Практика по Магловедению

— А, это ты, — сказал Рон. — Привет. Снейпа еще нет?

— Нет, — ответил Гарри. — И не будет.

У Рона вытянулось лицо. Гарри показалось, будто с него слиняли все веснушки.

— А что случилось? — внезапно осипшим голосом спросил Уизли.

— Заболел, — мрачно сказал Гарри.

— Но он… А он… э-э… сильно заболел? — взволнованно спросил рыжий.

— Не говори никому, — негромко сказал Гарри. — У него сотрясение мозга.

— Ничего себе, — сдавленным шепотом сказал Рон. — Это тогда… вчера вечером… я видел.

— Ты видел? — открыл рот Гарри. — Что ты видел?

— Я видел, как он упал, — тихо сказал Рон.

Гарри взвился как ужаленный.

— Так это ты там был? И ничего не сделал, и не подошел, и не вызвал ско…

— Вызвал, — хмуро сказал Рон. — Потом. Мне сказали, что уже приняли вызов с Чедвик–стрит.

— Ты даже не подошел! — с ненавистью в голосе сказал Гарри. — Я чуть не рехнулся, а в школе только пьяный Филч!

— Гарри, умоляю, дай объяснить, — Рон схватил его за руку, но приятель с отвращением отдернулся. — Да выслушай ты меня, — умоляющим голосом сказал Рон.

— Говори, — сквозь зубы процедил Гарри.

— Снейп… он меня проклял, — хриплым шепотом сказал Рон. — Проклял, сглазил, не знаю, как назвать.

— Что за бредятина! — рассердился Гарри. — Ты совсем с катушек съехал, что ли?

— Ты так думаешь? — сощурил рыжие ресницы Рон. — Он позавчера огрел меня своей палкой и сказал какую-то гадость, как всегда. Что-то вроде «Чтоб вам ничего танцевать не мешало!» Я сначала не обратил внимания, а потом… вечером… Короче, пошел к Герми, ну ты понял. Как пришел, так и ушел. И не встало ни разу. И до сих пор, — сдавленным шепотом проговорил он.

— Да ладно тебе заливать. Со всеми бывает, — нахмурился Гарри. — При чем тут Снейп!

— Еще как при чем, — прошипел Рон. — А Лаванде Браун он сказал, что у нее длинный язык, и теперь у нее на языке какой-то фурункул вскочил. А Джинни…

— Да чушь это все, — перебил Гарри. — Совпадение просто. Ты уже хуже бабки старой, веришь во всякую блажь! Ты мне лучше скажи, почему он сознание потерял.

Рон заговорил, поминутно оглядываясь на дверь — из раздевалки уже доносились чьи-то голоса.

— Да я не знаю. Я забыл у Макгонагалл на музлитературе тетрадь, ну и заскочил забрать. Иду назад — смотрю, Снейп несется. Ну и знаешь, такое меня зло разобрало. Я на него карандаш навел и говорю…

— Как — навел? — не понял Гарри.

— Да ну в шутку, как еще. Он от меня в пяти метрах был. Я прицелился карандашом, вроде как пистолетом, и выстрелил, — Рон изобразил звук стрельбы. — А Снейп — р-раз — и упал, — Рон сделал страшные глаза.

— Ты меня за кого принимаешь? — Гарри поднял бровь и стал неуловимо похож на мистера Снейпа.

— Да ну тебя, — обиделся Рон. — Ты просил рассказать, вот я и рассказал.

— Всё, становись на свое место, — непререкаемым тоном сказал Гарри.

В зале начали собираться ученики. Отсутствие хореографа большого энтузиазма не вызвало, — все понимали, что до фестиваля осталось всего ничего.

— Мистера Снейпа сегодня не будет. Он просил меня заменить его, — сказал Гарри. Рассказ Рона отвлек его от собственных переживаний, и юноша почему-то перестал волноваться.

— Ясное дело, — с насмешкой сказал Симус Финниган. — Сначала Малфой заменял, теперь ты.

Гарри почувствовал, как кровь закипает у него в венах.

— Завидуешь, Симус? — сдерживая ярость, сказал он. — Давай, проведи занятие вместо меня, если ты такой умный. Кто еще хочет высказаться? — он обвел учеников таким холодным взглядом, что многие оробели: такого Гарри они видели в первый раз.

— Все нормально, Гарри, — сказал Невилл. — Давайте не будем сейчас выяснять отношения.

— Хоть один здравомыслящий нашелся, — фыркнул Гарри.

— Уже совсем как Снейп разговаривает, — прошептал кто-то.

Гарри сделал вид, что не расслышал. Стуча каблуками по паркету, в зал хореографии вошла миссис Макгонагалл.

— Всем добрый день, — она села за рояль и поставила на пюпитр ноты. — Как вы знаете, мистер Снейп заболел, и эту репетицию мы должны провести самостоятельно. Мистер Поттер его заменит, — поджала губы аккомпаниаторша.

— Миссис Макгонагалл, — сказал Гарри. — Прошу у вас одну минуту, я хотел бы что-то сказать перед тем, как мы начнем.

Все с любопытством уставились на Гарри.

— Вы знаете, — негромко сказал он, — на фестивале мистер Снейп будет стоять за кулисами. Он не сможет одернуть Лаванду, которая не закрывает рот даже во время фуэте. Он не сможет сделать замечание Рону, который смотрит только на Гермиону, вместо того, чтобы улыбаться публике. Не остановит Пэнси, которая то и дело поправляет колготки. Дальше не буду, — вы сами знаете. Короче говоря, мы там будем сами. Один на один со зрителями, которым мы приготовили подарок — наше выступление. Я знаю, мы все будем стараться, потому что мы хотим победить. Но я должен сказать одну вещь, которую вам не говорил мистер Снейп.

Гарри на секунду замолчал. В лицах учеников он с удивлением прочел нечто, похожее на уважение.

— Знаете, за что я люблю танцы? — сказал он. — Не за то, что это полезно для здоровья, или потому что улучшает фигуру. Не за то, что я получаю удовольствие от выматывающих разминок. И даже не за то, что мне нравится мистер Снейп, — спокойно сказал он и посмотрел в глаза Финнигану.

— Я люблю танцы за то, что я чувствую себя частью чего-то хорошего, за то, что я не один, за то, что рядом со мной друзья, и мы делаем это хорошее все вместе. Я люблю танцы за то единство, которое нельзя почувствовать, если просто учишься с кем-то в школе, или едешь в одном автобусе. Мы вместе учимся дарить людям радость. Мы все разные, но здесь мы как одно существо, одно тело. Мистер Снейп — голова, а мы — руки и ноги. Если ноги не слушаются головы, черт его знает, что будет. Далеко не уйдешь. Так что я хочу, чтобы все помнили, что мы — одно. Нет ни Гарри, ни Рона, ни Гермионы, ни Невилла, нас нет по отдельности. Мы все вместе. И если мы это почувствуем, то обязательно победим, — сказал Гарри, глядя на изумленные лица танцоров. — Пожалуйста, руки в подготовительную позицию, ноги по первой, — сказал он.

Миссис Макгонагалл моргнула, встрепенулась и с силой ударила по клавишам.

*****

— Драко, ты божественный, — прошептал Гилдерой, целуя тонкие пальцы юноши. — Я буду молиться всем богам, чтобы всё прошло хорошо. Эти ужасные трюки доводят меня до сердечного приступа, — простонал он.

— Да разве это трюки, — фыркнул Драко. — К сожалению, на фестивале жесткий регламент: сальто с фуса, винт, твист, — самые интересные вещи запрещены.

— Слава богу, что запрещены, — сказал поэт. — Я бы их все запретил. Все до одного, — он притянул к себе Драко и посадил на колени. — Бога ради, будь осторожен, милый мой.

— Да не переживай ты, — Драко зарылся пальцами в кудрявые золотистые волосы Гилдероя. — Не забудь про Петтигрю.

— Все будет в ажуре, — заверил его поэт. — У меня есть план номер один, два и три. Есть и четвертый экстренный.

— Ну и славно, — Драко поцеловал его возле уха и прошептал: — Я буду танцевать для тебя. Для одного тебя, Гилли.

*****

Гарри мягко коснулся запястья мистера Снейпа. Тот лежал на диване, безуспешно пытаясь читать: после падения в сквере голова болела, а в глаза словно кто-то втёр фунт песка.

— Тебе лучше? — спросил Гарри.

— Вы меня уже похоронили? — хмуро отозвался хореограф. — Ничего, завтра я до вас доберусь.

— Все прошло хорошо, — сказал Гарри, слегка обиженный, что Северус ни о чем его не спрашивает.

— Неужели? — шевельнул бровью хореограф. — И даже Уизли не чесал между ногами, и Паркинсон не подтягивала колготки на коленях? И Грейнджер не рубила ногами дрова?

Гарри вздохнул.

— Северус, я хотел тебе сказать одну вещь. Ты можешь меня выслушать? — спросил юноша, глядя в его загадочные глаза цвета черного янтаря.

— Я тебя слушаю, — мягко сказал мистер Снейп. Гарри вдруг подумал, что Северус всегда смотрит в глаза собеседнику — так внимательно, будто ничего другого в момент разговора не существует. Гарри нравилось это всепоглощающее внимание: мистер Снейп не отводил взгляд, не смотрел по сторонам, не разглядывал, к примеру, свои ногти, как это делали многие, кого он знал. И сейчас он смотрел Гарри в глаза, пытаясь прочитать все, что скрыто в их зеленой глубине.

— Северус, ты можешь не говорить им… — Гарри замялся, — разные неприятные вещи? Ну хотя бы завтра перед фестивалем. Знаешь, от твоих слов только хуже делается. Пожалуйста, похвали их, — попросил Гарри. — Они не загордятся, поверь. Это такой стимул, когда человека хвалят.

— Да за что их хвалить! — возмутился мистер Снейп. — За то, что Финниган вечно не помнит, за кем он стоит, а сестры Патил делают мне одолжение, отрывая свои вальяжные зады от стенки? За то, что Грейнджер природа обделила пластикой? Или за то, что Уизли делает фуэте и падает, запутавшись ногами об собственный член?

— Ты довел Рона до невроза! — выкрикнул Гарри. — Благодаря тебе он считает себя импотентом!

— Что за ерунда, — фыркнул мистер Снейп. — Три дня назад я его вытащил за шкирку из костюмерной! Да на его импотенцию можно было дюжину вешалок повесить, и не прогнулся бы, — сердито сказал хореограф.

Гарри не выдержал. Представив себе Рона с развешанными костюмами на причинном месте, он засмеялся и уткнулся в грудь Северусу, вздрагивая от смеха. Хореограф нежно погладил его по спине.

— Я тебя понял, — вдруг сказал он. — Хорошо, я не буду ёрничать. Но только завтра.

— О, Северус, — Гарри порывисто обнял учителя. — Ты самый лучший!

— Не обольщайся, — пробормотал мистер Снейп. — Я потребую возмещения, — он посмотрел на полуоткрытые губы Гарри.

— Я компенсирую все твои потери, — прошептал Гарри, наклоняясь и целуя уголок иронично изогнутых губ.

*****

Глава 20. Тем временем в гримёрных. Новая тревога капитана Аберфорта

В гримерке театра «Доминион» было не продохнуть. Комната была рассчитана не более чем на дюжину артистов, но никак не на группу из тридцати человек. Каждый свободный гвоздь и крюк были заняты костюмами: красные юбки девушек и черные бриджи юношей для «Тарантеллы», элегантные белые брюки, шляпы, синие фраки и жилеты для «Милой Чарити» завесили все стены и даже окна гримерки. Мисс Трелони, вызвавшаяся помочь, суетливо металась от одного танцора к другому, нанося сценический грим невесть почему дрожащими руками.

— Один глаз больше другого, — сердито сказала Пэнси Паркинсон, разглядывая в зеркале художества мисс Трелони.

Гример только замычала — ее рот был занят шпильками и булавками, торчащими между плотно сжатыми губами, как иголки дикобраза. Наклонившись над другим глазом красавицы, она подслеповато прищурилась и сделала еще несколько штрихов тушью.

— Теперь этот глаз больше! — возмутилась Пэнси.

— М-м? — мисс Трелони склонила голову на бок, рассматривая плоды своих трудов. — Угу, — согласилась она и уверенно мазнула кисточкой по веку девушки. Глаз значительно увеличился в размерах.

— Да вы издеваетесь! — заверещала Пэнси, вырвала у той тушь и принялась расчищать локтями дорогу к трельяжу.

Мисс Трелони обиженно поджала губы и, выплюнув изо рта булавки, вытянула из объемистой косметички небольшую плоскую бутылочку и приложилась к горлышку.

Гарри удивленно смотрел на себя в зеркало. Он бы никогда не подумал, что грим сделает его неузнаваемым: обведенные тушью глаза на покрытом светлой пудрой лице казались огромными и чужими. Разве что собственные губы ему понравились, — мисс Трелони сделала их немного темнее, чтобы придать лицу выразительность.

Гарри быстро облачился в черные бриджи, белую рубашку и жилет. Обмотав вокруг пояса алую атласную ленту, он остался собой доволен: из зеркала на него глядел молодой стройный итальянец, которому, судя по выражению лица, не страшен был даже бой с быком.

Дверь гримерки распахнулась, и в комнату ворвался мистер Снейп.

— Двадцать минут до звонка! «Тарантелла» — седьмым номером, а «Милая Чарити»… — он вдруг осекся и уставился на Гарри с совершенно непонятным выражением лица. — Э-э… «Милая Чарити» — тридцать пятым.

— Да мы тут скиснем к тридцать пятому номеру, — проворчал Рон.

— Не я пишу программу конкурса, мистер Уизли, — сказал хореограф, неотрывно глядя на Гарри. — Благодарите бога, в конкурсе более сотни номеров.

Гарри с тревогой всмотрелся в измученное лицо мистера Снейпа. Под его глазами лежали синеватые тени, и безжалостное неоновое освещение гримерки подчеркивало резкость морщин и болезненный цвет и без того бледного лица. Гарри в который раз пожалел о том, что уступил тогда Северусу, наотрез отказавшемуся ехать в больницу.

— Мистер Снейп, вы как с креста снятый, — подметила мисс Трелони и легонько икнула. — Давайте я вас подкрашу, — она потянулась к лицу хореографа дрожащей рукой с обсыпанной пудрой пуховкой.

— Благодарю покорно, — отшатнулся хореограф. Он осмотрел придирчивым взглядом танцоров: — Все на выход. Надо прогнать пару раз «Тарантеллу», — сказал он и прибавил: — мисс Паркинсон, вы конечно простите, но у вас левый глаз существенно больше, чем правый.

*****

— Где тебя носит, идиот! — накинулся на сына белый от бешенства Люциус Малфой. — Даже на конкурсе ты отцепиться не можешь от своего проклятого поэта! Я тебе сейчас такую поэзию устрою, — он замахнулся рукой и едва сдержался, чтобы не дать Драко затрещину: синяки на лице не вписывались в сценический имидж танцора хорнпайпа.

— Да я… — начал Драко.

— Да ты даже не переоделся! — Люциус швырнул в лицо сыну ирландский костюм: однотонный зеленый килт, белую рубашку и гольфы.

Драко быстро оделся и с ненавистью оглядел свое отражение: в глубине души он не переваривал ирландские танцы, которые грозили гротескным перекачиванием икроножных мышц. От нытья волынок ему каждый раз хотелось взвыть. Ирландский килт выглядел безобразней шотландского — он напоминал Драко старую юбку мисс Трелони. Но выбора не было, отец выяснил, что хорнпайп вновь входит в моду, и настоял на том, чтобы представить этот танец в номинации народных.

— Драко, будь другом, помоги, — запыхтел Винсент Крэбб: его килт никак не застегивался на поясе.

— Жри больше в «Макдональдсах», — Драко с трудом скрепил застежку на объемистой талии приятеля. — Каким мы номером?

— Девятым, — Крэбб втянул живот. — А «Судьба» — тринадцатым. Повезло, не устанем.

— Ну да, не устанем, — буркнул Драко. — И переодеться не успеем.

— Успеем, — спокойно сказал Гойл. — Помощников хватает, — он махнул рукой в сторону суетящихся костюмеров, гримеров и нанятых Люциусом ассистентов.

— Все в малый зал, прогонка номеров, — выкрикнул в рупор Малфой-старший: коллективу «Вол-де-Морт» повезло переодеваться в огромном театральном подвале, напоминающем бункер. Вместе с ними здесь находились еще по меньшей мере четыре группы танцующих рок-н-ролл.

Драко бросил досадливый взгляд в зеркало на свой килт и покорно направился за отцом.

До первого звонка оставалось двадцать минут.

*****

— Мы на месте, — сказал капитан Аберфорт, махнув рукой в сторону серой громады театра «Доминион».

— Ах, какая красота, — умилилась Амбридж, разглядывая громоздкий шедевр архитектуры двадцатых годов.

— Фредди Меркьюри, наш человек, — радостно сказал Гриндевальд, любуясь большой скульптурой знаменитости на портале здания.

— И здесь геи? Мне хватило мужского клуба, — разнервничался турист Айзекс. После оргий в Лабиринте ему всё еще было больно ходить. — Вы уверены, что это просто фестиваль?

— Вне всякого сомнения, — успокоил его Аберфорт. — Пройдите в билетную кассу, а ты, Альбус, иди со мной, буквально на пару слов.

Капитан увлек брата на скамью.

— Присядь, Альбус, я должен тебе кое-что сказать.

— Что еще? — кисло спросил Дамблдор, не ожидающий ничего хорошего от дорогого родственника.

— Есть веская причина, по которой мы здесь, — начал капитан. — Этот фестиваль — не просто очередной пункт в программе ваших развлечений. Здесь присутствуют люди, которых ты хорошо знаешь. И за многих из них ты несешь ответственность.

— Мне осточертели разговоры об ответственности, — поморщился Дамблдор. — Я жду не дождусь, когда все оставят нас с Геллертом в покое.

— Я не буду ничего говорить, — сказал Аберфорт. — Я просто сделаю это.

Он полез в карман капитанского мундира и извлек небольшой сверкающий диск на серебряной цепочке.

— Надень его, — властно приказал капитан.

— Он не катит к моему прикиду, — возмутился Альбус.

— Надень, — непререкаемым тоном сказал Аберфорт.

Альбус Дамблдор тяжело вздохнул и обреченно набросил на шею странное украшение.

Через секунду его глаза полезли на лоб.

— М-мерлин, дожился! — воскликнул он, дико озираясь по сторонам.

— Вот-вот, — сурово сказал Аберфорт.

Дамблдор с ужасом оглядел свои мешковатые джинсы.

— И это директор «Хогвартса», — покачал головой он.

— Бандану сними, — насмешливо сказал Аберфорт.

Альбус сорвал с головы засаленную бандану с пацификом.

— Мерлин всемогущий, — пробормотал он и с отвращением швырнул бандану в ближайшую урну.

— Я думал, тебя обеспокоят твои аферы, а ты волнуешься из-за одежды, — хмуро сказал капитан.

— Пусть тебя это не волнует, брат. Сам разберусь, — насупился Дамблдор-старший.

— А теперь выслушай меня, Альбус. Я вернул тебе Отражатель не для того, чтобы ты тут же спланировал новую аферу или, наоборот, занялся самобичеванием. У нас проблемы. Украден второй Отражатель.

— Что? — нахмурился директор. — Я хотел попросить, чтобы ты дал его Гелле…

— К черту Геллерта! — разъярился капитан. — Ты понимаешь, что вокруг происходит, или уже окончательно выжил из ума? В этом зале сейчас Мерлин знает что может произойти. Здесь все — и Риддл, и министр, и авроры, и почти весь Хогвартс! Если пострадает хоть один человек, я лично подвешу тебя за бороду на шпиль Биг Бена!

— Что я должен делать? У меня нет палочки, — сказал Дамблдор.

— Само собой. Палочка остается только у того, кто запускает Хронотрон.

— Снейп?

— Думает, что это игрушка. Остаюсь один я. Но тот, кто похитил Отражатель, наверняка воспользуется беспалочковой магией. Я прошу тебя, Альбус, будь начеку. Не вздумай просто так колдовать, пока не увидишь, что кому-то из школы грозит опасность. Увижу, что обманул — закину Хронотроном твоего Геллерта на сорок лет вперед.

— Он столько не протянет, — испугался Дамблдор.

— Значит, в твоих интересах вести себя благоразумно, Альбус, — холодно сказал Аберфорт. — Все, идем. Фестиваль начинается.

*****

— Лучшее изобретение шотландцев, — простонал Гилдерой, шаря рукой под килтом Драко.

— Это ирландский килт, — сказал юноша, нервно оглядываясь по сторонам. Отец мог невзначай заглянуть за штабеля театральных декораций.

— А есть разница? — поэт со стоном сжал упругие ягодицы Драко.

— Шотландский — в клетку, а ирландский — однотонный, — Драко запрокинул голову, открывая нежную шею поцелуям поэта.

— Пусть будет в клетку, — плохо соображая, что говорит, пробормотал Локхарт. Он опустился на колени и приник губами к голым бедрам юноши.

— Я же сказал — шотландский, зачем было спорить, — поэт потерся подбородком о приятную выпуклость, скрытую под килтом юноши.

Драко опустил взгляд и вдруг буквально подскочил от неожиданности: его килт в стиле “юбка Трелони” был в шотландскую клетку.

— Клетка… откуда? — оторопел Драко. — Я надел не тот костюм! Отец меня разорвет! — он оттолкнул Гилдероя и ринулся в костюмерную, кляня себя на чем свет стоит и изумляясь своей рассеянности: он был уверен, что чертов килт еще минуту назад был ирландским.

*****

— Достаточно, всем спасибо, — сказал мистер Снейп. — Будем экономить силы. Присядьте, у нас есть еще десять минут, — он сложил руки на груди и пружинящим шагом прошелся по залу. Издалека доносилась музыка и голос ведущего: фестиваль начался.

— Я должен вам кое-что сказать, — неожиданно сказал хореограф. — Я прошу прощения, если был… неоправданно жесток с кем-либо из вас.

Танцоры застыли с открытыми ртами. Такого признания от мистера Снейпа не то, что не ждали, но не могли даже представить, что это возможно.

— Я признаю, что мои методы не всегда были хороши, — продолжал хореограф. — Я хотел добиться от вас осознания того, что танцы — это тоже труд, и труд нелегкий. Хотел раскрыть способности каждого из вас, достучаться до той бабочки, которая спрятана внутри кокона. Хотел принудительно добиться от вас мастерства. Это было неправильно. Мастерство мертво, если не идет от сердца, и никаким силами нельзя сделать человека мастером, если он сам этого не пожелает. Но я верю, что каждый из вас предан искусству и всем сердцем стремится передать людям тот восторг и упоение жизнью, которые несут в себе танцы. Каждого из вас я уважаю как артиста. Смело могу сказать, вы — профессионалы. Сегодня вы показали мне высокий класс. Я верю, что сегодня — ваш шанс продемонстрировать свой талант зрителям, подарить публике свои сердца и донести до них свою любовь. Я в вас верю, — мистер Снейп коротко кивнул и посмотрел на часы: — Готовьтесь. Наш выход.

Гарри не верил своим ушам. Он оглянулся на остальных — лица танцоров сияли вдохновением. Падма Патил украдкой смахнула сентиментальную слезу.

— Идемте. Третья кулиса.

Гарри встретился взглядом с Северусом и незаметно изобразил пальцами букву «V» — знак одобрения и надежды на победу.

*****

Глава 21. Агент-подрывник Гилдерой Локхарт

Туристы из Хогсмида, аплодируя, отбили себе все ладони — фестиваль превосходил все их ожидания. Им повезло с билетами — хогсмидцам удалось занять места в третьем ряду, откуда была прекрасно видна сцена, украшенная лентами, гирляндами цветов и сверкающими шарами. Лучи прожекторов играли всеми цветами радуги, превращая фестиваль в сказочную феерию.

— Нам, старикам, так приятно смотреть на молодежь, — кокетливо сказала Амбридж, легонько и как бы невзначай касаясь руки мистера Скримджера.

— Долорес, кто тут старик? — возмутился мэр Хогсмида. — Это вы обо мне?

— Да нет, Руфус, это я так, — вздохнула Амбридж. — Где мои семнадцать лет…

— На большом Каретном, — отозвался знакомый хриплый голос за ее спиной. Амбридж нервно обернулась: кресло позади занимал давешний плечистый красавец из гей-клуба.

— Ах, — побледнела она. — И вы здесь? Что вы тут делаете, мистер?

— Билл меня зовут. Повышаю культурный уровень, — он вытянул изо рта жвачку и прилепил ее большим пальцем под кресло Амбридж.

— Вам это не помешает, — съязвила Амбридж. Она вздернула нос и отвернулась от проклятого красавца: пусть знает, что она — женщина культурная.

Альбус Дамблдор нервно огляделся.

— Где Геллерт? — спросил он у Аберфорта. Оба сидели в шестом ряду.

— Ты хоть минуту можешь прожить без Геллерта? — взвился капитан.

— Это все ты виноват. Ты меня задержал, и нам достались Мерлин знает какие билеты, — директор поправил очки и осмотрел зал, но в полумраке лица были трудно различимы.

— На балконе твой Геллерт, — буркнул Аберфорт. — Тише, сейчас наши выйдут.

— Поприветствуем коллектив Студии Современной Хореографии «Хогвартс»! — раскатился по залу голос ведущей конкурса.

— Где сидит жюри? — деловито спросил Дамблдор.

— Альбус, только попробуй, — угрожающе прошипел Аберфорт. — Никакой магии, никакого вмешательства, пока…

Внезапно свет на сцене погас. Наступила почти полная темнота. Начавшаяся было музыка оборвалась. В зале раздался недоуменный свист зрителей.

— Прошу прощения, уважаемые гости, уважаемые члены жюри. Техническая неполадка, — растерянно сказала ведущая.

— Началось, — проворчал Аберфорт.

Амбридж почувствовала на своей груди крепкие мужские ладони — сидящий сзади соблазнитель, не долго думая, воспользовался темнотой.

Она хотела было возмутиться поведением нахала, но передумала и отдалась во власть чувственных переживаний, повышающих культурный уровень.

*****

Гилдерой Локхарт был в ударе. Чувствуя себя агентом-подрывником, он пробрался в мужской туалет и заперся в кабинке.

Развернув принесенный с собой сверток, он извлек из него светловолосый кудрявый парик. Волосы напоминали цветом его собственные — если бы он вдруг вздумал отрастить свою золотую гриву до пояса. Провозившись минут десять с бюстгальтером, набитым поролоном, он накинул кокетливую блузку и переобулся в туфли-лодочки: здравый смысл подсказал поэту, что убегать с места преступления на каблуках будет несподручно.

Туалет был пуст. Локхарт спокойно накрасился у зеркала. Яркая помада, накладные ресницы и голубые тени для век преобразили поэта до неузнаваемости. Пакет со своей одеждой он приклеил скотчем к умывальнику: в каком-то детективе он читал и об этом.

Зеркало отобразило шикарную томную блондинку. Гилдерой Локхарт не мог налюбоваться собственной красотой: он всегда знал, что хорош собой, но в этом образе… Он полез в дамскую сумочку, вознамерившись быстро записать пришедшие на ум строки нового стихотворения, но с досадой вспомнил, что положил туда только косметичку и складной нож на случай… Впрочем, об этом случае поэт предпочел не думать. Вид ножа вернул его к действительности — поэт чуть было не забыл, что времени у него в обрез. Толкнув бедром входящего в туалет мужчину, Локхарт надел на лицо ослепительную улыбку и поспешил по коридору.

*****

Глядя в мониторы, мистер Петтигрю нервно барабанил толстыми пальцами по светопульту. Пока все шло по плану: кулисы были освещены посредственно, декорации заднего плана подсвечены тускло и невыразительно, а сценическая площадка залита мертвенным голубоватым светом. Впрочем, цветы, шары и ленты он осветил добросовестно.

Конечно, мистер Риддл просил не портить освещение для остальных конкурсантов, но на этот счет Петтигрю придерживался собственного мнения: никто и не заметит, что номера слегка проигрывают в выразительности. Зато какой эффект произведут девятый и тринадцатый номера на фоне общей серости, думал он.

Петтигрю посмотрел на часы: до выхода седьмого номера оставалось пять минут. Он злорадно ухмыльнулся, предвкушая вид танцоров «Тарантеллы» в серых костюмах с желтоватыми лицами утопленников, выловленных из Темзы третьего дня. Достаточно включить зеленый фильтр, направленный на вторую кулису, чтобы погасить красный цвет итальянских костюмов, а по переднему плану пустить лимонно-желтый с синеватыми прожилками: лучший способ добиться эффекта зомби.

— Ой, а куда я попала? — неожиданно раздался воркующий голос за спиной Петтигрю. Хлопая длинными ресницами, на него смотрела золотоволосая красотка.

Осветитель вскочил.

— Выйдете отсюда немедленно! Это служебное помещение, — рявкнул он.

— Пра-авда? — растягивая слова, сказала женщина. — Ох, ну надо же, как интересно, — она улыбнулась обворожительной улыбкой и молитвенно сложила руки: — Пожалуйста, можно мне только посмотреть? Так интересно, столько всяких кнопочек, — захлопала глазами она.

— Я занят, — буркнул Петтригрю, окидывая оценивающим взглядом пышный бюст блондинки.

— Я не буду вам мешать, — кокетливо сказала дама. — Вы знаете, так обидно, когда блондинок называют дурочками. Можно, я просто посижу с вами, посмотрю? Может, узнаю что-то новое. Кстати, вы такой симпатичный. Меня зовут Хильда, я — актриса, — дама протянула кончики пальцев осветителю. Поэт догадался надеть блузку с длинными рукавами: по его мнению, широкие мужские ладони выдавали в нем агента.

Петтигрю машинально пожал руку красавицы, запоздало подумав, что следовало бы ее поцеловать.

— Питер, осветитель, — представился он и добавил: — Хорошо, Хильда, можете смотреть, но не отвлекайте, — он хотел нахмуриться для пущей важности, но сияющая улыбка красавицы его разоружила, и Петтигрю только стыдливо улыбнулся в ответ.

— Боже, время! — спохватился он и ринулся к пульту: его таймер показал пятьдесят пять секунд до начала седьмого номера. Петтигрю надел наушники, чтобы слышать фонограмму и голос ведущей.

Блондинка изящно опустилась в соседнее кресло и придвинулась поближе к осветителю.

— А вы милый, — сказала она, призывно вздымая грудь.

— А? — Петтигрю слегка сдвинул наушники.

— Вы такой милый мужчина, — пропела красавица и невзначай положила руку на толстую ляжку мистера Петтигрю.

Осветитель расплылся в улыбке и напомнил бы известного бобра из рекламы зубной пасты, если бы не его длинные передние зубы отвратительно желтого оттенка. Локхарт внутренне содрогнулся. Работа агента-подрывника оказалась на поверку тяжелей, чем предполагал поэт. Преодолевая отвращение, он призывно погладил осветителя по бедру.

Петтигрю покосился на таймер. Тридцать секунд, машинально отметил он. Внезапно, приняв какое-то решение, он развернулся к красавице, облапил жадными руками пышную грудь и впился сочным толстогубым поцелуем в алый рот блондинки.

От неожиданности Локхарт издал нечленораздельный звук, засучил ногами, пытаясь вырваться из страстных объятий обезумевшего осветителя, подцепил ногой какой-то шнур и упал вместе с креслом, увлекая за собой тушу мистера Петтигрю. Оба с грохотом упали на пол. Петтигрю вскочил первым и взвыл от негодования: мониторы погасли — светопульт был обесточен.

— Я тут не при чем, — захлопала глазами блондинка. Она сидела на полу, раскинув длинные ноги, и глядела на мистера Петтигрю с видом невинного агнца.

— Ах ты б… дь, — лицо осветителя побагровело от ярости. — Ты все испортила, тварь! Убирайся отсюда, сука!

Чего-чего, а низменного скотства душа поэта вынести не могла.

— Как ты меня назвал? — огрубевшим голосом выкрикнула блондинка. — Да чтоб ты провалился, урод! — басом прорычала она.

Далее случилось невероятное: раздался странный угрожающий треск, мистер Петтигрю выпучил глаза, нелепо взмахнул руками, загребая воздух, и с выражением ужаса на обрюзгшем лице начал оседать куда-то вниз, — перекрытие этажа под ним внезапно обрушилось, и увлекая за собой куски штукатурки и обломки арматуры, осветитель с грохотом провалился в подвал под аппараторской. Локхарт с открытым ртом уставился на то место, где секунду назад ярился мистер Петтигрю, а сейчас зияла в полу ужасающая дыра. В воздухе еще дрожала мелкая пыль. Не веря собственным глазам, поэт приблизился к краю провала. Всмотревшись в полумрак, он увидел лежащего на полу мужчину, раскинувшего в стороны руки и ноги.

— Хороший бобёр — мертвый бобёр, — пробормотал потрясенный поэт. Он оглянулся на пульт управления и в отчаянии сжал кулаки — он все испортил! Через квадратное окошко над пультом он увидел сцену: там было темно как в гробу.

Гилдерой поднес к уху наушники.

— Попрошу всех сохранять спокойствие, — донесся до него голос ведущей.

Отчаяние накатило на Локхарта тяжелой удушающей волной. Он ринулся к пульту и онемевшими пальцами начал дергать рычаги. Внезапно он ощутил в ладонях странное покалывание. Руки налились теплом, словно он держал их над горячей плитой. Поэт с удивлением увидел, как из его ладоней вдруг заструился голубоватый свет. Разряд, подобный электрическому, прошел сквозь его позвоночник, но боли не было. Он вдруг с восторгом ощутил в себе странную силу: в эту минуту он понял, что может все.

Внезапно кнопки пульта вспыхнули разными цветами и замигали на панели регулятора. Мониторы ожили, и на экранах заскользили какие-то диаграммы и столбики. Локхарт в восторге выглянул через окно: сцена светилась феерическими огнями. Он прильнул к окошку, прижавшись носом к стеклу. Более красивого зрелища он еще не видал. Его сердце наполнялось радостью, и эта радость, казалось, напитывает светом софиты и светильники рампы. Поэт ликовал — он не разочаровал любимого.

*****

Глава 22. “Тарантелла” против “Ирландской весны”

— Ну вот, а вы переживали, — с облегчением сказал Рон, глядя, как сцена вновь озаряется огнями.

— Считайте, это вам на руку. Ваше выступление запомнится более других, — сказал мистер Снейп. — Ну что, готовы?

— Встречайте, Студия Современной Хореографии «Хогвартс», «Тарантелла»! — повторно объявила ведущая.

Гарри обернулся и встретился взглядом с мистером Снейпом. Взволнованному юноше показалось, что тот ему подмигнул.

Зазвучали первые звуки фонограммы. Из динамиков брызнула задорная танцевальная мелодия, — защелкали кастаньеты, зазвенели бубны, нежно запела флейта. Танцоров подхватил веселый вихрь. Они рассыпались по сцене, как живые красные цветы. Их движения были так легки и естественны, что зрителям казалось, будто сама музыка подбрасывает их вверх, — настолько изящны и невесомы были их маленькие прыжки, красивые быстрые повороты, синхронные взмахи порхающих рук. Публика начала аплодировать и притоптывать ногами, поддерживая танцевальный ритм. Какие-то энтузиасты вдруг вскочили с мест, и Гарри краем глаза увидел, что некоторые уже танцуют в проходах. Зажигательный танец наполнил всех таким воодушевлением, что лица людей осветились улыбками.

Чувство счастья и какой-то совершенно волшебной легкости переполнило сердце Гарри буквально до слез. Менялась мелодия, юноши сходились в пары с девушками, потом вновь разлетались в стороны, имитируя разлуку, и затем соединялись вновь. Ритм ускорялся, движения становились все экспрессивней и темпераментней. Гарри посмотрел на Джинни Уизли, с которой был в паре, и его захлестнул восторг — Джинни было не узнать: она вся светилась, будто само солнце озаряло ее изнутри особенной, яркой, сияющей красотой. Танцоры обязаны были улыбаться, но Гарри чувствовал, что сейчас все улыбки идут от самых их сердец, и юноше в какой-то момент показалось, что от них исходят теплые солнечные лучи.

Гарри видел, что многие зрители вскочили с мест и хлопают им стоя. Это победа, в упоении думал он. Внезапно он заметил, что танцующий рядом Рон вдруг начинает делать что-то странное. Одного взгляда хватило, чтобы понять — его пояс развязался, и Рон делает нелепые движения, прижимая локти к талии и пытаясь удержать на месте скользкую атласную ткань. Все мысли Гарри вдруг сосредоточились на этой алой ленте. Его глаза расширились, по телу пробежала странная дрожь. Далее всё случилось так быстро, что никто, включая самого Гарри, не понял, было ли это на самом деле. Алый пояс Рона Уизли змеей скользнул на пол, и вдруг так же быстро взметнулся вверх и молниеносно обмотался вокруг его талии, как в кадрах отмотанной назад кинопленки. Все заняло буквально секунды, и вот уже заключительный треск кастаньет оповестил о том, что номер завершен.

В зале стоял шум аплодисментов. Чей-то басовитый голос выкрикнул «Браво!», и Гарри показалось, он узнал голос директора Дамблдора. Кто-то скандировал «Молодцы!», другие крики было невозможно разобрать.

Поклонившись зрителям, танцоры легкими танцевальными шагами скрылись за кулисами.

Только что сияющая ангельской улыбкой Джинни налетела на брата разъяренным коршуном:

— Ты все испортил, придурок! Твой чертов пояс, что ты с ним вытворял!

Рон виновато ссутулился.

— Он начал с меня сползать, — пробормотал он.

— А булавки, спрашивается, зачем?! Все было классно, пока ты… — Джинни тряслась от негодования.

— Да ладно, все нормально, никто не заметил, — примирительно сказал Невилл.

— Я — заметил, — сказал мистер Снейп. — Думаю, что и жюри тоже.

— Баллы снимут? — хором спросило несколько взволнованных голосов.

Хореограф кивнул.

— Думаю, да. Но в остальном — могу вас поздравить. У меня ни единой претензии. Откровенно говоря, это лучшая «Тарантелла», которую мне довелось видеть.

— Козел ты, Рон, — пробурчал Финниган. — Испортил лучшую «Тарантеллу»!

— Сам козел, — хмуро ответил Рон.

— Он не виноват, это могло случиться с кем угодно, — сказал Гарри.

— Пусть бы пояс упал, нечего было его завязывать, — сердито сказала Джинни. — Упал себе и упал. А ты фокусничать начал.

Переговариваясь в том же духе, они вернулись в гримерную.

— Гарри, — вдруг позвал Рон. — Это не пояс, это дрянь какая-то, — сердито сказал он. — Теперь я не могу его снять.

Гарри озадаченно подергал пояс, пощупал, несколько раз заставил Рона повернуться на месте.

— Не понимаю, — удивился он. Алая лента, охватывающая талию приятеля, не развязывалась: она была пришита намертво. Недолго думая, Гарри схватил ножницы мисс Трелони и разрезал тонкий атлас.

*****

Питер Петтигрю застонал и открыл глаза. Голова гудела, как чугунный котелок. Поморщившись от боли в затылке, осветитель сел и огляделся по сторонам: он был в подвале технического этажа. Над головой зияла дыра, сквозь которую лился свет.

Память вернулась к нему мгновенно. Петтигрю глянул на часы и едва не подскочил: до девятого номера оставалось пять минут. Преодолевая головокружение, он ринулся в аппараторскую, проклиная на чем свет стоит глупую блондинку.

Влетев в комнату, он удивленно замер на месте. Блондинки не было и духу. Через окошко Петтигрю видел эффектно освещенную сцену. Коллектив, проходящий восьмым номером, усердно оттаптывал польку.

Пульт привычно мигал цветными лампочками, отображая на мониторах параметры работы осветительных приборов.

Взгляд осветителя скользнул ниже, и его рот открылся в немом изумлении — питание пульта было отключено.

Вырванный из розетки штепсель лежал на полу. Блондинка даже не догадалась подключить его обратно.

Питер Петтигрю протер глаза. Система не имела аккумуляторов, и то, что сейчас он видел своими глазами, можно было назвать мистикой: он наблюдал работу фильтров, переключение скроллеров в полностью обесточенной системе. Если бы кто-нибудь рассказал ему подобное, осветитель плюнул бы лгуну в лицо.

Из зала донесся шум — восьмой номер принимал свою долю аплодисментов.

Петтигрю тяжело опустился на колени, поднял дрожащей рукой вилку электропитания и ткнул ее в розетку.

Выглянув в окошко, он с досадой заметил, что освещение сцены вновь вернулось к первоначальному — тому, который он самолично установил для первых шести номеров. Исчезла сказочная яркость, сцену залил мертвенный голубоватый свет, мгновенно превративший молодую симпатичную ведущую в нездоровую женщину бальзаковского возраста.

Петтигрю бросился к пульту. То ли всему виной было плохое самочувствие, то ли в работе системы произошел какой-то сбой, — осветителю никак не удавалось настроить ту цветовую гамму, которую он запланировал для танцоров хорнпайпа.

Его руки дрожали, по лбу катились крупные капли пота. Ведущая объявила ирландский народный танец, и мистеру Петтигрю отчаянно захотелось вновь провалиться в яму, и желательно поглубже.

Все было тщетно, приборы ему не повиновались. Петтигрю откинулся в кресле и прикрыл глаза, чтобы не видеть происходящего.

*****

— Ошибётесь — убью, — услышал Драко напутственные слова отца.

— Встречайте, коллектив «Вол-де-Морт» , композиция «Ирладская весна», — огласила ведущая.

Зал наполнился заунывными звуками волынки. Натянув на лица обаятельные сценические улыбки, притаптывая каблуками, из-за кулис появились десять стройных юношей. Хорнпайп исполняли не все танцоры группы. По художественному замыслу Люциуса Малфоя, пятеро юношей танцевали слева и пятеро справа, через минуту в центр сцены вступали две девушки, внося яркий акцент в середину композиции.

Почти сразу же Драко заметил, что сцена освещена тускло. Не прекращая улыбаться, он продолжал стучать каблуками. Единственное, что ему нравилось в хорнпайпе — отбивать ритм каблуками и носками туфель со звонкими набойками. Драко попытался отыскать взглядом Гилдероя, но зрительный зал был погружен в полумрак. В хорнпайпе двигались только ноги, плетя по полу невидимые орнаменты, будто иголки вышивальной машинки. Руки танцующих были опущены вдоль тела, лица обращены в зал. Это давало возможность видеть зрителей, и взгляд Драко незаметно скользил по рядам, пытаясь отыскать дорогое лицо, но все было напрасно — партер был погружен во мрак.

*****

Гилдерой Локхарт был вне себя. Его место в центре второго ряда, откуда он намеревался лицезреть свою любовь, оказалось занято: в кресле расположилась какая-то ветхая старушка, сгорбившись и тряся головой. Природная британская вежливость не позволила Локхарту согнать с места старую каргу. Он попытался было усесться на корточки перед зрителями первого ряда, но на него зашикали. Какой-то мужчина призывно похлопал себя по бедру, очевидно приглашая красавицу-блондинку сесть к нему на руки. Локхарт едва не принял предложение — девятый номер уже был объявлен. В отчаянии осмотрев забитый до отказа зал, он вдруг заметил пустующее место в центре бельэтажа. Не раздумывая, поэт рванулся наверх, сдирая на ходу парик.

Он успел как раз вовремя: танец начался. С ужасом Гилдерой увидел, что сцена освещена из рук вон плохо — все казалось серым и безжизненным. Он едва не кинулся обратно в аппараторскую, но внезапно заметил, что сцена начинает светлеть. Он отыскал глазами Драко. Юноша танцевал, как эльф. Сердце поэта наполнилось такой горячей нежностью, что он вскочил и послал Драко воздушный поцелуй, потом еще и еще.

Сцена вдруг вспыхнула огнями, по лицам танцоров словно пробежали солнечные лучи.

Гилдерой вдруг ощутил знакомый прилив энергии. Не отдавая себе отчета в том, что делает, он вытянул вперед обе руки и направил ладони на танцующих юношей. Сцена взорвалась феерическими брызгами света, за спинами танцоров вспыхнуло светло-зеленое зарево, пронизанное солнечными лучами. В звуки волынок вплелось щебетание птиц, и зрители партера с удивлением почувствовали в зале аромат цветущих яблонь. И это было неудивительно: откуда-то сверху, медленно кружась, на публику посыпались мелкие белые цветы. Раздались возгласы удивления и восторга — таких эффектов в театре «Доминион» еще не бывало.

На сцену выбежали две девушки, стуча каблучками. Их появление ознаменовалось новой яркой вспышкой света — на этот раз розовой. Ощущение наступившей весны было таким правдоподобным, что очевидцы чуда забыли, где находятся — со сцены дул свежий ветер, в воздухе кружились лепестки яблоневого цвета, а на подмостках плясала во всей красе и свежести сама молодость — юность Ирландии.

*****

Поначалу Драко решил, что поцелуй ему померещился. Но невидимый поцелуй повторился: юноша явственно ощутил на щеках и на губах прикосновение губ Гилдероя. Повинуясь какому-то внутреннему импульсу, Драко поднял взгляд на бельэтаж и увидел посылающего воздушные поцелуи поэта.

Очевидно, рядом с Гилдероем находилась какая-то световая установка — Драко померещилось, что из рук и груди поэта льются солнечные лучи.

Его сердце вдруг наполнилось радостью. Еще немного, и Драко бы засмеялся, — легко, беззаботно, как в детстве. Его ноги танцевали сами — плясали от удовольствия и переполняющей все тело легкости. На секунду ему показалось, что стоит только захотеть — и он взлетит, понесется над головами зрителей, смеясь и собирая в ладони пригоршни белых лепестков.

Музыка изменилась, и, меняя рисунок танца, ряд танцующих юношей переместился вдоль кулис. Теперь вместо светлой фигуры любимого перед Драко маячили лица Крэбба, Гойла, Нотта, Забини и Блэка. Внезапно Драко охватило предчувствие чего-то нехорошего. И этим «чем-то» был сползающий килт Крэбба, танцующего визави. Еще один подскок, и килт соскользнул с толстых ляжек Винсента и упал на пол. Драко в ужасе уставился на добросовестно взбрыкивающие бедра Крэбба в полосатых боксерах. Драко похолодел. Откуда-то из глубины его души поднялось непреодолимое желание — исправить, не видеть то, что он сейчас видит, прикрыть позор, — чем угодно, любым способом. Он на секунду опустил ресницы, ожидая услышать свист и хохот зала. Когда же он открыл глаза, то его изумлению не было границ: Крэбб был в килте. Драко решил было, что поддался обману зрения, если бы не зеленая тряпка на полу: Винсент Крэбб отбивал ритм, энергично втаптывая в сцену зеленый ирландский килт.

*****

— Не колдовать, не колдовать, — пробурчал Дамблдор, стряхивая с колен яблоневый цвет. — Всем можно, а мне — нет?

— Тебе — нет, — отрезал Аберфорт.

— Найди Геллерта, — заискивающе попросил директор.

— Иди ты к мерлиновой бабушке, Альбус, — вышел из себя капитан. — Я уже не могу слышать это имя! У нас проблемы, а ты только об одном думаешь!

— Ну и какие у нас проблемы? — флегматично спросил директор. — По-моему, все отлично. Фестиваль — шикарный, ну а что до колдовства, так всё пока по мелочи…

— А ты хотел Аваду? Подожди, жюри объявит результаты, тогда будет шоу по полной программе, — хмуро сказал Аберфорт.

— Чего мы ждем? Объявлен перерыв, — сказал Альбус. — Идем в буфет, может, там Ге… может, там чай разливают.

Аберфорт с усмешкой посмотрел на брата.

— Ге? Ге-е-е-э… — вдруг проблеял он козьим голосом собственного патронуса.

*****

Глава 23. Композиция “Судьба”

Мистер Риддл отнял от лица театральный бинокль.

— Хвост, однако, превзошел сам себя, — произнес он. — А я уж было собрался громить аппараторскую. Вижу — на сцене мрак, танцоры синие как утопленники, а тут вдруг такие эффекты, надо же, — он взял в щепоть несколько яблоневых лепестков: — Что-то я не припомню, чтобы финансировал спецэффекты.

— Вы и не финансировали, мистер Риддл, — почтительно сказал Люциус Малфой. — Наверное, Петтигрю устроил вам сюрприз.

— Не люблю сюрпризы, — скривился мистер Риддл. — Интересно, где он взял цветущую яблоню в июле месяце?

— Не представляю, — пожал плечами хореограф «Вол-де-Морта».

— Ладно, главное, мы произвели впечатление. Осталось не ударить лицом в грязь с «Судьбой», — мистер Риддл навел бинокль на первые ряды: — А вот и Старик! А вы мне подкинули дезу, будто он выжил из ума и потерял память. Вот он, подлец, сам посмотри, — мистер Риддл ткнул бинокль под нос Малфою.

Люциус давно заметил Дамблдора, но предпочел ничего не говорить. Из вежливости он заглянул в бинокль.

— Да, и в самом деле, — согласился он.

— Не той стороной держишь, — Риддл перевернул бинокль и опять ткнул в лицо Малфою, лишь чудом не выбив тому глаз.

— Вижу, Старик куда-то направился. Нет, все-таки он странный стал. Вы заметили, как он одет, мистер Риддл?

— Это он нарочно. Знаешь, миллионеры частенько любят под бедноту косить. Скромняга Дамбл, — презрительно сказал мистер Риддл.

— Вы меня простите, я побегу. Хочу еще раз прогнать наш коронный номер.

Мистер Риддл схватил Малфоя за рукав:

— Не подведи, — хриплым шепотом сказал он. — Не то… — он не договорил.

Люциус Малфой побледнел, кивнул и вылетел из ложи директора «Упивающихся Ритмом», как выпущенная из лука стрела.

*****

В буфете бесплатно раздавали напитки и сладкие пончики.

— Вау, мисс Сладкие Сиськи любит лимонад, — прошептал клубный нахал на ухо Долорес Амбридж.

— Меня зовут Долорес, — вздернула нос Амбридж.

— Даже так, — поднял бровь наглец.

— Мистер Билл, вам больше нечем заняться, чем приставать к честной женщине? — спросила Амбридж, нервно косясь на задумчиво жующего пончик Скримджера.

— Честная женщина? — переспросил мужчина. — Где? — он осмотрелся вокруг и даже заглянул под скатерть.

— Вы меня с кем-то путаете, мистер Билл, — сердито сказала Амбридж.

— Тебя ни с кем не спутаешь, — голос мужчины походил на мурлыканье крупного хищника. Он наклонился ближе к Амбридж и прошептал, почти касаясь губами ее уха: — Как насчет культурно уединиться?

— Я не могу, — неожиданно для себя самой прошептала помощница мэра. — Я должна быть с мистером Скримджером, — она кивнула в сторону ссутулившейся фигуры своего начальника.

— Может… это самое… нейтрализовать твоего Скруджера? — Ты только скажи. Я для тебя на все готов, моя Сладкая Задница.

Щеки Амбридж опалило стыдливым румянцем.

— Нельзя ли потише, Билл, — шикнула она на мужчину.

— Я выйду в фойе после пятнадцатого номера, — шепнул ей на ухо коварный соблазнитель. — Выходи за мной через минуту, а местечко найдем, театр большой…

Глаза Амбридж блеснули, но она промолчала.

— М-м? — спросил Билл.

— М-м, — неопределенно промычала она.

*****

Люциус Малфой включил фонограмму, и, сложив руки на груди, критически осматривал репетирующую группу.

На композицию «Судьба» и он сам, и директор «Упивающихся Ритмом» возлагали большие надежды. Этот танцевальный номер был лучшим рок-н-роллом, который Люциусу приходилось видеть до сих пор, но не благодаря особой сложности акробатических трюков или богатому разнообразию движений, — номер был оригинальным и необыкновенно зрелищным, и хореограф справедливо рассчитывал произвести в зале фурор и покорить сердца придирчивых членов жюри. А самое главное, ему хотелось одержать победу над Северусом Снейпом. Изощренная сладость мести была в том, что автором композиции «Судьба» был не кто иной, как сам Северус Снейп. «Судьба» была подарком, созданным им в свое время для Драко. Что ж, враг будет побежден своим же оружием, и это будет только справедливо, думал хореограф «Вол-де-Морта».

— Пора, — хлопнул в ладоши он. — На выход.

Драко метнул взгляд за штабеля декораций, где вытирал локтями пыль наблюдавший за репетицией поэт. Гилдерой ободряюще махнул ему рукой и бросился в зал отвоевывать себе место.

К счастью, занимавшая его кресло старушка куда-то испарилась, и Гилдерой плотно уселся во втором ряду, вцепившись в подлокотники: теперь он не сдвинулся бы с места даже под осуждающими взглядами сотни старух. Что до осуждающих взглядов, то в них недостатка не было, — Локхарт, хотя и снял парик, накладные ресницы отклеить так и не удосужился, да и помада, слегка размазанная по скуле мимолетным поцелуем Драко, красноречиво свидетельствовала о ветрености и нетрадиционных склонностях поэта.

Гилдерой задумчиво подпер щеку рукой и вперил тревожный взгляд в опущенный занавес: до начала оставались считанные минуты.

Танец «Судьба» вызывал у Локхарта противоречивые чувства. Номер его восхищал, и вместе с тем… заставлял жестоко ревновать. Драко исполнял танец в паре с девушкой, и как юноша ни убеждал поэта в том, что телесный контакт с партнершей — обычное дело в рок-н-ролле, и невозможно выполнить трюк, не прикоснувшись к своей напарнице, — сердце Гилдероя сжимали отравленные когти жестокой ревности.

Раздался третий звонок, свет в зале погас, и рампа окатила занавес приветственными огнями.

Краем глаза Локхарт заметил, как поспешно пробрался к выходу какой-то мужчина, затем тенью проскользнула женщина.

— Дорогие гости, дорогие члены жюри, мы продолжаем наш замечательный конкурс, на котором сегодня демонстрируют свое мастерство лучшие из лучших. Итак, поприветствуем, в номинации «Эстрадный танец» — заслуженный коллектив «Вол-де-Морт», композиция «Судьба». Встречайте!

Публика зааплодировала. Свет в партере почти полностью погас, занавес медленно поднялся, и зрители с удивлением увидели огромную освещенную софитами коробку, представляющую собой колоду карт.

Динамики взорвались зажигательными ритмами рок-н-ролла, и на сцену навстречу друг другу выбежали парень и девушка. Остановившись в центре сцены, они вырвали у публики невольные аплодисменты — так завести публику мог только рок-н-ролл.

Поэт не мог оторвать взгляд от Драко: тот был чудо как хорош собой, — в серебряном костюме, в черной шляпе и с маленьким черным галстуком-бабочкой. Девушка в короткой красной тунике бодро дрыгала ногами, вызывая у Локхарта внутренний зубовный скрежет.

Внезапно тревожно раскатились ударные, взвыл саксофон, ведущий основную мелодию в аккомпанементе, и из коробки, символизирующей карточную колоду, выпрыгнули карты всех мастей: танцоры в черно-белых костюмах, с блестящими пиками, трефами, червами и бубнами на груди. Петтигрю, очевидно, оправившийся от потрясения, добросовестно поливал сцену лучами красных и белых прожекторов.

Танец «карт» был фантастически красив. Менялись рисунки, танцующие сходились то по двое, то по четверо, синхронно выписывая ногами совершенно невероятные вензеля. Карты символизировали удачу, и Драко проделывал с партнершей немыслимые вещи: шутливо отталкивал ее на расстояние вытянутой руки, затем резко привлекал к себе, чтобы потом забросить девушку себе за спину, и, лихо прокрутив на плечах, дать ей проскользнуть у него между ногами. Несчастный поэт едва не рвал зубами рукав собственной блузки.

Внезапно свет померк, карты сложились в комбинацию «невезения», Петтигрю пустил на сцену тревожные красные и синие лучи, и Драко с девушкой «расстались» — танцевали порознь, у правой и левой кулис, а в центре сцены, словно бы насмехаясь, корчились злые карты Судьбы. Винсент Крэбб, получивший от Люциуса затрещину за оплошность с килтом, на сей раз превзошел самого себя, лихо и неутомимо вскидывая ноги: в этом номере он был бубновым королем, одним из четверки.

Красный прожектор высвечивал центр, где весело и бесшабашно дрыгали ногами бубны и пики — «карты невезения», а синие печальные лучи скользили по серебряному костюму Драко, превращая его в сказочного страдающего принца. Драко и девушка тянули руки друг к другу, но карты паясничали, преграждали им путь и всячески препятствовали сближению, за что Гилдерой был им в этот момент весьма благодарен.

Далее, следуя замыслу постановщика, Драко бросался «в сражение» с Судьбой, — под вновь сменившийся ритм аккомпанемента «разгонял» злодейские карты. Их место занимали червы и трефы, и Петтигрю, не жалея сил и электроэнергии, поливал их белым и золотистым светом прожекторов. И вновь, символизируя победу любви над превратностями Судьбы, в центре сцены плясали юноша и девушка, синхронностью движений подчеркивая единство чувств.

Гилдерой вновь ощутил скребущий сердце коготок ревности. Коготок наливался ядом, заострялся, превращаясь в рыболовный крючок, становясь все больше и терзая все мучительней. Драко с партнершей блестяще выполнили еще один «дюлейн» и «тодес», — и вот уже не крючок, а китобойный гарпун ревности рвал сердце бедного поэта.

Паре оставалось выполнить «кугель». Драко подхватил партнершу под колени и молниеносно забросил себе на плечо. «Кугель» предполагал очень быстрое вращение вытянутого в струнку тела девушки на плечах партнера. Гилдерой с неожиданной злобой вспомнил, как еще вчера у Драко ломило спину, — девушка была далеко не пушинкой. Поэт сощурил глаза и, глядя на кружащуюся на плечах Драко партнершу, мысленно представил себе, как девица раскручивается вертолётиком и летит к чертовой бабушке в голубые дали. В то же мгновение произошло непоправимое. То ли Драко допустил ошибку в поддержке, то ли девушка потеряла баланс, — внезапно амплитуда ее вращения изменилась, и девушка упала на пол, ударившись головой о подмостки. Зал ахнул от ужаса. Несмотря на случившееся, девушка быстро вскочила на ноги, подхваченная сильным рывком Драко, и танец продолжался. Локхарта охватило чувство отчаяния. Он видел, как через силу улыбаются молодые люди, и какого нервного напряжения им стоит сохранять самообладание. Последние раз всхлипнул саксофон, и номер завершился.

Зрители были потрясены увиденным. Зал буквально взревел, — шум аплодисментов был слышен даже на улице. Случившееся с девушкой несчастье еще больше расположило сердца зрителей к исполнителям рок-н-ролла, — молодые, талантливые и красивые артисты рисковали для них, и даже оплошность с трюком не могла испортить общего впечатления от фееричности номера. Локхарт встал вместе со всеми. По его щекам текли слезы, но он их не замечал. Он, Гилдерой Локхарт, едва не убил девушку. Обманывать себя он не хотел. Сердце подсказывало ему, что он, и только он, во всем виноват.

«Несчастлив тот, чьи желания исполняются», — с горечью подумал поэт.

Он посмотрел на того, кого любил. Держа девушку за руку, Драко поклонился зрителям. Когда же он поднял голову, Локхарт заметил странный блеск в его серебристых глазах. Непролитые слезы юноши капнули на раненое сердце поэта, и боль эта была в десятки и сотни раз острей, чем боль от когтей ревности.

*****

— Щенок! Ты все испортил! Всё пропало! — Люциус с размаху ударил сына по щеке. Удар был так силен, что Драко не удержался на ногах и упал на сложенные стопкой фанерные декорации, изображающие небесные светила.

— Иди к черту! Я все делал правильно! — со злостью выкрикнул он.

— О чем ты думал, кретин! О своем бездарном писаке? Я поймаю его и задушу голыми руками! — в ярости выкрикнул Малфой-старший.

— А ну попробуй, задуши! — невесть откуда взявшийся поэт вынырнул из-за декораций и замаячил перед глазами хореографа, прикрывая собой Драко. Люциус с недоумением уставился на накладные ресницы и потоки туши на скулах поэта. Подозрительный вид Гилдероя не прибавил ему симпатии в глазах хореографа.

Аристократическое воспитание Малфоя включало в себя приемы английского бокса. Не долго думая, Люциус точным элегантным ударом послал поэта в нокаут. Локхарт взмахнул руками и повалился на небесные светила, из-за которых только что выбрался Драко. Но то ли оттого, что в последний раз Люциус боксировал в десятилетнем возрасте, то ли потому что поэт оказался достаточно крепким мужчиной, — Локхарт почти мгновенно вскочил, выхватил из стопки картонное солнце и одним ударом нахлобучил на шею Люциусу. Вокруг раздались смешки — Малфой-старший стал похож на циркового тигра, застрявшего в обруче с огненными языками.

— Только попробуй, попроси моего благословения, подлец! — яростно выкрикнул Люциус в спину убегающему Гилдерою, пытаясь выбраться из кольца.

В ответ послышался смех и топот. Малфой в злобе сорвал с шеи картонное солнце и оглянулся: так и есть, проклятый мальчишка сбежал вместе с Локхартом.

*****

На груди у Скримджера рыдала Долорес Амбридж.

— У-у-украл и су-су… сумочку, и к-колье… и кольцо, — захлебывалась слезами Амбридж, орошая белую манишку мэра Хогсмида.

Скримджер успокаивающе гладил ее по спине.

— Я вызову полицию, его в два счета найдут, — сказал мэр.

— Не надо полицию, — всхлипнула Амбридж.

— Но колье стоит бешеных денег, — возмутился Скримджер. — И сумочка с деньгами…

— Мне не жалко колье! К черту сумочку! К черту кольцо! Я бы ему и так все это отдала, — истерично выкрикнула Амбридж.

— Я тебя не понимаю, — искренне изумился Скримджер.

Амбридж не отвечала. Она продолжала рыдать, окончательно потеряв способность связно говорить.

«Странные существа, женщины», — в который раз подумал мэр.

*****

Глава 24. Локхарт - Петтигрю: второй раунд. “Милая Чарити”

От автора: осторожно, легкие розовые со… гхм, насморк, одним словом.

— Гилли, перестань ерунду говорить, — Драко усиленно оттирал платком размазанную тушь под глазами Гилдероя. — Скажи еще, ты развязал вторую мировую. Чего уж там, если брать вину на себя, то — по полной.

— Я желал ей зла, — сокрушенно пробормотал Локхарт, ловя и целуя пальцы Драко, сжимающие платок.

— Думаешь, я не желал? — Драко рассмеялся. — Эта корова знаешь, сколько весит? Не бойся, с ней все в порядке, испугалась только.

— Баллы снимут? — поэта успокоила мысль, что девушка не слишком пострадала.

— Вероятно, да. Самое обидное, что акробатика не приносит дополнительных очков, но вот снять баллы за испорченный танец могут. Если посчитают, что он испорчен.

— Испорчен? — возмутился Гилдерой. — Да это самое красивое, что я в жизни видел! А «Ирландская весна»? Да я помолодел лет на десять от одного этого номера!

— Не надо тебе молодеть, — пробормотал Драко. Он обнял его за поясницу и уткнулся носом в кокетливый вырез на блузке. — Ты и так хорош, — Драко вдруг нахмурился: — Так и будешь ходить в этой тряпке? Спасибо, лифчик хоть снял.

Локхарт тяжело вздохнул.

— Знаешь, я спрятал мои вещи в надежном месте. Думал, что в надежном. Вернулся — всё украли.

Локхарт вспомнил, как долго шарил под раковинами в мужском туалете, вызывая насмешливое недоумение мужчин. Один так засмотрелся на грудастую даму с мужским лицом, что промазал мимо писсуара. «Мадам, это мужской туалет», — сказал он. «А я гермафродит, — огрызнулся Локхарт. — «Куда хочу, туда и хожу».

— Подожди минутку, я принесу тебе что-нибудь.

Гилдерой открыл было рот, чтобы возразить, но Драко уже умчался.

Через минуту юноша вернулся, держа в руках абсолютно новую мужскую рубашку, на которой еще болтался ценник. Поэт мельком глянул на ценник и отшатнулся:

— Я такое не надену! Где ты это взял? Даже я за такие деньги не купил бы.

— Надевай немедленно! Нам тут тусоваться до оглашения результатов! А тебе еще идти проверять Петтигрю, перед тридцать пятым номером.

— Парик потерял, лифчик выбросил, — хмуро констатировал поэт.

— А кто виноват? Ты же знал, что миссия еще не выполнена, — с поддельной суровостью сказал Драко.

— Я расстроился из-за девушки, — признался Локхарт.

Драко любовно надел на Гилдероя белую рубашку из тончайшего египетского хлопка.

— Тебе идет, — довольно сказал юноша, застегивая восьмиугольные пуговицы — фирменное отличие рубашек Стефано Риччи. Еще бы, отец всегда умел выбирать одежду.

*****

За декорациями, изображающими старинный замок, был полумрак, и только где-то высоко под потолком тускло горела слабенькая лампочка. Издалека доносились звуки музыки и голос ведущей: фестиваль продолжался.

— Скажи, что я хорошо танцевал, — Гарри шутливо прижался подбородком к подбородку мистера Снейпа.

— Возгордишься, — мистер Снейп смотрел на Гарри сверху вниз слегка насмешливым взглядом из-под ресниц.

— Нет, не возгоржусь. Скажи, что я хорошо танцевал, — упрямо повторил Гарри, прижимаясь бедрами к бедрам хореографа. Юноша осторожно поцеловал, а потом лизнул его шею, теряя голову от солоноватого вкуса кожи и волнующего запаха тела Северуса.

«Чем от вас пахнет, профессор?» — «Маглами. Проклятыми маглами», — вдруг пронесся странный диалог в голове Гарри. Он потер внезапно заболевший висок. В последнее время юноша плохо спал, и его преследовали странные видения, о которых он никому не хотел рассказывать.

Хореограф понял молчание Гарри по-своему.

— Ты хорошо выступил, ты… был… великолепен, — пробормотал мистер Снейп. Он пробрался ладонями под рубашку от костюма «Тарантеллы», которую Гарри так и не снял, и погладил кончиками пальцев мгновенно затвердевшие соски. Не отрывая взгляда от распахнувшихся от возбуждения зеленых глаз, хореограф наклонился к приоткрытым губам юноши и проник языком в его рот, — сначала нежно, потом все глубже и настойчивей. Желание вспыхнуло в обоих практически мгновенно, будто поцелуй стал горящей спичкой, брошенной в лужу бензина.

— Сделай со мной что-нибудь… или убей, — Гарри задыхался от возбуждения, вжимаясь в бедра мужчины и теряя остатки самообладания.

Мистер Снейп не отвечал. Его губы опять впились в губы юноши, руки лихорадочно шарили по черным бриджам итальянского костюма, пытаясь расстегнуть крохотные пуговицы, но они почему-то не поддавались.

Заминка, по-видимому, отрезвила мистера Снейпа.

— Это… неправильно. Не здесь. Не так, — он отстранился, тяжело дыша, и Гарри видел, чего ему стоило это решение. Не только видел, а чувствовал бедрами твердость не одного только характера мистера Снейпа.

— После фестиваля… — начал хореограф.

Гарри посмотрел на него странным долгим взглядом.

— Не надо ничего говорить, — севшим голосом сказал он. — Да, конечно. Фестиваль прежде всего.

Юноша вдруг развернулся на каблуках и быстро пошел по проходу, цепляя плечами декорации и сваливая на пол реквизит.

— Гарри, постой! — позвал мистер Снейп, но Гарри не остановился.

*****

Гилдерой Локхарт бесшумными шагами прошел по коридору. Возле аппараторской он остановился. Дверь была приоткрыта, и поэту была видна круглая жирная спина осветителя, согнувшегося над пультом. При виде этой спины Локхарт почувствовал прилив отвращения. Он вспомнил ощущение поцелуя Петтигрю на своих губах и вздрогнул. Поэт заметил, что дырка в полу прикрыта куском фанеры. Локхарт пожалел, что не догадался запереть осветителя в подвале, — тогда бы ему не пришлось опять возиться с проклятым бобром, как он его про себя обозвал.

Времени на сожаления не оставалось: на сцене выступал коллектив под тридцать третьим номером. Локхарт рывком распахнул дверь аппараторской и одним прыжком очутился рядом с Петтигрю.

— Где моя сестра? — холодно осведомился он, бесцеремонно сдергивая с осветителя наушники.

Мистер Петтигрю ошеломленно уставился на поэта.

— Какая такая сестра? — Петтигрю притворился, что не замечает сходства нежданного визитера с давешней блондинкой.

— Моя сестра, Хильда! Она здесь была, — надвинулся Локхарт на осветителя. Поэт рванул кресло с Петтигрю, откатывая его от пульта.

— Что вы себе позволяете! — возмутился осветитель. — Не знаю я никакой сестры! Вон отсюда, или я вызову дежурного!

— Я тебе вызову! — Локхарт схватил Петтигрю за воротник и сильным рывком вытащил из кресла. — Куда ты дел Хильду, старая крыса? — с этими словами он пнул ногой кусок фанеры, закрывающей провал в полу: — А это еще что? — грозно спросил он, подталкивая осветителя к краю.

Петтигрю неожиданно проявил недюжинную силу и изворотливость. Он вырвался из рук поэта и отскочил в другой конец комнаты.

— Если ты про эту дуру, что тут была, так она перепортила мне все настройки и сбежала, — брызжа слюной, злобно прошипел он.

— Дура, говоришь? — прищурился Локхарт, угрожающе надвигаясь на осветителя и подталкивая того к яме. За спиной Петтигрю вдруг тонко засигналил таймер: пора было менять настройки.

— Уйдите отсюда! Мне надо работать! — с яростью выкрикнул «бобер».

Внезапно он прыгнул всей тушей на Локхарта и толкнул его к выходу с такой силой, что поэт с грохотом врезался спиной в дверь.

— Ах ты гад, — Локхарт ринулся на осветителя, пытаясь повалить того на пол, но крепкий приземистый Петтигрю стоял, как скала. Более того, внезапно он размахнулся и двинул поэта кулаком в лицо с такой яростью и силой, что из носа Локхарта тут же брызнула струйка крови, заливая белую рубашку. Не чувствуя боли, поэт молниеносно нанес «бобру» ответный удар, вложив в него всю свою злость. Вероятно, злости было недостаточно, — Петтигрю слегка покачнулся, но устоял. Хуже того, он быстро развернулся, схватил, как пушинку, собственное кресло и, не глядя, нанес поэту сокрушительный удар. Перед Локхартом мелькнула маленькая круглая лампочка в потолке аппараторской, лампочка вдруг превратилась в хвостатую комету, пронеслась перед глазами поэта и, наконец, медленно погасла, погружая всё во мрак. Перед тем, как сознание окончательно покинуло Гилдероя, он услышал отдаленный грохот, и в его голове неспешно проплыла поэтическая строфа о грозе в начале мая. Гилдерой Локхарт рухнул на пол и больше ничего не чувствовал.

*****

— Где ты ходишь? — Рон поправил перед зеркалом синий блестящий галстук и жестом заправского денди заломил поля черной фетровой шляпы. — К тебе тут уже поклонница приходила, — он хихикнул, выставив большие передние зубы.

— Поклонница? — удивился Гарри. Он быстро стащил через голову рубашку и начал лихорадочно выдергивать из чехла костюм «Чарити».

— Мадам лет тридцати-сорока, — с кривой улыбкой вставил Финниган. — Подарок тебе оставила, — он подвинул Гарри коробку шоколадных конфет и захохотал: — Мистер Снейп ревностью изойдет, как узнает.

— Иди к черту, — рассердился Гарри. — Я не знаю никаких мадам!

— Зато она тебя знает, — Рон повернулся другим боком, изучая шляпу в новом ракурсе. — «Гарри такой талантливый мальчик, ах, как жаль, что я его не застала», — Рон перекривил томный женский голос.

Гарри недоуменно пожал плечами. Он определенно не имел знакомых женщин такого возраста. Задумываться времени не было. Юноша быстро натянул белые брюки, рубашку и жилет: элегантные костюмы для «Милой Чарити» были сшиты со вкусом и достаточно удобны, что было немаловажно — номер был динамичным, и ничто не должно было сковывать движений. Гарри с неудовольствием натянул черный парик-каре, не переставая досадовать на то, что по странной прихоти хореографа, роль мисс Чарити досталась именно ему.

— Проверь, может, в конфетах любовная записка? — не унимался Финниган.

Гарри окинул Симуса взглядом, которым смотрят на душевнобольных. Тем не менее, он открыл коробку и ткнул Финнигану под нос ее содержимое: дюжину красивых шоколадных конфет.

— О, Гарри сегодня угощает, — издевательским тоном сказал Финниган, выхватывая двумя пальцами конфету.

— Не жри перед концертом, — Рон шлепнул его по руке, и конфета покатилась на пол.

— Жрут — такие как ты, Уизли, а я — ем, — Финниган проворно схватил другую и сочно зачавкал. — Кстати, где мистер Снейп? Мы даже не порепетировали напоследок.

— В самом деле, — сказал Невилл. — Теперь уже не успеем.

Гарри промолчал. После того, как они расстались с Северусом, прошло не менее получаса. Вполне можно было прогнать номер несколько раз. Быть может, он, Гарри, неправ? Может, фестиваль – не самое главное для мистера Снейпа?

До их выхода оставалось около пяти минут.

— Все готовы? — Гарри услышал ровный голос мистера Снейпа, но отвернулся, не желая встречаться с ним взглядом.

— Поттер, вы до сих пор не обуты, — буркнул хореограф.

— Иду, — бесцветным голосом ответил Гарри. Он натянул тонкие белые носки, сунул ноги в лаковые туфли и бросился догонять остальных. Ему показалось, что в туфли попал какой-то песок, но остановиться и вытряхнуть времени не было: ведущая объявляла «Милую Чарити».

*****

Пальцы мистера Снейпа сжали его руку.

— Я знаю, ты хочешь сказать, «Постарайся, Гарри», — быстро проговорил юноша, выдергивая руку.

— Нет, — хореограф попытался опять поймать его ладонь, но было поздно: их линия уже выбегала на сцену, вовлекаемая в антре ритмами джаза.

В первую минуту Гарри, не задумываясь, легко и красиво выполнил блок движений, напоминающий скользящий бег на месте, изобразил чувственную пластичную волну, которая вызвала у зрителей невольный вздох восхищения, и красивыми прыжками переместился в другой конец сцены для предстоящих шести фуэте. Буквально на первом повороте Гарри почувствовал острую боль в ступнях ног. Он зафиксировал взгляд на воображаемой точке, чтобы не потерять равновесие, и к шестому повороту эта точка расплылась у него перед глазами от подступивших слез: его ступни горели, будто с них живьем содрали кожу. То, что Гарри принял за попавший в туфли песок, было чем угодно, только не песком. Продолжая улыбаться, Гарри механически кружился по сцене, проделывал прыжки, вращения и прочие элементы танца так виртуозно, что никто из присутствующих в зале не заметил, что еще минута — и милая Чарити упадет от боли. Улыбка Гарри превратилась в мучительный оскал, глаза заволокло слезами, но усилием воли он не позволял им скатиться по щекам. В какой-то момент он вдруг встретился взглядом с Драко Малфоем — тот стоял в проходе и с тревогой смотрел на Гарри. Юноша вдруг почувствовал, что от взгляда Драко его окатило волной облегчения, — боль словно бы отступала, но продержится ли он до конца, Гарри боялся даже думать.

«Я никогда никого не любил», — горькие слова мистера Снейпа вдруг вонзились в его сердце тупой иглой.

«Я не могу на тебя обижаться. Северус, я люблю тебя. Я буду любить за двоих. Ради тебя я готов танцевать в аду на углях», — вдруг с неожиданной ясностью понял он.

Повернувшись на каблуках, он на секунду увидел бледное лицо Северуса Снейпа. Хореограф стоял, впившись помертвевшими пальцами в кулису, и неотрывно смотрел на Гарри. Юноше показалось, он видит привидение: грудь хореографа окутывало странное свечение. Внезапно, словно вырвавшись из невидимого плена, от его тела отделился сгусток света и превратился в сияющую голубую лань. Лань вылетела на сцену, легко отталкиваясь копытцами от лучей прожекторов, словно они были твердью, и закружилась вокруг Гарри, к восторгу зрителей и страху остальных танцоров: никто не предупредил их о подобных светоэффектах.

Гарри вдруг показалось, что его сердце охватывает пламя, и фантастический невидимый огонь жидкой лавой растекается по его телу, заливает румянцем щеки, высушивает слезы на глазах. Улыбка Гарри вдруг стала по-настоящему теплой: боль ушла.

Чувство захлестнувшего сердце восторга вдруг взорвало его сознание. В эту секунду Гарри забыл, где находится и что делает. Он знал эту лань. Она прилетала к нему во сне. Она подходила к его постели и укладывала невесомую голову ему на грудь, и он успокаивался; легко, как дуновение ветра, касалась его разгоряченного лба, и его оставляли дурные сны. Гарри вдруг поверил, что этой ланью была любовь Северуса Снейпа, который никогда… никого…

Заключительный фортепианный аккорд и прощальный стон саксофона вдруг заставили Гарри совершить нечто экстраординарное. Вместо заключительных шести фуэте, он, превратившись в охваченный светом волчок, выполнил тридцать два молниеносных поворота, завершив последний в ту секунду, когда затих последний аккорд.

Зал на мгновение замолчал, потрясенный увиденным, и вдруг взорвался громогласным ревом аплодисментов. Люди что-то кричали, буквально прыгали, до Гарри донеслись выкрики «Браво!» и «Бис!», кто-то скандировал «Ча-ри-ти!». В его затуманенном болью сознании вдруг пронеслись другие крики — «Гриф-фин-дор!» и «Гарри Поттер поймал снитч!», и Гарри наверняка бы упал, если бы справа и слева его не поддержали сильные руки Невилла и Рона. Ему казалось, поклон длится вечность. Наконец, под неумолкающий рев восторженных зрителей, группа покинула сцену.

Зайдя за кулису, он едва не повалился на пол, но знакомые сильные руки вдруг подхватили его и понесли куда-то. Через минуту он почувствовал, что его опустили на скамью. Северус расстегивал его жилет, — видимо, решил, что Гарри не хватает воздуха.

— Ноги, — простонал Гарри. Он приоткрыл глаза и увидел над собой взволнованные лица танцоров.

— Матерь божья, — ахнул кто-то. Мистер Снейп осторожно снял с Гарри лаковые ботинки. Носки были пропитаны кровью по самые щиколотки.

— Телефон! Скорую! — Гарри не думал, что мистер Снейп умеет кричать.

— Уже не так больно, — прошептал он, вслушиваясь в тревожные голоса.

Скорая была вызвана. Краем уха Гарри услышал, что что-то плохое случилось и с Финниганом — у того была безостановочная рвота.

— Гарри, потерпи, уже едет, — мистер Снейп обнял его и прижал к своей груди. Гарри открыл глаза, ожидая увидеть насмешку, написанную на лицах приятелей, но встретил только сочувствующие и испуганные взгляды, прикованные к своим ногам.

— Это стекло? — спросил Гарри, заранее зная ответ.

Мистер Снейп не ответил, но судя по тому, как горько искривились его губы, Гарри понял, что угадал.

— Скорая, — сказал Невилл, неотрывно глядевший в окно.

Хореограф поднял Гарри на руки и крепко прижал к себе.

— Я поеду с тобой, — глухо сказал он.

*****

Глава 25. Воскресение Гилдероя. Поимка афериста

Драко влетел в аппараторскую и замер, охваченный ужасом: Гилдерой лежал на полу, по его виску стекала струйка крови. Драко кинулся к поэту и приподнял его кудрявую голову. Волосы слиплись от крови, глаза были закрыты, но он слабо дышал.

— Ты не умрешь! — истерично выкрикнул Драко. — Гилли! Ты не имеешь права умереть!

Его серые глаза вдруг вспыхнули странным стальным блеском, по телу пробежала дрожь, похожая на электрический разряд. Драко обхватил ладонями голову поэта, чувствуя, как из его рук потоками изливается неведомая сила.

— Ты будешь жить, потому что… Потому что я люблю тебя, дурак!

Гилдерой внезапно открыл глаза:

— Дождался, — довольно сказал он.

— Ах ты сволочь, — Драко бросился на грудь поэта, пачкая кровью расшитый блестками костюм «Судьбы». — Ты притворялся? — он отвернул голову, чтобы Гилдерой не заметил его слезы.

— Притворялся? — переспросил Локхарт. — Бобер огрел меня креслом! — он сел и оглядел аппараторскую. Кресло торчало в проломе, нелепо выставив вверх металлические колесики. Одно колесо было в крови.

Драко выдернул кресло из дыры и заглянул вниз.

— Он там, — прошептал он. — Ты его убил, по-моему. Бежим отсюда, Гилли!

Гилдерой медленно поднялся на ноги.

— Навряд ли, — сказал он, всматриваясь в распростертое тело осветителя с ритмично вздымающимся животом. — Бобер бессмертен. Бобер умер, да здравствует бобер, — Локхарт с неудовольствием оглядел свою залитую кровью рубашку.

— Уходим, — Драко потянул Локхарта за руку.

— Подожди, я кое-что забыл, — Локхарт подошел к яме и со злостью плюнул на выпяченный живот Петтигрю. — Вот теперь идем.

*****

Питер Петтигрю искренне пожалел, что не умер. Первое, что он увидел, разлепив глаза, — это нависшую над ним лысую голову мистера Риддла. За ним стоял господин Люциус Малфой, сверля Петтигрю буравчиками холодных серых глаз.

— Ах ты мразь, — директор «Упивающихся Ритмом» пнул Петтигрю ногой в бок. — Ты что натворил, подлец?

— Я ничего не… Я все сделал, как вы п-просили, — задрожал невезучий осветитель.

— Я просил тебя зарезать освещение тридцать пятому номеру! — мистер Риддл обошел Петтигрю с другой стороны и пнул в другой бок. — Вместо этого ты выпускаешь на сцену светящуюся зверушку!

— Не пускал я никаких зверушек! У меня и фильтра такого нет, — всхлипнул Петтигрю, боязливо ожидая нового удара. — Цветочки есть, шары, ромбики, лучи, солнышки разные, — торопливо перечислил он. — А зверей нет, я могу вам показать, — жалобно сказал осветитель.

Мистер Риддл занес ногу для нового тычка, но остановился, передумав.

— Мистер Риддл, наверное, оленя выпустил Снейп. Это и был их сюрприз, — вмешался Люциус Малфой.

— Это была лань, — мрачно сказал мистер Риддл. — Где Белла? — вдруг спросил он.

— Ведут, — коротко сказал Люциус.

По подвалу походкой римского легионера шествовал телохранитель мистера Риддла Уолден Макнейр, подталкивая в спину упирающуюся аккомпаниаторшу.

Мистер Риддл с холодной улыбкой посмотрел на испуганную женщину.

— Мисс Белла, — вкрадчиво начал он. — Присядь, дорогая.

Беллатриса Лестрейндж дико оглянулась. В подвале не было ни единого стула. Вдоль стен тянулись отопительные трубы, покрытые осклизлой испариной.

— На пол, — рявкнул Риддл, указывая на место рядом с беспомощно распластавшимся Петтигрю.

— Я хочу отблагодарить вас. Обоих, — змеиным шепотом сказал мистер Риддл. Он извлек из кармана пиджака коробку конфет, не доеденных Финниганом. Галантно наклонившись, он откинул крышку и жестом бывалого дамского угодника преподнес Белле шоколад.

— Не жадничай, — предупредил он. — Две — тебе, две — Питеру. Остальные я приберегу для гостей.

Беллатриса посмотрела на мистера Риддла взглядом виноватой собаки. Она покорно взяла конфеты и, со слезами глядя на директора «Упивающихся», покорно положила в рот одну за другой. Директор царственно кивнул.

— Угощайся, Хвост, — ласково продолжил он, протягивая коробку осветителю.

Дрожащие толстые пальцы Петтигрю никак не могли выловить конфету. Рассердившись, мистер Риддл подцепил ногтями две конфеты и затолкал их осветителю в рот.

— Не вздумай спрятать за щеку, как хомяк, — сурово сказал директор. — Туалет за углом, — добавил он. — Один на двоих, — хохотнул мистер Риддл и, хлопнув по плечу Люциуса Малфоя, широким шагом покинул подвал.

*****

Альбус Дамблдор устало опустился в кресло.

— Я обегал весь театр. Геллерта нигде нет, — сумрачно сказал он.

Капитан Аберфорт протянул ему пластиковый стакан с фруктовым чаем.

— Поттер и Финниган в больнице, а тебя волнует Геллерт, — пробурчал капитан. — Подождем его тут, в вестибюле. Мы никуда не уйдем, пока жюри не объявит результат, — прервал он собравшегося было возразить Дамблдора-старшего.

— Ты же почувствовал, что у меня Отражатель, — сказал Альбус. — Почему ты не чувствуешь его сейчас?

— Да не чувствую я никакого Отражателя, — поморщился Аберфорт. — Я чувствую тебя, потому что ты — мой брат. Конечно, ты об этом забыл, — буркнул он.

— А кто тогда вовсю пользовался магией? — спросил Альбус, игнорируя последние слова капитана.

— Да все, кому не лень, — с досадой сказал Аберфорт. — Тот, у кого Отражатель, может вообще затаиться и магией не пользоваться, — со вздохом добавил он.

Альбус Дамблдор в который раз оглянулся вокруг. Гриндевальда нигде не было видно, и директор со скукой уставился в плоский экран большого телевизора, висящий в холле среди раскидистых пальм.

— Мы прерываем нашу программу. В эфире экстренное сообщение службы новостей «Си-Эн-Эн». Тридцать минут назад в цюрихском банке «Геноссеншафт» был арестован господин Сириус Блэк, подозреваемый в нашумевшем деле века «Ограбление десятки», как прозвали это преступление корреспонденты финансовых СМИ. Мистер Блэк был пойман при попытке снять деньги с арестованного банковского счета. Как известно, в случае экстраординарных экономических нарушений по запросу Интерпола швейцарские банки обязаны выдать тайну вкладчика. Проследив за передвижением средств, поступивших на счета «М.М. Варбург Банка», а затем на счета еще нескольких банков Швейцарии, агенты экономических спецслужб вынуждены были арестовать счет мистера Блэка, подозреваемого в афере мирового масштаба. В настоящий момент вы видите кадры, на которых мистера Сириуса Блэка сопровождает полицейский эскорт в следственное отделение тюрьмы Пешвис Цюрихского кантона.

Альбус Дамблдор выронил стакан, расплескав чай на дырявые джинсы. Его губы дрожали, глаза стали совершенно безумными. На экране телевизора дико озирающегося по сторонам Сириуса Блэка грубо заталкивали в бронированный полицейский автомобиль. На груди арестованного что-то блеснуло, посылая в камеру оператора солнечный зайчик.

— Так я и знал, — с досадой хлопнул себя по колену Аберфорт.

— Как?.. — только и мог выговорить Альбус.

— Очевидно, подслушал тогда наш разговор, — хмуро сказал капитан. — А может, просто из любопытства взломал ящик, прочитал твое признание, которое я не успел отправить… Только не пойму, где он взял Оборотное зелье.

— Это не Оборотное, — тяжело вздохнул Альбус. — Это Чары Подобия, он их сам изобрел.

— Долго действуют?

— Сутки, — сказал директор, задумчиво почесывая бороду.

— В тюрьме с него снимут Отражатель. Вместе с бородой и усами Сириуса, — насмешливо сказал Аберфорт.

— Он аппарирует в Хогвартс раньше, чем… — Дамблдор не договорил.

— Экстренное сообщение службы новостей «Си-Эн-Эн» вновь прерывает нашу программу. Арестованный по делу «Ограбление Десятки» мистер Сириус Блэк загадочным образом исчез из полицейской машины, в которую был усажен три минуты назад, — взволнованно произнес голос диктора.

— Эх! — злорадно и сочно хлопнул себя по ляжке Альбус Дамблдор.

На экране телевизора растерянный полицейский бил себя в грудь волосатым кулаком:

— Инспектор Дженкинс сидел справа, а я слева, — трясущими губами говорил он. — А подозреваемый — в наручниках, между нами. Вдруг — р-раз, — смотрим, — пусто!

Альбус захохотал надтреснутым старческим смешком.

— Ни тебе, ни мне, Геллерт, — сказал он, вытирая слезы под очками-половинками.

— Смеешься? — холодно осведомился Аберфорт. — Ты мне должен двадцать тысяч галеонов.

Улыбка сползла с лица директора «Хогвартса».

— Ты не можешь говорить это всерьез.

— Еще как могу, — спокойно ответил капитан. — Идем, жюри будет объявлять победителей. В этом заезде ты проиграл, брат.

*****

Глава 26. Победители конкурса. Круг замыкается

— Ничего не монтировал и ничего не вырезал! — брызгал слюной доведенный до бешенства оператор. — Хотите, проводите экспертизу!

Члены жюри в очередной раз прокрутили отснятую видеозапись.

— Ну вот, как это понимать? Обратите внимание на парня в килте, — один из судей нажал паузу, затем отпустил: — А вот паренек уже в трусах. А теперь опять в килте, в другом килте! Когда он успел надеть его? Вот его первый килт на сцене валяется, он по нему топчется, смотрите сами!

— Хорошо, если на то пошло, то у других претендентов на первое место — аналогичная история! Видите — падает пояс, практически на полу, а в следующем кадре пояс опять на месте, как ни в чем не бывало!

— Мистика какая-то. Или поломка видеоаппаратуры, — члены жюри вновь с подозрением покосились на оператора. — И как можно присуждать какие-то места в таких условиях!

— Хорошо, мы снимаем балл с одного и с другого коллектива, нарушения аналогичные. Но в случае с падением… Пожалуйста, перемотайте вперед, на «кугель», — попросил один из судей. — Да, вот оно. Вам не кажется, такое впечатление, что девушку сносит ветром?

— Действительно. Исполнение выглядит идеальным, — нахмурился другой. — Что за день такой сегодня?

— А о чем тут вообще можно спорить? — сказала директор Лондонской Королевской балетной школы. — По всем критериям оба коллектива превзошли все наши ожидания. Из этого и будем исходить, дамы и господа, — заключила она.

*****

— Здесь свободно? — ироничным голосом осведомился мистер Риддл у Альбуса Дамблдора, нависая над пустующим креслом шестого ряда.

— Занято, — буркнул Альбус. — У тебя собственная ложа, мало тебе, Том?

— Плохо вижу, — сказал мистер Риддл, бесцеремонно усаживаясь в кресло. — Глаза краснеют.

— Пей меньше, — сурово сказал Дамблдор.

— За собой следи, — парировал мистер Риддл. — Как тебя не увижу, ты всё глюкозу повышаешь, — он кивнул на стаканчик сладкого попкорна в руке Альбуса. — Так и до диабетической комы недалеко.

— Тьфу на тебя, — сказал Альбус.

Внезапно невесть откуда залетевший под театральный потолок воробей капнул на плечо мистера Риддла пакостной белой лужицей.

— Чтоб ты сдох, — возмутился директор «Упивающихся Ритмом», проследив взглядом траекторию полета воробья: птица вдруг взвилась под потолок, ударилась об него и камнем упала на колени к миссис Макгонагалл. Возможно, дальнейшее мистеру Риддлу просто померещилось — ему показалось, будто аккомпаниаторша ловким кошачьим движением спрятала подбитого воробья в свой ридикюль.

Невесть откуда взявшийся Люциус Малфой проворно счистил с плеча начальства воробьиный помет.

— Это хорошая примета, мистер Риддл. К деньгам, говорят.

Директор «Упивающихся» смерил хореографа убийственным взглядом.

— Ненавижу, когда верят во всякую муру, — сказал он. — Иди, Люц, постой под голубятней, а потом я пересчитаю твои карманные, — сурово добавил он.

Побледневший Люциус Малфой покорно кивнул и вышел из зала. Мистер Риддл наклонился к уху Альбуса:

— Старик, когда деньги отдавать думаешь?

— Какие деньги? — блеснул очками Дамблдор.

— Не прикидывайся ветошью, — просипел мистер Риддл. — Двести фунтов занял, и ванькой звали.

— Обли… — начал Дамблдор, лихорадочно соображая, сработает ли беспалочковый Обливиэйт.

— Сам оближись! — быстро и злобно среагировал мистер Риддл.

Дамблдор облизнулся. Так и есть, на усы налип сладкий попкорн.

— Спасибо, — сказал Альбус.

— Спасибо в карман не положишь, — хмуро сказал мистер Риддл. Внезапно он с подозрением ощупал карман пиджака: там что-то хрустнуло. Он сунул туда руку и с недоумением вытянул промасленный пакетик от попкорна. На жирной бумаге красовалась надпись «Спасибо за покупку».

— А ты говорил, — злорадно сказал директор Хогвартса.

— Старый мошенник, — беззлобно фыркнул мистер Риддл. Ловкость рук ему всегда импонировала. — Где твой братан-капитан? — миролюбиво спросил он.

— В больницу решил смотаться, у нас двое учеников пострадали, — Альбус снова набил рот попкорном. — Вернется — готовься к разборке, Том.

— Ах, как страшно, — насмешливо сказал Риддл. — Ну, так что с деньгами, Старик?

На сцену под шум аплодисментов поднялись трое вальяжных мужчин и две полные женщины.

— Началось! — громко сказал Альбус, обрадованный появлением на сцене членов жюри: это отвлекло от разговора о долге.

— Дорогие наши участники, дорогие гости, — неторопливо начала свою речь директор Лондонской Королевской балетной школы — полная дама весьма солидной комплекции. — Как вы знаете, наша цель — объединение и поддержка творчески одаренных исполнителей, коллективов всех возрастных категорий, содействие культурному развитию Великобритании, укрепление здоровья нации, а также…

Мистер Риддл широко зевнул.

— Скука, мать твою за ногу, — пробурчал он, хмуро разглядывая полную даму.

В зале раздался тонкий взвизг, и по проходу, тарахтя и прихрамывая, пронеслась какая-то старушка. Дамблдор с удивлением заметил, что на носке ее туфли болтается захлопнувшаяся мышеловка.

Полная дама быстро передала микрофон другому члену жюри и, извинившись, поспешно покинула сцену. Слово взял не менее упитанный мужчина с комплекцией борца сумо. Он представил зрителям членов жюри, кропотливо перечислив их должности, звания и заслуги, что заняло не менее пятнадцати минут.

— Чтоб тебя черти взяли, — не выдержал Дамблдор. Всем хотелось быстрее узнать результаты.

Неожиданно из служебного входа появился худой маленький негр в черном костюме, поднялся на сцену и сказал что-то на ухо «борцу сумо». Тот побледнел, позеленел и, спешно извинившись, куда-то исчез, передав микрофон третьему члену жюри — страдающей от ожирения женщине с тройным подбородком отъевшейся кухарки.

— Как вы знаете, — начала жюри-кухарка, — существуют специальные критерии, по которым мы оцениваем выступление конкурсантов, — она обвела публику строгим взглядом маленьких глазок, теряющихся на заплывшем жиром лице. — Это и чистота танца, и правильность постановки рук, и пируэты, и прыжки, и координация, и музыкальность и…

— Сама бы потанцевала, — вдруг громко фыркнула Долорес Амбридж, разглядывая толстуху.

Далее случилось нечто и вовсе несуразное. Женщина выронила из задрожавших рук микрофон, уперла руки в бока и с каким-то совершенно ополоумевшим лицом понеслась вскачь по сцене, тряся животом и притоптывая то носком, то каблуком. Доскакав до кулис, она запуталась в их парчовых складках, в воздухе быстро мелькнули ее ноги, раздался грохот упавшей декорации и, наконец, все стихло.

По залу пронеслись смешки, их заглушил шквал аплодисментов. Благосклонная публика оценила номер как юмористический.

Четвертый член жюри, очевидно, обрадовался тому, что получил, наконец, слово.

Зал затих в ожидании. Оратор степенно откашлялся:

— Конкурсный фестиваль «Танцующая Британия» подошел к концу. Сегодня наши дорогие участники порадовали нас своим искрометным талантом, удивили замечательной техникой, восхитили необыкновенным трудолюбием, творческой активностью и…

— Хватит уже жвачку жевать! — возмутился Скримджер. Будучи специалистом по речам, он почувствовал, что оратор только начинает разогреваться.

Четвертый член жюри вдруг закашлялся, выплюнул что-то в ладонь и смутился. Он поправил микрофон и открыл рот, чтобы продолжить, но новый приступ кашля не позволил ему это сделать. Мучительно кашляя и поминутно отплевываясь, оратор извинился и покинул сцену.

Пятый член жюри, молодой человек, казался напуганным. Кроме него, на сцене теперь осталась всего одна дама — ведущая фестиваля. Член комиссии нервно оглянулся по сторонам, и, казалось, решил закончить с неблагодарным делом как можно скорей.

— Итак, мне выпала честь огласить результаты протокола жюри о распределении призовых мест, — быстро проговорил он.

Зал замер.

— Первое место в номинации «Народный танец» присуждается… — он вдруг замолчал, довольный эффектом напряженной тишины в зале. — Вы знаете, все такие талантливые, — вдруг слащавым голосом заговорил он. — Жюри было очень трудно принять решение.

— Рожай уже, сволочь! — грозно крикнул с места мистер Риддл.

Внезапно пятый член жюри со стоном выронил из рук микрофон, схватился за живот и вдруг бросился прочь со сцены, оглашая воздух протяжными криками.

Зал возмущенно взвыл. На сцену полетели пластиковые бутылки, шляпы, ботинки и пакеты недоеденного попкорна.

— Мы сегодня узнаем результат, или нет?! — ревели зрители.

Ведущая дрожащей рукой подобрала с пола микрофон и схватила выроненный предыдущим оратором список.

— Первое место в номинации «Народный танец» присуждается коллективу «Вол-де Морт»! — звонко выкрикнула она.

В зале поднялся невероятный гвалт и шум аплодисментов.

Мистер Риддл с похлопал по плечу Альбуса Дамблдора.

— Не плачь, старик. Мы трудились с Люцом, а ты всё по гей-барам, — самодовольно сказал директор «Упивающихся Ритмом».

Поникший Альбус вполуха слушал ведущую: та оглашала победителей, завоевавших вторые и третьи места.

— Первое место в номинации «Эстрадный танец» присуждается коллективу школы современной хореографии «Хогвартс»! — вдруг выкрикнула ведущая.

Альбус Дамблдор выронил из рук поп-корн.

— Первое место? «Хогвартс»? — не поверил он.

— Также нашим конкурсом предусмотрен приз зрительских симпатий, — продолжала ведущая, показывая залу блестящий кубок. — Этот приз я с удовольствием вручаю солисту коллектива «Вол-де-морт»… Драко Малфою!

Риддл проводил взглядом взбегающего на сцену Драко и обнял за плечо Альбуса Дамблдора.

— Надо обмыть это дело, Старик! — хохотнул он. — Два первых места, в разных номинациях! — он наклонился к его уху и сипло шепнул: — Кто должен, тот и угощает.

— Ох, бывшие конкуренты уже спелись, — заметила Долорес Амбридж.

Обнявшись, Риддл и Дамблдор двинулись по проходу. Оба директора громко запели, перекрывая голос ведущей:

— Пусть не решить нам всех проблем, всех проблем, всех проблем, — фальшиво выводил Альбус Дамблдор.

— Но станет радостнее всем, веселей станет всем! — сипло подтягивал Том Риддл.

*****

— Мужчина, не путайтесь под ногами, — раздраженно сказала медсестра, оттесняя мистера Снейпа от постели Гарри. Она быстро и равнодушно обработала кровоточащие стопы юноши фурацилином.

— Через десять минут — в операционную, — будничным голосом сказала она.

Мистер Снейп неожиданно оттолкнул медсестру, рухнул на колени и уткнулся лицом в ноги Гарри.

— Северус, что ты делаешь, — Гарри положил руку на его плечо и почувствовал, что тот дрожит. — Зачем ты со мной поехал? Сейчас будут объявлять результаты, а тебя нет, — он пошевелил ногой и поморщился от боли.

— К дьяволу результаты! К дьяволу фестиваль, — с неожиданной злостью сказал хореограф. Его лицо исказило страдание, будто боль Гарри была его собственной.

Неожиданно он схватил руки юноши и прижал к своим губам с такой нежностью, что на глаза Гарри навернулись слезы.

— Прости, — простонал мистер Снейп.

— За что? — слабо улыбнулся Гарри.

Мистер Снейп попытался что-то сказать, но не смог, и только с силой сжал руки юноши.

— Мне уже не больно, правда, — сказал Гарри. — Почему ты так на меня смотришь, Северус? — тихо спросил он.

Хореограф вдруг приблизил к нему лицо, его зрачки расширились, и блестящие черные глаза вдруг стали почти безумными.

— Люблю тебя, — сказал он.

Белая вспышка ослепила Гарри нестерпимым светом. В ушах раздался рев реактивного двигателя. Гарри швырнуло куда-то, поволокло со свистом сквозь какой-то сияющий туннель. Внезапно наступила тишина.

«Я умер», — спокойно подумал Гарри. Он открыл глаза и изумленно огляделся по сторонам: он был в личном кабинете профессора Зельеварения Северуса Снейпа.

*****

Глава 27. Дом, милый дом. И почему тебя не узнать?

От автора: розовые сопли - результат осложнения при переходе в другую реальность :((

Гарри попытался встать, но сразу это сделать не удалось — он обнаружил, что запутался в мантии-невидимке, как в коконе. Он повернул голову и обомлел: рядом с ним на полу лежал профессор Снейп. Его черная мантия раскинулась по ковру, как крылья гигантской птицы.

Гарри уже открыл рот, чтобы окликнуть его, как Снейп вдруг вскочил, шатаясь и наступая на полы мантии, и огляделся вокруг дикими глазами.

— Гарри, — пробормотал он, с недоумением оглядывая кабинет, развороченный обыском авроров.

— Я тут, профе… Северус, — Гарри наконец стащил с себя мантию-невидимку.

Профессор Снейп открыл рот:

— Поттер, — пробормотал он, неузнавающе глядя на взъерошенного Гарри в мятой гриффиндорской пижаме.

— Поттер? — переспросил Гарри. На его лице вдруг отразился такой ужас, будто на него надвинулась стая дементоров. — Ты опять всё забыл? — он попытался встать, но охнул от боли — его ступни все еще были в крови.

— Твои ноги, Мерлин, — профессор вдруг бросился к нему и рывком поднял на руки. Его глаза вдруг расширились от изумления. — Ты… маленький, — растерянно сказал он. — И легкий.

Гарри обнял его за шею.

— Я не маленький, — с ноткой обиды сказал он.

— Помфри, — спохватился Снейп.

— Не надо, — Гарри вцепился в его мантию. Он испугался, что если они расстанутся даже на минуту, Северус всё забудет и всё вернется на круги своя.

Прижимая к себе юношу, Снейп толкнул ногой какую-то дверь. Гарри с удивлением заметил в углу небольшое пианино. Больше в комнате не было ничего интересного, кроме кровати, шкафа и каких-то полок с книгами и пузырьками зелий. Похоже, это была святая святых — профессорская спальня. Снейп бережно опустил Гарри на кровать и сел рядом, глядя на него с тем же недоуменным выражением на лице.

— Северус, — Гарри осторожно погладил его руку. — Что-то не так? — с тревогой спросил он.

— Я… даже не знаю, что тебе сказать, По… Гарри, — с какой-то неловкостью в голосе сказал профессор.

— Ты помнишь, что сказал мне там… в больнице? — осторожно спросил Гарри.

— Да, — хрипло ответил Снейп. Он протянул руку и убрал прядь волос со лба юноши.

— Это правда — то, что ты сказал? — едва слышно спросил Гарри.

Профессор Снейп с минуту молча смотрел на него.

— Да.

Гарри вдруг понял, что в устах Северуса Снейпа это «да» звучит, как клятва.

— Почему ты тогда на меня так смотришь, Северус? — Гарри хотел сказать это спокойно, но получилось почти жалобно.

Снейп сжал ладонями его руки.

— Ты… ты такой маленький, — опять повторил он, и в его голосе Гарри вдруг почувствовал такую нежность, что к его горлу подступил предательский комок.

— Я забыл, что тебе шестнадцать, — учитель вдруг наклонился и обнял его. Юноша прижался к мантии, пахнущей зельями и…

— «Клайв Кристиан»! — вдруг рассмеялся Гарри. — А ты возмущался, маглами пахнет! — он уткнулся в шею Северуса, с наслаждением вдохнул и пробормотал: — Я схожу с ума от этого запаха, знаешь?

— От зелий? — насмешливо спросил Снейп.

— От «Клайва», конечно, — сказал Гарри. — А если честно, от зелий тоже. Только когда они на твоем теле, а не где-то еще.

— Гарри, твои ноги! — очень аккуратно, стараясь не причинить боли, Снейп взял Гарри за щиколотку и осторожно прикоснулся к его стопе.

— Колет? — спросил он.

— Не-а, — Гарри потрогал пальцами ногу. — Ты разве забыл, что из будущего нельзя принести с собой ничего, даже малюсенького осколка стекла? — улыбнулся он.

Снейп удивленно поднял бровь.

— Мне это не пришло в голову, — признался он. — Но раны остались. Подожди, где моя… Мерлин, — нахмурился вдруг он. — Идиот! Я уничтожил свою палочку!

Гарри стало смешно. Профессор назвал идиотом себя, а не кого-то другого. Вдруг он понял, что только что услышал.

— Уничтожил палочку? — поразился он. — Зачем?

— Я тебя ею ударил, — с неохотой признался Снейп. — Если помнишь.

— Помню, конечно. Ну и что? Мне было не больно. Ты всех лупил палочкой, — Гарри расхохотался, только теперь осознав нелепость ситуации.

— Не смешно, Поттер, — хмуро сказал Снейп. — Я ее сломал и выбросил в магловский мусоропро… — он не договорил и вдруг захохотал так, что слезы выступили у него на глазах. Профессор вытер их рукавом мантии.

Гарри открыл рот.

— Ты смеешься, — с изумлением сказал он.

— Нервы, — буркнул Снейп, все еще кривя губы. Он встал и начал шарить на полке в поисках какого-то зелья.

— У тебя — нервы? Да у тебя их сроду не было, — Гарри вытянулся на постели, рассматривая скромную обстановку спальни.

— Много ты знаешь, — профессор вылил себе на ладонь содержимое какого-то пузырька и осторожно втер зелье в израненные подошвы юноши. Внезапно он наклонился и поцеловал пальцы его ног.

— Ох, — только и сказал Гарри.

Снейп опустился рядом с ним на постель и обнял рукой за талию.

— Там… тебе было двадцать лет, — вдруг сказал он, неотрывно глядя в зеленые глаза.

— Двадцать один, — грустно вздохнул Гарри. — А такой, как я сейчас, я тебе не нравлюсь. Я понял.

— Я такого не говорил, — пробормотал Снейп. Он с удивлением провел пальцами по его щеке — лицо Гарри было непривычно гладким, как у девушки. — Может, и я тебя не интересую такой… как сейчас.

— Ты мне любой нравишься, Северус, ты… — Гарри притянул его к себе и коснулся его губ сначала робко, потом все настойчивей и жарче. — Мое тело всё помнит, — прошептал он.

— А мое как помнит, — промурлыкал Снейп, запуская обе руки под пижаму Гарри.

— Ты же сказал, я маленький, — прищурился Гарри, пытаясь просунуть руку под учительскую мантию.

— Мне показалось, — с кривой улыбкой сказал Снейп. Он вдруг перехватил руку Гарри, настойчиво пробирающуюся под его брюки. — Не делай этого, — пробормотал он.

— Почему? — Гарри мягко коснулся губами его губ. Его рука не добралась туда, куда стремилась, но он продолжал гладить Северуса через одежду, глядя, как затуманивается от этих прикосновений взгляд черных выразительных глаз. — У меня опыт двадцатилетнего, — с вызовом сказал он.

Ноздри Снейпа задрожали, уголок рта подозрительно дернулся.

— Тебе смешно? — насторожился юноша.

— Не надо притворяться двадцатилетним, Гарри, — неожиданно мягко сказал Снейп. — Будь таким, какой ты есть. Успеешь стать старше, а вот моложе — уже нет. Как и я, впрочем, — прибавил он. — Гарри, ты вообще понимаешь, сколько мне…

Гарри не дал ему договорить. Он обнял его за шею и поцеловал с такой горячностью, что Северус вдруг тихо застонал.

— Перестань, — выдохнул он. — Гарри, я все еще твой преподаватель. И не надейся, что мои слова что-то изменят.

— Изменят, — с упрямством в голосе сказал Гарри.

— Я ждал тебя три года, если хочешь знать, — прошептал ему на ухо Снейп. — И не думай, что тебе удастся… — он вдруг замолчал. Язык Гарри оказался у него во рту, а рука непостижимым образом пробралась, наконец, под слои профессорской одежды и обхватила то, что уже невозможно было спрятать — скрытое мантией, оно буквально выпирало из брюк. Северус с досадой подумал, что напрасно снял ремень.

Гарри внезапно разорвал поцелуй и удивленно посмотрел в черные затуманенные глаза.

— Три года? — поразился он. — Я думал, это случилось тогда, когда я был менеджером. А, ты не помнишь… Значит, тогда, когда…

— Менеджер, — насмешливо сказал Снейп. — Помню, теперь помню, мистер Поттер. Неважный из тебя менеджер, Гарри. Зато танцор… — он поймал его губы и со вкусом поцеловал. — Милая Чарити, — прошептал он.

Внезапно из приоткрытой двери кабинета сверкнула белая вспышка, а вслед за ней раздался грохот, будто на пол рухнуло что-то тяжелое.

Оба подскочили на постели.

— Долорес, ты жива? — донесся до них голос Скримджера.

— Где мы, Руфус? — простонала Амбридж. — Мерлин, что тут за бедлам?

— Бедлам? Кабинет профессора Снейпа, — сказал Скримджер.

— Вы вернулись, чтобы навести порядок? — профессор Снейп неожиданно появился в дверях спальни, плотно прикрыв за собой дверь.

Долорес Амбридж одернула задравшуюся розовую юбку.

— По вас плачет Азкабан, профессор, — возмущенно сказала она. — По вашей милости мы занимались Мерлин знает чем Мерлин знает где.

— Кто вас заставлял, — пожал плечами профессор. Он протянул ей руку, помогая подняться.

— Разве мы плохо провели время, Долорес? — Скримджер встал и отряхнул брюки.

— Я не хочу об этом говорить, — вздернула нос Амбридж. Она посмотрела на стоящий на профессорском столе Хронотрон: — Эту вещь надо конфисковать, — заявила она.

— Подожди, Долорес. Возможно, еще не все вернулись и… — министр не договорил. Словно в ответ на его слова, в кабинете опять раздался грохот, что-то вспыхнуло, и комната наполнилась дюжиной авроров, корчащихся на полу в разных позах.

— День начинается многообещающе, — пробормотал профессор Снейп.

— Всем оставаться на местах! Где директор Дамблдор? — выкрикнула Амбридж. — Нужно срочно собраться на совещание по поводу Хроно… — она не договорила и взвизгнула: невесть откуда взявшийся светящийся козел задумчиво жевал подол ее розовой юбки. — Ловите его! Арестуйте! Это патронус Аберфорта!

Авроры растерянно смотрели на козла. Арестовывать патронусов их не обучали.

— Мы не знаем, где наши палочки. Вот лежит чья-то, — аврор Айзекс поднял с пола какую-то палочку и передал остальным.

Долорес Амбридж в ярости сжала кулачки:

— Где моя палочка? Она должна быть где-то здесь! — замминистра обвела комнату профессора безумным взглядом: палочка была погребена среди книжных завалов после обыска. Амбридж развернулась к Скримджеру: — Руфус! У тебя была палочка, даже в магломире! Ты запускал Хронотрон. Она у тебя!

— У меня ее нет, — мрачно сказал Скримджер. — Я забыл ее в ге… в клубе.

Профессор Снейп стоял, опершись спиной о дверь спальни, с непроницаемым выражением лица.

— Профессор Снейп! Ваша палочка…

— Выбросил в мусоропровод, — сказал Снейп. — Вам не кажется, что мой кабинет — неподходящее место для…

— Нет, не кажется, — сердито перебила его Амбридж.

Наконец, отыскался хозяин найденной палочки. Им оказался молодой и робкий аврор Конрад.

— Импедимента, — неуверенно сказал он, посылая заклятье в светящегося козла.

— Ме-э-э-э, — сказал тот, лениво, но ловко отпрыгивая в сторону.

— Смелее, Конрад! Это материализованный патронус, его надо уничтожить! — выкрикнула Амбридж, поправляя объеденную юбку. — Он даже водку пьет!

— Ух ты, — восхитился аврор. — Петрификус Тоталус! — громко выкрикнул он, посылая в козла зеленый луч.

Но то ли козел был чересчур проворен, то ли аврор оказался неуклюж, но луч из аврорской палочки вонзился в пузатую колбу с каким-то зельем на столе профессора Снейпа. Раздался странный хлопок, и комнату заволокло едким белым дымом.

Все закашлялись.

— Откройте дверь, — прохрипел Скримджер, разгоняя руками пары.

Наконец, дым рассеялся. Вытирая слезы и кашляя, Долорес Амбридж осмотрелась в поисках коварного патронуса. Козла не было видно.

— Мерлин всемогущий, Хронотрон! — воскликнула Амбридж. На столе профессора Снейпа поблескивали осколки взорвавшейся колбы. Хронотрон исчез.

Профессор Снейп издал какой-то звук, похожий на сдавленное хрюканье. Амбридж метнула на него пронзительный осуждающий взгляд.

— Дым, — кашлянул в оправдание Снейп.

*****

Драко протер глаза, ослепленные вспышкой Хронотрона, и с удивлением огляделся. Он был дома. Ничего не изменилось. Пылал жарко растопленный камин, домовой эльф меланхолично полировал заклинанием обеденный стол, а в кресле у окна сидел отец с газетой в руке. Всё, как тогда, только…

— Отец!

Люциус Малфой не читал газету. Он держал ее в руке, невидяще глядя перед собой.

— Мы вернулись, — хмуро сказал он. — Слава Мерлину. Какая-то сволочь опять запустила Хронотрон, — он уставился в газету и отшвырнул ее в сторону: газета была двухнедельной давности.

— Где Гилли? — оглянулся по сторонам Драко.

— Обедать собираешься? — невыразительным голосом сказал Люциус.

Драко мотнул головой.

— Где Гилдерой? — с тревогой спросил он.

Люциус поднял на сына неулыбающийся взгляд.

— Там, где ему и положено быть.

— Где это ему положено быть? — с недоумением переспросил Драко, пытаясь разгадать странное выражение на лице отца.

— В Мунго.

— В Мун… Где? — задушенным голосом спросил Драко.

— А ты не знал? Да он там уже три года лежит, если не больше! — с неожиданной злостью сказал Люциус. — Забудь, кто он, что он, и как его зовут!

Драко посмотрел на отца широко раскрытыми глазами. Его лицо вдруг стало пепельно-серым, в остановившемся взгляде была пустота. Двигаясь как пьяный, он поплелся к двери, зацепил плечом дверной косяк, споткнулся и вышел из комнаты.

— Драко! — окликнул его отец.

Ответом было молчание. Затем Люциус услышал легкий хлопок аппарации, и вновь наступила тишина.

*****

Драко взлетел на пятый этаж и с колотящимся сердцем остановился у двери с надписью «Палата Януса Тики». Наконец, решившись, он толкнул дверь и вошел.

Он увидел его сразу. Этот Гилдерой Локхарт был не похож на того, которого он знал, — загорелого, веселого и жизнерадостного. На постели лежал бледный человек с ввалившимися потухшими глазами и бессмысленным выражением лица. Даже золотые кудрявые волосы казались тусклыми.

Драко бросился к нему и обнял, дрожа странной мелкой дрожью. У него тряслись руки, ноги, даже губы.

— Гилли… Гилли! — он окликнул его несколько раз, но все было бесполезно, — мужчина смотрел сквозь Драко, будто тот был прозрачным.

— Ты меня слышишь? Гилли, не смотри так, какого черта ты так смотришь, — Драко схватил его за руки и попытался встряхнуть. — Это я, Драко, пожалуйста… — он не знал, о чем просит, до боли сжимая его руки в своих.

Гилдерой Локхарт вдруг улыбнулся — далекой и отстраненной улыбкой.

— Меня зовут Гилдерой Локхарт, — тихо сообщил он.

— Гилли, я тебя отсюда заберу, — сказал Драко, стуча зубами. — Ты здесь лежать не будешь. Ты выздоровеешь и все вспомнишь. Скажи, что ты слышишь меня, Гилли!

Локхарт опять посмотрел сквозь него, будто видел что-то, чего не видел Драко.

— Звезды погасли, и месяца нет,

Плачет в ночи козодой.

Темной дорогой, бесшумной тропой

Тихо бреду я домой.

Где же мой дом, где мой сад под окном,

Где фонаря теплый свет?

Нет ничего, только лес лишь кругом

Хмуро встречает рассвет.

Может, тот дом мне приснился во сне,

Свет из окна и камин…

Может быть, всё только кажется мне,

Я в темноте. Я один.

Нет очага, и никто не придет

Греться со мной у огня.

Снятся глаза чьи-то серые мне,

Словно зовут и манят.

Нет, это всё только сказочный сон,

Снова мне скажете вы,

Нет, это только души моей стон,

Бредни больной головы.

Драко беззвучно плакал. Его плечи тряслись, он впился ногтями в руки поэта, которые все еще держал в своих, но Локхарт, казалось, не чувствовал ничего.