Пуанта

Глава 16. Идиот

Английский здравый смысл — унаследованная глупость отцов.

Оскар Уайльд

Амелия; 23

Папа встречает нас у самого трапа. Он, прижавшись спиной к своей машине, курит, смотрит так сурово, лишь завидев меня его взгляд на миг проясняется и теплеет.

— Где она? — тихо спрашиваю, он переводит взгляд на Макса и усмехается.

— А что? Если я не скажу, твой сучонок что-то сделает?

— Пап…

— Я ничего не буду делать, — бесцветно отвечает Макс, а потом вдруг смотрит на меня и говорит, — Я и не собирался.

Я почти верю ему, но во время себя отдергиваю, закатываю глаза и снова смотрю на папу, чтобы говорить о деле, но… Макс останавливает.

— Ты свободна, Амелия.

Резко поворачиваюсь на него, и мне вот интересно: он совсем идиот? При папе такое говорит, жить надоело?! Но ему, кажется, плевать. Он вообще словно и не понимает, что мы не одни, а точнее этого не замечает.

— Все, что я сказал тебе — это блеф. Я не собирался использовать папку, да и там, если честно, половина — фуфел. Просто я знал, что так я смогу тебя контролировать, ведь раньше же мог.

Папа привстает, я быстро ставлю ему руку на грудь, чтобы не допустить до этого придурка, а потом шиплю.

— Ты совсем больной?! Закрой свой рот.

— Арай привезет тебе подписанное заявление о разводе, — продолжает холодно, — Так что ты свободна. Я тебе соврал. На самом деле, я тебя правда не люблю, но думал, что так будет проще. Я хотел жить со своим сыном, а без тебя это было бы нереально.

Это больно. Я знала, что так и есть, но это, черт возьми, больно, ведь… я снова ему поверила. Пусть не полностью, пусть где-то в глубине души, но… черт, она же там самая мягкая — в глубине то.

— Я вдруг понял, что все это лишнее. Нам необязательно быть вместе, чтобы Август оставался моим сыном. Надеюсь, что ты после всего, не станешь препятствовать нашему общению.

— Ты сейчас… серьезно?! — шепчу, — Ты серьезно все это говоришь?!

— Прости меня, Амелия, но пока я со всем не разберусь, тебе оставаться тут — не вариант. Подвергать Августа опасности? Нет, этого не будет. Я бы не сдал назад, если бы не это, но… к чему притворяться? Лишено это смысла. Тебе лучше уехать обратно в Питер, а я позвоню, чтобы договориться о встрече с сыном. Попозже.

Я снова хочу что-то сказать, но Макс уже на меня и не смотрит — на отца.

— Я с Мариной сам разберусь. Амелия все рассказала, так что я проверю информацию. Если это она… Она больше никому не навредит, даю свое слово. Уезжайте обратно в Петербург, вам ничего не угрожает больше.

Он даже не дает ответить, просто разворачивается и уходит. Матвей медлит пару мгновений, смотрит на нас как-то странно, но потом идет в след за Максом, который кому-то звонит. Я остаюсь с папой. Хмурюсь, смотрю ему в спину, молчу, а потом шепотом говорю:

— Пап… он соврал.

— Знаю.

— Он что-то задумал. Глупость какую-то.

— И это я тоже знаю. Прямо как его глупый отец.

Папа сам привез меня в снятую им квартиру, а потом поехал искать Макса, но проблема всех миллиардеров в том, что они слишком хорошо охраняют свои тайны. Его телефон был запаролен и прошит так, что не отследишь, сколько бы Алена не билась.

— Это бессмысленно… — откидывается на спинку стула и прикрывает глаза руками, — Мы его не найдем.

— Его нет в особняке Марии, — шепчу тихо, нервничаю.

У меня какое-то ужасное предчувствие, что та глупость, которую задумал Макс, кончится очень плохо, поэтому я не могу найти себе места. Вспоминаю, прокручиваю наши последние часы вместе — он точно понял, кто это все сделал.

— Он знал.

— Что?

Откашливаюсь и говорю громче.

— Макс понял, кто этот аноним, Ален.

Она молчит. Смотрит в экран своего компьютера и молчит, а мое сердце набирает обороты, и я резко встаю, чтобы подойти к окну.

— Мел, честно хочешь?

— М?

— Я сомневаюсь, что это была Марина. Арнольд тоже.

— Он ее любит до сих пор, естественно он сомневается. Но она удалила всю информацию…

— Это вопрос хороший, но, черт, Мел, я же ее не люблю.

— Тогда кто?! Кто пытается меня убить?!

— Не знаю… — рассеянно качает головой, я же фыркаю.

— Потому что в Марину сложно поверить. Я сама не хотела… мне казалось, что мы с ней поладили. Это было притворство, конечно, но…

— Иногда притворство лишь на поверхности, — грустно заканчивает, и я украдкой смотрю на нее и тихо спрашиваю.

— Что Лекс?

— Не разговаривает со мной.

— Мне очень жаль.

— Да брось… — вздыхает и снова приближается к компьютеру, — Сейчас это неважно, давай найдем твоего идиота сначала.

Клацанье клавиш возобновляется, а я смотрю на Москву и хмурюсь. Черт, где же ты, придурок? Что ты задумал? Куда тебя понесло? Что ты понял?..

— Знаешь, — вдруг усмехается Алена, — Марине бы духу не хватило.

— Она сука.

— Это да, но опять же — только на поверхности. Лекс часто смеется над ней, в плане… У нее года полтора назад конфликт случился с одним испанцем. Он тоже отели строит, так взял и слизал весь ее авторский дизайн. Надо было в суд подавать, как-то решать этот вопрос, а она ступор словила: все те люди, которые на него работают, пострадают. Я не могу.

— Серьезно?

— Ага.

— И что? Спустила с рук?

— Не, Макс и Лекс вписались за нее, так что Марину указали в качестве консультанта и теперь платят ей процент.

— Ни вашим, ни нашим. Да и…

— Что?

— Макс тебе не говорил, что Марина детей не может иметь?

Я резко поворачиваюсь, а Алена слегка пожимает плечами.

— Она давно это знает, уже лет семь как. Вряд ли женщина, у которой стоит диагноз «бесплодие», способна убить ребенка.

В этом есть смысл. Я хмурюсь, смотрю себе под ноги и думаю о том, как мне ее жаль, о том, что произошло, о том, как хладнокровно все это было организовано…

— Но кто это был тогда? У Макса нет врагов такой давности.

— Это правда. Но знаешь? Если бы спросили меня, я бы поставила на Ксюшу.

Усмехаюсь.

— Его бывшая? Это вряд ли.

— Ты недооцениваешь женщин, Мел.

— Она — отличница, лучшая студентка и вообще…

— Ты тоже.

— Ален, ты серьезно?

— Знаешь? Лекс мне как-то рассказывал о ней… И она ему вообще не нравится. Он говорит, что Ксения… темная лошадка.

— В каком смысле?

— Да в прямом. Она — жестокая и двуличная. Как-то в школе, Макс увлекся одной девчонкой, так Ксения столкнула ее с лестницы.

— Что?!

— Ага. Девчонка ходить не могла — спину сломала.

Стою, хлопаю глазами. Серьезно, блин?!

— Там такой скандал был… — закатывает глаза Алена, — Целая война. Дети то в их школе упакованные, но отец Ксении тот еще гад. Он свой чертов бизнес построил на крови, когда отжимал леса и заводы стольких положил, что Александровский старший ему в подметки не годится. Лекс даже сказал, что Малиновский был единственным человеком, кто его отца пугал…

— И ты говоришь мне все это только сейчас?!

— Успокойся, — выдыхает, — Я их давно уже проверила. Как только услышала, как Ксения любила твоего Макса — она сразу стала моим подозреваемым номер один.

— А как она его любила?

— До трясучки.

— Макс сказал, что они расстались добровольно.

— Это ему так казалось. Лекс в это не верил: она была им буквально одержима. Не просто же так согласилась выйти за него на тех стремных условиях.

— В смысле? О чем ты?

— Макс не хотел жениться, но он ей обещал, поэтому пришел и сказал: мы это сделаем, если ты этого хочешь, я тебя больше не подставлю и не опозорю, но разведемся через пару лет.

— Ты этого никогда не говорила!

— Потому что ты мне запретила! — срывается, как я, потом долго смотрит мне в глаза и уже шепотом добавляет, — Ты запретила даже намекать, что он тебя на самом любит. Я это приняла. Тебе было страшно, что ты ошиблась, тебе было тяжело — это бы давило больше, зачем? И я молчала.

— Но ты ее проверила?

— Естественно. Я вообще сразу проверила, хоть ты и не называла ее имени, а когда узнала еще парочку потрясающих подробностей — поставила ей прослушку.

— Каких подробностей?

— О ее жестокости легенды ходят, Мел. Она как-то уволила весь отдел в газете, включая их беременную руководительницу. Даже глазом не дернула — просто смела. Да при том ни за что… Они немного косякнули, но такого не заслужили — а ей было будто плевать. Она холодная и бездушная машина. Чертова любительница паролей и тайных знаков.

— Что это значит? — тихо спрашиваю, Алена лишь слегка жмет плечами.

— Любит она всякий заковырки, мол, забери документы, но скажи пароль. Что-то типа того…

И все. Тут меня сносит так жестко, что я хватаюсь за раму, чтобы не упасть. Это она. Мой аноним — Ксения.

Как в бреду я хватаю телефон, но папа не отвечает. Максу звонить бессмысленно, он вообще не берет уже несколько часов, а меня начинает колотить. Почему я о ней вообще не думала? Это же было так очевидно, а я совсем вычеркнула ее из списка подозреваемых. Наверно, потому что я думала, что она обо мне и знать не знает? А может потому что Макс о ней никогда не говорил? Точнее говорил, но только хорошее: она мой близкий друг, она мне помогала, она хорошая. Вот почему у меня сложился такой странный образ в голове: она хорошая. Ага, конечно! Это все она! Это всегда была она, а сейчас…

— Ее отец… — проглатываю вязкую слюну, — Ты говоришь, что он…

— Что он чертов психопат? Да. Петра когда не стало — он его заменил, можно сказать. Только тот намного жестче и…

— Где он живет?

— Зачем тебе?

— Потому что я на сто процентов уверена, что Макс сейчас там. И… Ален… — тихо шепчу, глядя ей в глаза, — Я боюсь, что все кончится очень плохо…

Макс; 31

Я иду четким шагом по длинному, мраморному коридору, разнося эхо, наверно, по всему дому. Первым делом я заехал в офис, чтобы закончить все дела. Подписал бумаги. Теперь, абсолютно все, что у меня есть, принадлежит ей и моему сыну — это правильно, но сложно было подписывать заявление о разводе. Это правда было сложно, а выхода нет. Даже если я выберусь живым из этих катакомб, то, что я услышал… Амелия права. Все опять неправильно, я снова облажался. Жаль, что по-другому просто не умею. Наверно правы все-таки психологи, когда говорят, что дети учатся выстраивать отношения с самого детства, а когда не видят «нормальную» модель, прокляты повторять ошибки. Я просто не умею и не знаю, как нужно делать правильно.

Сейчас я еще могу анализировать, и когда я вспоминаю три главных женщины в моей жизни, понимаю, что ни с одной у меня никогда не было «обычных» отношений. Ксения — с ней мы познакомились, когда нам было четырнадцать. Ее перевели к нам из Лондона, и, как все детские отношения, наши начались просто. Не было ничего, кроме: ты мне нравишься, ты мне тоже.

Лилиана? Там все было слишком сложно. Она построила целый план по моему завоеванию, и, думаю, в конечном счете, это все уже было не про чувства, а скорее закрытый гештальт: я добилась, до свидания.

Амелия… моя маленькая девочка. Из всех, кого я когда-либо встречал, только ее любил и всегда буду. Но, как ни крути, она права — все между нами неправильно, не так это должно было быть. Я бы хотел, чтобы у меня было больше времени, хотел бы ей доказать, как она ошибается, но еще больше хочу защитить ее. Ее безопасность для меня на первом месте, и, клянусь, никто больше к ней не приблизится и на пару шагов, поэтому толкаю двустворчатые двери и захожу в холодный, просторный кабинет своего бывшего тестя.

Малиновский сидит за столом и что-то пишет. Этот человек всегда вызывал во мне какое-то странное чувство, будто ты и не с человеком вовсе разговариваешь, а с роботом. Говорит словно "сквозь тебя", и, не смотря на внушительный возраст и казалось бы немощность, он — воплощение силы и твердости характера. Стальной такой, от которого несет могильным холодом.

— Добрый вечер, Максимилиан, — говорит тихо, я слегка щурюсь.

Я сразу понял, кто это был на самом деле. Стоило услышать про желтые тюльпаны — уже знаю: это Ксения. Марина бы не стала, она во-первых, в действительности не способна на такое, во-вторых, слишком сильно меня любит, и в-третьих, не может иметь детей. Для нее это больная тема, поэтому мы никогда об этом не говорим, и именно поэтому в свое время отец окончательно отступил от идеи выдать ее за какого-нибудь политика.

— Даже не знаю добрый ли он.

— Что так?

Усмехается. Я вижу эту мерзкую усмешку на его роже, и аж дергает, но я держу себя в руках, прохожу к креслу и сажусь.

— На мою жену напали.

— У тебя уже есть жена? Не знал.

— Давайте больше не будем притворяться. Это были вы.

Малиновский кладет ручку на стол, отклоняется и складывает руки, медлит, словно наслаждается, а потом кивает.

— Да.

— Зачем?

— Зачем?! Ты серьезно?!

— А похоже, что я шучу?!

— Ты опозорил меня.

— Мы с Ксенией расстались добровольно.

— Да ну? Чья это была инициатива?

— Она знала, как обстоят дела. Я ей не врал.

— И?

— И?! Если ее что-то не устраивало, она могла отметить свадьбу, а не выходить за меня. У нее был выбор, а ты пытался убить моего ребенка, ублюдок.

— И убью, — рычит, подаваясь вперед, — Что?! Думаешь, что это конец?! Я убью твоего выродка, чего бы мне это не стоило…

Бьет красным в глаза. Я вскакиваю и наставляю на него пистолет, но в ответ получаю лишь очередную усмешку.

— Мальчик, спрячь эту пукалку, подожми хвост и вали к себе. Завтра мы начнем войну, на которую ты хотя бы в теории способен. Выстрелить ты не способен в принципе и…

Отжимаю предохранитель. Малиновский на миг замирает, словно оценивает, словно наконец прозрел, молчит еще пару долгих секунд и наконец шепчет.

— Если ты выстрелишь, моя охрана тебя отсюда живым не выпустит.

— Зато моя семья будет в безопасности.

Нажимаю на курок. Мне не жаль, когда я делаю это, когда повторяю, снова и снова. В ушах и перед глазами стоит его рожа: холодный, решительный взгляд, ядовитый тон, опасность. Я словно чувствую ее, как облепляет со всех сторон и толкает вперед: я должен защитить свою семью, чего бы мне это не стоило.

Он испускает свой последний вдох. Царственный, сильный, а все мы в конечном счете перед лицом смерти одинаково жалкие. Я на эту мысль усмехаюсь, а потом вдруг пошатываюсь — что-то мне не хорошо, но это не тошнота. Опускаю глаза и понимаю: точно… перед смертью все мы одинаково жалкие — на моей белой рубашке расползается огромное красное пятно.

«Я и не заметил…» — думаю со смешком, а потом падаю на пол.

Где-то вдалеке раздаются выстрелы, слышу топот, но это уже как будто и не со мной вовсе — я медленно теряюсь, словно уплываю. Вдруг жесткие пальцы встряхивают, и я когда я медленно открываю глаза, то сталкиваюсь с ней.

— Макс, не смей вырубаться!

Голос не ее — слишком грубый, мужской, и тащить меня на себе Амелия вряд ли сможет.

— Артур…

— Да, твою мать, — он тянет меня куда-то, а я еле языком шевелю.

Ноги сейчас, точно два бесполезных отростка — волочатся и мешают.

— Макс, очнись!

Снова встряхивает, и я силюсь открыть глаза, как раз когда он опускает меня куда-то в угол.

— Я сейчас отойду, — присаживается напротив и горячо шепчет, — Там еще остались его люди. Ты должен пообещать, что не потеряешь сознание.

— Я… не могу…

— Знаю, сынок, ты должен. Тебе сильно досталось, но ты сын своего отца, а значит выдержишь.

— Я… дышать сложно…

— Возможно у тебя пробито легкое.

Хриплю в подтверждение, а глаза, как будто свинцом налиты — закрываются.

— Макс! — сильная оплеуха, — Держись!

— Глаза… они сами…

— Ты любишь ее?

— Что?

— Мою дочь. Амалию. Ты ее любишь?

— Амелия… — откашливаюсь, — Я никогда не перестану…

— Ты этого для нее хочешь?! Чтобы она хоронила тебя?! Она этого не переживет!

Открываю глаза и вижу на его лице тревогу, а сам шепчу еле слышно.

— Простите меня. За все. Я… я не хотел.

— Если ты действительно хочешь, чтобы я поверил — держись за нее и не смей закрывать глаза, твою мать.

— Она — любовь всей моей жизни…

— Тогда докажи это делом, а не трепом! Не. Закрывай. Глаза.

Он уходит быстро. Я не понимаю, что происходит, такое странное состояние, будто я пробыл на аттракционе трое суток подряд, если не больше, не слезая. Все крутился, крутился и крутился… Вроде слышу звуки ударов, выстрелы, ор — а все растворяется. Но я не закрываю глаза. Приложив максимум усилий, я концентрируюсь, считаю, а на три каждый раз моргаю — так я хотя бы все еще в реальности, а не в плотном, густом кошмаре.

— Молодец! — Артур возникает из ниоткуда, подхватывает меня и поднимает, — А теперь на выход.

— Подожди… стой…

— Нельзя. Я вызвал вертолет, он скоро будет тут.

— Передай ей… передай, что я люблю ее. Правда. Не врал. Я никогда не врал ей о чувствах — я ее только любил всегда.

— Ты сам ей скажешь.

— Я могу не успеть. Просто… передай. Передай, что я благодарен за наш август и нашего Августа. Она поймет.

Мы выходим на улицу. Холодный, вечерний ветер бьет прямо в лицо, и я вдруг понимаю, что меня трясет. Артур смачно матерится, кажется, а потом снова сажает меня, прислонив к чему-то твердому.

— Посиди. Снова не закрывай глаза, помнишь же? У меня должен быть адреналин в машине и…

Слышу визг тормозов. Силюсь, чтобы сконцентрировать внимание, но меня слепит яркий свет. На секунду мне становится страшно, что из-за меня она лишится отца — я почему-то думаю, что это какая-то поддержка или типа того, но потом слышу Артура.

— Амелия?! Что ты здесь делаешь?!

Она ему не отвечает. Черт, а я так хочу услышать ее голос, и буквально заставляю себя открыть глаза, как раз в тот момент, когда она падает рядом со мной на колени. Плачет. Снова плачет. У нее трясутся руки, глаза полные страха…

— Малыш, не плачь… — еле слышно шепчу, — Только не плачь…

— Посиди с ним, не дай ему заснуть!

Артур уходит, оставляет нас одних, а она отчетливо всхлипывает, берет мое лицо в ладони и серьезно так говорит.

— Не смей умирать, ты слышишь?! Не вздумай даже! Мы еще не закончили.

— Я тебя люблю.

— Макс…

— Нет, послушай… — прикрываю глаза, перевожу дыхание, а потом снова смотрю на нее и киваю, — Я не должен был так поступать. Всего касается, но я, твою мать, не жалею. Прости. Не жалею. Ты — лучшее, что со мной случилось, котенок. Пусть неправильно. Пусть дерьмово. Пусть я допустил миллион ошибок и продолжаю их допускать, но… я тебя люблю. Я люблю тебя безумно, каждый день любил и всегда буду. Слышишь? Всегда. Чтобы не случилось… И ты… черт, малыш, ты самая лучшая мама. Я сказал тогда так… Я не серьезно. Все это время смотрел и не верил: как у тебя получилось стать такой? Тебе было так страшно, наверно… прости, что меня рядом не было.

— Зачем ты поехал сюда один? — всхлипывает снова, но потом приближается и шепчет мне в губы, — Я тебя тоже люблю, Макс. Если бы ты знал, как я по тебе скучала и как сложно мне было уйти… Так что не смей умирать, понял? Ты обещал мне дочку. Не смей умирать! Не оставляй меня, пожалуйста… будь рядом сейчас. Просто не уходи…

Но я уже не могу. Кажется, я боролся именно ради этого момента — чтобы все ей сказать, ровно настолько мне хватает сил, а потом меня жрет вязкая темнота.