожка, которую попирают стопами лишь признанные мастера, осыпанные почестями». Довольно-таки странный вывод — наверняка Дега вышел бы из себя, прочитав подобное описание, ведь он презирал какой бы то ни было успех и награды. «В мое время, милостивый государь, здесь не преуспевали», — как-то заметил он в разговоре с Руо. Однако мастерская Гарнотеля, добросовестного и вполне благополучного выученика Школы, описываемая «двумя болонками» (выражение Флобера, называвшего так Гонкуров), очень походила на мастерскую Дега. «На стенах висели картины в золоченых рамах, гравюры с изображением Марка Антония, карандашные рисунки, подписанные Энгром; мебель в серых репсовых чехлах гармонично и мягко сочеталась с вывешенными в мастерской полотнами. Две итальянские фармацевтические колбы с витыми ручками были выставлены в большом застекленном шкафу рядом с альбомами набросков и эскизов Гарнотеля в роскошных переплетах с золоченым обрезом. В одном углу мастерской — фикус с крупными гладкими листьями, в другом — рядом с раскрытым пианино — райская смоковница, растущая в гигантском медном сосуде в форме подставки для яиц…» Это — довольно точное описание модной мастерской, чему свидетельствуют и фотографии того времени.

Логово Дега

Как мы уже заметили, мастерская Дега на улице Фрошо была примерно такой, как и описанная выше. После 1886 года сложилась парадоксальная ситуация: Дега, самый состоятельный и известный среди импрессионистов, добившийся успеха одним из первых, жил в полном хаосе (чем-то напоминавшем тот жуткий беспорядок, что устраивал у себя Пикассо). Дега занимал три этажа на улице Виктора Массе, в старом особняке, рядом с Табареном. На втором этаже размещалась его коллекция, которая, как мы уже отмечали, была наиболее значительной — после рубенсовской — из когда-либо собранных художником. 13 холстов Делакруа и его рисунки, эскизы и 20 полотен Энгра, 6 картин Коро, 7 — Сезанна, 8 — Гогена, столько же работ Моне, 12 — Форена; 1800 литографий Домье, 2000 — Гаварни, великолепная подборка японских эстампов Хирошиге, Утамаро и Киёнага… не говоря уже о примитивистах, которых Дега оценил одним из первых, и восточных коврах, выцветшими красками которых он не уставал восхищаться.

На третьем этаже размещалась его квартира: гостиная, обставленная мебелью в стиле Луи Филиппа, унаследованной от отца, спальня с кроватью в форме кораблика; в туалетной комнате — цинковый таз, в котором господин Дега мылся, бельевая, зимой служившая столовой. Описывая эту берлогу, Поль Валери отметил, что в этом жилище холостяка более всех была счастлива пыль, которую лишь иногда поднимала в воздух легкими взмахами метелки госпожа Зоэ, экономка художника, бывшая учительница. А великолепные восточные ковры, страстно любимые художником, вообще никогда не выбивались: Дега это строго-настрого запретил.

Этажом выше была оборудована мастерская. «Оборудована» — конечно, слишком сильно сказано; здесь царил полный хаос: казалось, вы попали в кладовку старьевщика. Чего только здесь не было: и большая жестяная ванна (у нее позировали натурщицы — «Женщины, выходящие из ванны»), и складная кровать, и высокий пюпитр, чтобы рисовать стоя, и мольберты, и ручной пресс (ныне находится в Музее Монмартра[56]); всюду валялись карандашные наброски, пастельные зарисовки, гравюры и литографии. На полках виднелись небольшие полурассыпавшиеся фигурки из пластилина. Ничто никогда не расставлялось по порядку, не классифицировалось. Воллар отмечал: «Всякая попавшая в мастерскую вещь не только оставалась здесь навсегда, но, единожды найдя свое место, больше его не меняла». Точно так же, как в мастерской Пикассо.

Золя составляет протокол

Конечно, не все парижские мастерские походили на описанную в романе братьев Гонкуров. В большинстве своем они были плохо меблированы, грязны, а все их убранство ограничивалось соломенным тюфяком, деревянным столом, выкрашенным белой краской, да продавленным старым креслом. В романе «Творчество» Эмиль Золя дает довольно жуткое описание мастерской Клода Лантье на набережной Бурбон; скорее всего, именно так выглядела мастерская Сезанна в первые годы его жизни в Париже. «У печи была куча золы, не убранная с прошлой зимы. Кроме кровати, небольшого туалетного столика и дивана здесь стояли еще лишь старый скрипучий дубовый шкаф и огромный стол из пихты, заваленный кистями, красками, грязной посудой, там еще стояла незаправленная спиртовка с заляпанной кастрюлей, в которой когда-то была сварена вермишель. По всей комнате были разбросаны ни в чем меж собой не схожие стулья и колченогие мольберты. В углу у дивана валялся огарок свечи, здесь, по-видимому, было единственное место, где иногда подметали; и только часы с кукушкой, огромные, с разрисованным цветами циферблатом, казались чистыми и веселыми и издавали звонкое тиканье».[57]

Следует, конечно, учитывать, что это писал Золя!.. Но если мы перечтем описание мастерской Пикассо в Бато-Лавуар, данное Канвейлером, или описание мастерской Модильяни на улице Гранд-Шомьер, оставленное Роджером Уайльдом, то будем вынуждены признать, что беспощадный натуралист Золя ничуть не сгустил краски.

Встречи друзей

Мастерская Ренуара на последнем этаже дома 35 по улице Сен-Жорж тоже соответствовала описанию, данному выше. Только здесь было чище. По воспоминаниям сына Ренуара Жана, все нехитрое убранство комнаты ограничивалось лежащим прямо на полу матрасом, столом, стулом, белым деревянным комодом и печью. Повсюду стояли холсты, на мольбертах или просто у стен. Ренуар, унаследовавший от родителей любовь к порядку, содержал мастерскую в чистоте и сам занимался уборкой; порой ему помогала какая-нибудь натурщица или ее мать, особенно если ими затевалась генеральная уборка.

Чтобы составить верное представление об уровне жизни и быте художника, следует уточнить, что даже самые шикарные особняки в те времена еще не имели водопровода, туалеты находились вне квартиры, часто на площадке между этажами, поэтому отсутствие удобств никого не шокировало. Мастерская художника — этим все сказано!

Нищенская обстановка мастерской ничуть не смущала Ренуара, и начиная с 1874 года он стал устраивать здесь веселые сборища. Часто по вечерам он, как и Мане, собирал у себя друзей. Сюда редко заглядывали представители светского общества и элегантные завсегдатаи парижских бульваров, зато довольно частыми гостями были собратья-художники, художественные критики, писатели, коллекционеры, такие как Жорж Ривьер,[58] художник Франк-Лами, Марселей Дебутен, Поль Лот, Теодор Дюре,[59] Эдмон Мэтр, Эммануэль Шабрие и судья Ласко, страстно влюбленный в музыку Вагнера и даже в путешествие отправлявшийся с фортепьяно.

Восхитительное полотно Ренуара изображает одну из подобных встреч[60] и может служить документальным свидетельством той эпохи.

В стороне Мане

Мастерская Мане, или, вернее, три его мастерские, располагавшиеся на улице Санкт-Петербург и Амстердамской, больше походили на апартаменты действительных членов Академии художеств, с той лишь разницей, что у Мане было не найти тех сомнительных вещиц, которыми любили окружать себя эти господа, — всего того, что служило средством пробуждения их уснувшего вдохновения: здесь не было восточных ковров, японских доспехов, круглых средневековых щитов, клеток с птицами, флорентийских сундуков, расшитых мантий, курильниц для благовоний, китайских фонариков, кафедр времен Ренессанса, египетских саркофагов, тигровых шкур, манекенов в жалких албанских лохмотьях или анатомических муляжей XVIII века.

Первая мастерская Мане на улице Санкт-Петербург, 4, в которой художник работал после Коммуны, занимала огромное по размерам, хорошо освещенное помещение, стены которого были обшиты темным с позолотой деревом, что было непривычно для мастерской художника; в те времена считалось, что работать следует при постоянном освещении с северной стороны. Впрочем, немногие придерживались подобных строгостей — Берта Моризо, например, работала в бело-голубой гостиной, ярко освещенной солнцем.

Вторая мастерская Мане, в доме 51 на той же улице — бывшем фехтовальном клубе, была освещена по всем правилам, то есть с северной стороны. Это была невзрачная комната, несмотря на обилие комнатных растений и букетов цветов в вазах и стаканах, которые художник расставлял повсюду. Подобное оживление пространства цветовыми пятнами позволяло находить удачные решения в выборе тонов.

Основным недостатком этой мастерской была близость к вокзалу Сен-Лазар: от грохота проходивших рядом с домом поездов дрожали картины, вазы и другие предметы.

Обе мастерские были почти пусты — лишь в углу стояла небольшая кровать, где Мане отдыхал, если приходилось подолгу работать (у него было варикозное расширение вен); каким-то образом в мастерскую попали выкрашенная зеленой краской садовая скамья, деревянный столик времен Людовика XV, наклонное зеркало в стиле ампир… Стены мастерской были увешаны картинами, рисунками и беглыми набросками.

В высших кругах импрессионистского движения

Начиная с 1874 года вторая мастерская Мане стала центром притяжения для всех, кто был близок к кружку импрессионистов. Мане вошел в моду, и стало признаком хорошего тона к вечеру, после чашки чаю у Руам-пельмайера, навестить художника в его мастерской. В это время дня он уже не работал и отдыхал. «Художник как-то признался мне, что обожает свет и находит некое тайное наслаждение в изысканности вечернего благоухания и освещения. Эта обстановка созвучна его страстной любви к гармонии ярких цветовых пятен. В глубине его души живет врожденная тяга к изысканности и изяществу, и я ставлю себе в заслугу, что первым обнаружил это на его полотнах. Итак, вот какова его жизнь, — писал Золя. — Он работает, не щадя сил, страстно… потом возвращается к себе, чтобы насладиться тихими радостями современного буржуазного комфорта; он прилежно посещает свет, живет как все, с той лишь разницей, что он более спокоен и лучше воспитан, чем другие».

Парижский коктейль

На вечеринках у Мане собиралась разношерстная специфическая публика, дамы полусвета с Больших бульваров, театралы и завсегдатаи ресторанов. Для того чтобы в мастерской царил дух парижского кафе, — сегодня мы бы сказали: дух «бистро», к которому художник питал особую слабость, — к пяти часам гарсон из соседней пивной приносил пиво и аперитивы.

Завсегдатаями этих вечеринок стали вошедшие в моду художники, такие как Каролюс-Дюран, Жерве, Альфред Стивенс, газетчики-хроникеры, ярчайшим представителем которых был Орельен Шолл, банкиры, театралы и кокотки; последних было больше всех. Среди них стоит рассказать об Эллен Андре, молодой, довольно посредственной актрисе, только начинавшей тогда свою театральную карьеру, завершившуюся созданием «Рыжей» и партнерством на сцене с Саша Гитри. Будучи подружкой многих художников, Эллен позировала и Ренуару («Завтрак гребцов»), и Мане, изобразившему ее на полотне «У папаши Латюиля» рядом с сыном хозяина, любезничающим с ней. Дега пригласил ее позировать рядом с Марселеном Дебутеном в «Абсенте», и, наконец, Жерве, которого она предпочитала всем остальным, изобразил ее обнаженной в скандально известной картине «Ролла». Это, по-видимому, вскружило голову бедной девушке и дурно повлияло на ее вкус. И когда Дега, желая отблагодарить ее за позирование в «Абсенте», где она изображала пьяницу, предложил ей в подарок свою изумительную «Танцовщицу в зеленом», Эллен не задумываясь отказалась принять не понравившуюся ей картину! Бывшая актриса театра «Буфф-Паризьен» за свою слабость к художникам и живописи получила прозвище «Союз художников». Впрочем, на свое ложе в особняке на бульваре Мальзерб она допускала только русских князей и банкиров. Впрочем, в это святилище однажды был допущен Золя, работавший над романом «Нана».

Анри Жерве создал прелестный портрет актрисы, полный свежести, весьма редкой при ее профессии. Художник изобразил Эллен Андре в роли невесты в большой композиции «Гражданский брак», украшающей один из залов торжеств в мэрии XX округа Парижа.

Свободные женщины

Нина де Кальяс[61] и Мэри Лоран, являвшиеся украшением мастерской Мане, заслуживают того, чтобы присмотреться к ним получше. Эксцентричная, чрезмерно возбудимая Нина, отличавшаяся несколько истеричным характером, к тому времени успела развестись с Гектором де Вилларом, хроникером из «Фигаро». Чем-то похожая на гадалку, пикантная и довольно забавная брюнетка со жгучим взглядом, она весьма легкомысленно относилась к своему положению, считавшемуся в те времена двусмысленным. Ее салон в доме 82 на улице Муан, находившемся не в самом элегантном квартале северной части Монмартрского холма, собирал блестящее общество театральных актрис, писателей и политических деятелей, которых манила царившая здесь свобода нравов.[62] Здесь неудачники пытались наладить отношения с теми, кто преуспевал, — именно эта разношерстная компания и превратилась в «Клуб гидропатов»[63] в те времена, когда еще только зарождалось кабаре «Черный кот».

В течение нескольких недель Мане был страстно влюблен в Нину. Но вскоре от того пылающего костра не осталось почти никаких следов, не считая портрета Нины де Кальяс в качестве «Махи одетой». Вернее было бы сказать — раздетой… Из созданных Мане портретов этот был одним из лучших: увидев картину, внезапно охваченный ревностью Гектор де Виллар запретил художнику выставлять «Маху», сославшись на свои супружеские права.

Страсть Мане очень скоро угасла из-за фригидности Нины. Безуспешно пытаясь достичь наслаждения в любви, она постоянно искала все новых партнеров. В результате список ее возлюбленных оказался довольно длинным. Чуть более долговечными оказались связи с Вилье де Лиль-Аданом[64] и Шарлем Кро, автором «Сандалового сундучка», гениальным предшественником создателей фонографа и цветной фотографии. Возможно, именно нескончаемые и бесплодные поиски неукротимой Нины привели к тому, что ум ее помутился… Последние годы своей жизни она провела в пансионате для душевнобольных. Ей постоянно казалось, что она уже мертва. Нину похоронили в японском халате, который в свое время подарил ей Мане.

Поздняя любовь

Последней страстной привязанностью Мане была Мэри Лоран, рыжеволосая красавица, изящная, породистая. Она была содержанкой старика-дантиста, доктора Эванса, знаменитого во времена Второй империи личного врача императрицы Евгении, который помог последней бежать во время военной катастрофы 1870 года и спрятал в своем доме, дав возможность переждать худшие времена, чтобы она затем смогла спокойно выехать за границу.

Поскольку старый врач, обеспечивавший Мэри рентой в 50 тысяч франков, вряд ли удовлетворял ее как мужчина, она завела сердечного друга — Мане. Роль героя-любовника приводила его в восторг, и Мане полюбил Мэри со всей страстью, на которую был способен этот довольно легкомысленный мужчина, что даже на время позабыл об опасностях, угрожавших его здоровью. Каждый вечер он стоял под окнами Мэри на улице де Ром; как только доктор Эванс уезжал, дама сердца давала знак платочком и Мане поднимался к своей возлюбленной. Однажды свидание превратилось в забавную комедию в стиле театра Пале-Рояль. Мэри, под предлогом мигрени, спровадила старика и подала знак Мане, что путь свободен. Увы! Доктор Эванс случайно вернулся, вспомнив, что забыл у подруги записную книжку, и в дверях столкнулся с Мане… Ничего ужасного не произошло: разгневанный дантист несколько дней дулся, а потом все же решил вернуться — Мэри была так прекрасна! К тому же старый доктор отлично знал, что, кроме него, у нее был еще один, не менее состоятельный покровитель, обеспечивавший ее такой же щедрой рентой. Да! Эта женщина имела доход 100 тысяч франков в год.

После смерти Мане, столь удачно написавшего ее портрет, Мэри оставалась верна его памяти. Она часто вспоминала о нем, беседуя с новым возлюбленным Стефаном Малларме. Каждую весну Мэри отправлялась на могилу Мане, чтобы положить первую сирень, которую он так любил! Только ветреные женщины способны на такую верность своим возлюбленным, только благодаря Мэри Лоран в картинной галерее Нанси, на родине Мане, хранится его картина «Осень», для которой Мэри позировала художнику еще в 1882 году.

Несмотря на то, что Мане регулярно изменял жене, он был превосходным мужем для Сюзанны, своей первой возлюбленной, к которой питал самые нежные чувства. Между супругами было заключено джентльменское соглашение: она предоставляла ему свободу, а он, как констатирует Золя, каждый вечер добросовестно возвращался домой, к своей роли крупного буржуа, отца семейства. У себя дома он принимал друзей совсем иного рода, нежели в мастерской: респектабельных любителей музыки с безупречной репутацией.

Мир Дега

Если Мане олицетворял полусвет и парижский стиль, то Дега имел непосредственное отношение к высшему свету, к европейской аристократической и банковской верхушке. По линии отца, тетушек и сестры он состоял в родстве с высшей аристократией Неаполя, по линии матери принадлежал к древнейшему креольскому роду из Нового Орлеана. С раннего детства в доме отца Эдгар встречал крупнейших представителей художественного мира того времени: Ла Каза, Марсия и Вальпенсона… Еще будучи молодым человеком, он завязал тесные отношения с семействами Алеви, Бреге и Руар, крупными буржуа и коллекционерами, позднее часто бывал в изысканном кругу Хааса — прустовского Свана, у миссис Хауланд — прообраза госпожи Вердюрен, и у госпожи Штраус, дочери старика Алеви. Кроме того, Дега встречался с доктором Бланшем и его сыном Жаком Эмилем, популярным портретистом и мемуаристом, с Теодором Дюре — богатейшим коньячным магнатом и коллекционером, с художниками-академистами, приятелями по Академии художеств и по Риму. Он дорожил ими как воспоминаниями молодости и… удобной мишенью для своих острот.

Тесная дружба с большим кругом людей вынуждала Дега вести образ жизни, совершенно отличный от образа жизни других импрессионистов. Незадолго до смерти Дега почти ослеп и, однако, продолжал регулярно посещать Оперу, где абонировал ложу на двадцать лет вперед, и не менее трех раз в неделю ужинать в городе. По вечерам, после трудового дня, он надевал фрак и отправлялся в один из особняков на равнине Монсо. В молодости Дега часто проводил лето на модных пляжах и в водолечебницах, где своими остротами постоянно веселил сидящих с ним за столом, или же гостил в замке у кого-то из друзей. Многие искали общества Дега из-за его ума, высокой культуры и веселого нрава, сделавших его на целых полвека соперником Форена.

К старости Дега становился все более жестоким, а после «дела Дрейфуса» он вообще стал невыносимым. Стоило Дега заподозрить, что кто-либо не одобряет его взглядов, он выходил из себя и порывал с этим человеком всякие отношения.

Любовь Пруста

«Дело Дрейфуса» стало причиной разрыва Дега с госпожой Штраус, его любимейшей собеседницей. Умнейшая женщина, дочь старика Алеви, автора «Еврейки», оставшаяся вдовой после смерти Жоржа Бизе, с которым познала и страсть, и разочарование, во второй раз она вышла замуж за Эмиля Штрауса, адвоката Ротшильдов, попав из нищеты в полный достаток. Она принимала в своем доме самое блестящее общество. Юный Марсель Пруст, друг ее сына и соученик по лицею Кондорсе, забрасывал ее цветами от Лашома. Ум и меткие реплики госпожи Штраус были широко известны, а ее фрондерство резко бросалось в глаза. Одной даме, пожелавшей поставить ее в неловкое положение вопросом о кровосмесительных браках, она ответила: «Мадам, по этому поводу ничего сказать не могу, сама я готова разве что к адюльтеру». Когда Гуно после концерта заметил, что музыка «восьмиугольна», госпожа Штраус не без жеманства промолвила, что он читает ее мысли. Она дожила почти до восьмидесяти лет и заявила пришедшему к ней в надежде обратить ее в истинную веру священнику: «Господин аббат, во мне так мало веры, что мне и не стоит ее менять».

Дега боготворил госпожу Штраус и даже сопровождал ее на примерки к портнихам. «Дело Дрейфуса» рассорило их (ведь мадам была еврейкой), и Дега перестал видеться с ней, отчего очень страдал. Чтобы оправдать их разрыв, он обычно говорил, что «эта дама слишком поглощена светскостью».

Светская хроника

Импрессионисты в большинстве своем были светскими людьми — и не только те из них, кто были богаты. Факт довольно неожиданный, но неоспоримый. Кроме Сезанна, Сислея и Писсарро, по разным причинам не признававших света, остальные всеми силами стремились туда попасть. Эмиль Золя поддался искушению и уговорил-таки Сезанна посещать вечера, которые стал регулярно устраивать с 1868 года. Неуверенный в себе Сезанн вел себя на них нарочито вызывающе: в то время как дамы являлись в декольтированных платьях, а мужчины — во фраках, он приходил в рабочей одежде. После ужина Сезанн, нарочно утрируя свой южный акцент, мог громко сказать: «Послушай, Эмиль, у тебя слишком жарко, позволь мне снять куртку!»

Золя чувствовал себя неловко и пытался объяснять гостям, что его друг из прекрасной семьи и что он художник с большим будущим…

Если же говорить о Сислее, то стать светским человеком ему помешала бедность, а Писсарро — его социалистические взгляды.

Мане, Дега, Гийме, Кайботт и Берта Моризо принадлежали к высшему свету по праву рождения и артистическим кафе предпочитали модные салоны. Простолюдин Ренуар бывал в свете, чтобы иметь возможность подсмотреть новые цвета и формы. Он любил писать женщин в вечерних туалетах, с декольте и расшитыми корсажами, среди великолепных интерьеров. Конечно, он не был светским «львом» в обычном понимании, но ценил светское общество, так как к нему принадлежали его покровители. Почитатели Ренуара вводили его в великосветские салоны, что давало художнику возможность получать выгодные заказы. Еще до 1870 года, благодаря Антону Бибеско, Ренуар познакомился с семьями Казн д’Анвер, Эфруси, Берар и Жермен, сказочно богатыми и к тому же любившими искусство. «Господин Ренуар, — бросил ему в лицо при свидетелях Дега, — вы бесхарактерный человек. Это недопустимо — писать живописные полотна на заказ, вы что, работаете на мешок с деньгами?» Довольно оригинальный выпад, если учесть, что он прозвучал из уст сына банкира и человека, принадлежавшего к высшему обществу. Но разве Дега мог упустить удобный случай и не сказать очередную колкость?

Салон госпожи Шарпантье

Итак, в эпоху, когда художники составляли единую группу, светская жизнь оказывалась немаловажным фактором. Светские «львы» нередко делали импрессионистам отличную рекламу, ибо, не в пример средним буржуа, были лишены предрассудков и косности последних. Обладая определенным свободомыслием, они, в отличие от прочих, не стремились защищать академическое искусство, находя забавным отстаивать точку зрения, противоположную общепринятой, и защищать отверженных.

Именно в доме коменданта Лежона, родственника Базиля, владевшего пером более искусно, чем шпагой, Мане познакомился с Бодлером, благоговевшим перед его творчеством также, как прежде — перед искусством Делакруа. Столь экзальтированное поклонение его таланту стесняло Мане и даже вызывало недовольство — то же самое, впрочем, некогда происходило и с Делакруа. Несколько лет спустя в том же доме, у коменданта Лежона, Клод Моне встретил Барбе д'Оревильи, Гамбетту и Виктора Массе, а также Эдмона Мэтра, ставшего впоследствии его другом.

После Коммуны наиболее популярным среди импрессионистов стал салон госпожи Шарпантье, супруги известного издателя, печатавшего произведения Флобера, Мопассана и Золя. Эта полнотелая богиня совершенно безосновательно считала себя похожей на Марию Антуанетту, что дало повод ее знакомым говорить, намекая на приземистость мадам, что, в отличие от Марии Антуанетты, ее укоротили снизу.[65]

В своем доме на улице Гренель она принимала всех сколько-нибудь признанных в первые годы Третьей республики художников, публиковавшихся у ее мужа писателей и политических деятелей. Маргарита Шарпантье была очень влиятельной женщиной и хорошо это знала.

На ее пятничных вечерах совсем не чувствовалась чопорность, а, напротив, царило веселье. На них собирались: Гамбетта, Клемансо, Жюль Ферри, Викторьен Сарду, Альфонс Доде, Эмиль Золя, Тургенев, Анри Бек, Эдмон де Гонкур, Поисманс, Флобер, Робер де Монтескью, а из художников — Форен и не слишком ортодоксальные помпьеристы, как, например, Каролюс-Дюран, Жерве, Эннер, Ниттис; здесь же бывали и почти все импрессионисты.

Ренуар, которого привел Теофиль Готье, нашел у госпожи Шарпантье покровительство и поддержку, благодаря ей получил несколько крупных заказов, позволивших ему без больших потерь преодолеть глубочайший экономический кризис, начавшийся в 1874 году. Мощный толчок его карьере дал написанный им портрет госпожи Шарпантье с дочерьми.[66] О том, чтобы поместить портрет столь влиятельной персоны на Салоне 1879 года в каком-нибудь углу, не могло быть и речи. И верно, картину повесили весьма удачно, после чего на художника посыпались похвалы критиков и общественности.

Место встреч сторонников движения

Не таким знаменитым и посещаемым, но приятным и милым был салон семейства Лестрингез, куда привел своих друзей-художников Ренуар. Здесь устраивались сеансы оккультизма, и однажды Лестрингез, загипнотизировав Франк-Лами, приказал тому раздеться и в одних подштанниках выйти на улицу. Лестрингез, высокопоставленный чиновник министерства внутренних дел, утверждал, что, загипнотизировав своих коллег, может осуществить политический переворот в республике. «Меня удерживает лишь то, что я пока не знаю, кем заменить Мак-Магона»,[67] — заявлял он.

Другим салоном, где бывали почти все импрессионисты, был салон Берты Моризо. Верный друг импрессионистов в борьбе с официальным искусством, она держалась особняком, хотя отчасти и разделяла их взгляды. Она была типичной представительницей крупной буржуазии того времени. Дочь префекта, служившего во времена Второй империи, Берта унаследовала от отца крупное состояние и, конечно, не испытывала тех трудностей, с которыми временами сталкивались ее друзья. Некоторые искусствоведы пытались представить ситуацию таким образом, будто Берта Моризо была просто светской «львицей», занимавшейся живописью ради развлечения, но подобное суждение несправедливо и предвзято. Рано избрав путь профессиональной художницы, Берта Моризо полностью посвятила свою жизнь живописи. В известной степени это испугало ее родных: такая будущность для светской девушки отнюдь не могла считаться блестящей. Они еще могли принять, что она занимается акварелью, расписывает веера и ширмы, но картины! Это уже никак не вязалось с их представлением о том, какой должна быть добропорядочная дама.

Платоническая страсть

Берта Моризо держалась стойко и предприняла все необходимые усилия, чтобы начать серьезно заниматься живописью; поначалу она занималась вместе с сестрой, а после ее замужества — одна. По совету Коро, опекавшего юную художницу, Берта отправилась писать пейзажи в Овер-сюр-Уаз, где, гуляя по окрестностям, встретила обосновавшихся там Добиньи, Домье и Гийме. В 1868 году Фантен-Латур представил ее Мане. У них установились прочные дружеские отношения, основанные со стороны Берты на восхищении его творчеством, а со стороны Мане — на определенном сексуальном влечении; весьма чувствительный к женской красоте, Мане постоянно волочился за женщинами. Берта не была красавицей, но привлекала внимание мужчин — таких, как она, обычно называют «роковыми женщинами»; к тому же она была элегантной, непринужденной, с прекрасными манерами светской дамой. «Типичная дама из шестнадцатого округа», как сказали бы сегодня. Совершенно очевидно, что Берта была влюблена в этого галантного кавалера, обольстительного и талантливого, но будучи хорошо воспитанной девушкой, умеющей держать себя в руках, ничем не выдавала своих чувств. Только увлечение Мане Евой Гонсалес[68] заставило ее так переживать, что это стало заметно окружающим. В полной же мере чувства Берты открылись лишь после смерти Мане. В письме сестре, которой она очень доверяла, Берта написала: «Ты, наверное, понимаешь, что я совершенно убита. Мне никогда не забыть прошедших дней, дружеских встреч, встреч наедине, когда я позировала ему, его чарующий ум в течение долгих часов держал меня в постоянном напряжении…» Мане, в свою очередь, считал, что должен уважительно относиться к юной девушке, и довольствовался тем, что постоянно изображал ее на своих полотнах: «Балкон», «Отдых», «Дама с веером», «Берта Моризо за туалетом», «Берта Моризо с муфтой». Возможно, желая хоть как-нибудь приблизиться к любимому человеку, в 1874 году, в тридцать три года, Берта, покорившись судьбе — других слов не подберешь, — вышла замуж за Эжена Мане, младшего брата Эдуара, довольно посредственного и весьма болезненного юношу. Однако их брак оказался на удивление удачным, и со временем благоразумие сменила нежность. Оба супруга были людьми состоятельными, вели изысканную жизнь и принимали в своем салоне на улице Вильжюст многих деятелей культуры, включая Дега и Малларме, которые считались здесь божествами и перед которыми они благоговели.

Всеобщее восхищение

У себя в загородном доме в Буживале семейная чета каждое лето принимала многочисленных художников, работавших на берегах Сены. Но ни в «Лягушатник», ни в ресторан «Фурнез» Берта никогда не заглядывала.

Конечно, она умела сохранять дистанцию со слишком фамильярными людьми. Поль Валери, женившийся на ее племяннице и, по всей видимости, знавший Берту довольно хорошо, рассказывал: «Что до ее характера, всем известно, что она была очень разборчива и сдержанна, чаще всего держалась особняком, спокойно и почти угрожающе молчаливо; не отдавая себе отчета, она необъяснимым образом держала на расстоянии всех, кроме самых талантливых художников своего времени». Тем не менее все импрессионисты, порой жестокие и несправедливые по отношению друг к другу, были едины в своей преданности Берте Моризо.

И когда в марте 1895 года, три года спустя после смерти мужа, Берта Моризо скончалась, все, кто когда-то был ей близок, были потрясены. Ренуар, работавший в тот момент вместе с Сезанном в Эстаке, получив телеграмму с сообщением о ее смерти, немедленно выехал в Париж, не захватив даже своих вещей.

Импрессионисты и музыка

Придерживаясь порой совершенно противоположных взглядов в жизни, политике и искусстве, импрессионисты были едины в своей любви к музыке. Ренуар и Базиль по воскресеньям часто ходили на концерты Паделу в Зимнем цирке. Так же как Фантен-Латур и Сезанн, они обожали Вагнера, а Сезанн впоследствии даже посвятил ему одну из своих картин — «Увертюра к «Тангейзеру»».[69] Большинство художников бывали на музыкальных вечерах у Эдмона Мэтра, человека достаточно состоятельного, чтобы приглашать лучших исполнителей.

О Вагнере, с которым Сезанн познакомился в Палермо во время двадцатиминутного сеанса позирования, художник говорил с удовольствием. «Вагнер мне понравился. Я увлекся потоком страсти, которым насыщена его музыка, — рассказывал он Волану. — И вот однажды кто-то из моих друзей отвез меня в Байрейт. Я, конечно, выбрился по-королевски. Завывания валькирий в начале оперы — это неплохо, но если то же самое длится шесть часов подряд, можно сойти с ума. Я всегда буду помнить, как оскандалился, когда, будучи в раздражении, с треском сломал спичку, перед тем как выйти из зала».

Музыкальные собрания

Еще одним близким другом Ренуара был композитор Эммануэль Шабрие, купивший у него в 1863 году несколько картин, чтобы вложить деньги от полученного наследства. Анри Перрюшо рассказывает, как однажды вечером Шабрие, приглашенный на улицу Сен-Жорж ужинать, сел за пианино Алины и заиграл что-то из сочиненного им по возвращении из Испании. Это была «Espana». Играл он так неистово, что, казалось, струны вот-вот лопнут, а клавиши выскочат. В такт музыке он громким голосом скандировал: «Оле! Оле!» Окно было раскрыто, и прохожие как завороженные останавливались под окнами квартиры, а в финале зааплодировали. После этого случая Алина решила больше не заниматься музицированием. «Любитель всегда смешон», — решила она.

Мане и Дега страстно любили музыку, в детстве они буквально купались в ней. И тот и другой неплохо играли на пианино. Жена Мане Сюзанна была прекрасной пианисткой и играла почти виртуозно, каждую неделю в своем салоне она устраивала концерт, в ее репертуаре были Бетховен, Шуман и, разумеется, Вагнер. Эммануэль Шабрие, бывший частым гостем в ее доме, не раз сменял ее у инструмента, чтобы исполнить собственные произведения.

В 1874 году, во время путешествия в Венецию, Сюзанна устроила мужу приятный сюрприз, приказав поставить на одной из барж пианино. И в то время как судно медленно скользило по освещенным сигнальными фонарями каналам, в ночной тиши Венеции раздавались прекрасные звуки баркаролы и ноктюрнов.

Господин де Га-отец, большой любитель музыки, каждую пятницу устраивал в своем доме на улице Мондови концерты, куда Дега-сын приглашал своих друзей, и непременно — чету Мане. Конечно, в этом консервативном обществе придерживались старых традиций и исполняли не Вагнера, а чаще всего сочинения XVIII века, отдавая очевидное предпочтение музыке Боккерини и Чимарозы, которую банкир любил еще с юности, проведенной в Неаполе. Исполнялись также сочинения Моцарта и Глюка.

Дега открывает Дебюсси

Со многими музыкантами из оркестра парижской Гранд-опера Дега познакомился как раз в доме своего отца. Дезире Дио и его сестра Мари приходили сюда для сольных выступлений. Он был флейтистом, она преподавала игру на фортепьяно и солировала в концертах Ламуре. Дружной компанией, перед тем как отправиться в Оперу, они часто отправлялись ужинать в одно из самых популярных среди музыкантов бистро «У мамаши Лефевр» на улице Ла-Тур-д’Овернь.

Портреты брата и сестры Дио, флейтиста Альтеса и контрабасиста гуффе, скрипача Гу и виолончелиста Пилло впоследствии были использованы Дега в картине «Оркестр Оперы». Одновременно Дега работал над портретом своего отца, господина де Га, слушающего певца Паганса, который аккомпанирует себе на гитаре. Этот портрет всю жизнь хранился в алькове его спальни.

После 1870 года взгляды художника изменились, и он стал отдавать предпочтение сочинениям Шабрие, Бизе, Сен-Санса и — увы! — Рейера, что совершенно необъяснимо. Как мог понравиться ему автор «Сигурда», вбивший себе в голову, что можно создать настоящую музыку из пустоты и напыщенности? Очевидно, всё объяснялось тем, что Рейер был его близким другом, а потому Дега и не мог объективно оценить его опусы.

В конце жизни Дега открыл Дебюсси, став единственным из импрессионистов, кто смог уловить в творчестве музыканта звуковую интерпретацию многоцветия импрессионистской живописи. Сведений о том, каково было мнение самого художника об этой музыке, у нас нет; да и волновала ли она его в преклонные годы? Кажется, ничто более не интересовало Дега, кроме приближающейся смерти.

Загрузка...