Пуанта

Глава 20. Пуанта vol2

Непобедимость заключена в себе самом, возможность победы заключена в противнике.

«Искусство войны» — Сунь-цзы

Амелия; 23

Три угла — это треугольник. Вот мы тут стоим как раз. Один — Макс, второй — я, третий — Ксения и ее пистолет. Хотя. Стоп. Нет здесь никакого треугольника. Есть только я, мой мужчина против психопатки, которая испортила ему жизнь. И да, я так искренне считаю, особенно после всего того, что о ней узнала.

Ксения Малиновская — манипулятор до мозга костей. Она самая настоящая психопатка, и нет, увы, это не в пылу брошенное оскорбление, а задокументированный факт. Ну как? Нет никаких справок и пометок — богатые такое в своих личных делах не отмечают, но из Лондона ее убрали из-за того, что она убила свою подругу. Это выяснил Маркус, когда залез в компьютер к декану и нашел переписку столетней давности с ее проклятым папашей.

Короче говоря, если кто-то смотрел «Дитя тьмы», она — Эстер или Лина, как она там себя называла? Плевать. То фильм, а это жизнь. Психопатка собственной персоной прямо перед нами, разыгрывает очередную комедию, слезы льет. И черт, они ведь выглядят, как настоящие. У Макса не было ни единого шанса противостоять, особенно, если к тебе вот такая вот персона присосется в самом детстве.

— А ну-ка… опустила свой пистолет, — шепчет тихо Элай, который появляется из туалета прямо за ее спиной, — Медленно.

Слезы высыхают, как по щелчку пальцев. Нет, милая, тебе здесь никто не верит — Макс только. Он ведь видит в тебе своего друга, он действительно в это верит, потому что помнит тебя именно так. Как своего друга. Чертова ты сука.

— Это ты толкнула его… — тихо говорю, выступая вперед, — Ты сделала из него того, кем он стыдится быть.

— Он — идеальный… — также тихо, блаженно почти шепчет Ксения, глядя Максу в глаза, — Ты все еще этого не понял, Макс? Твои демоны прекрасны. Только я так буду считать всегда, она не поймет. И никто не поймет.

— Она по итогу понимает меня гораздо лучше тебя.

— Бреднями про семью? Брось, — фыркает Малиновская, — Семья, дом, твои спиногрызы… Сказать, как быстро тебе это наскучит?

— Никогда.

— Никогда не говори никогда. Эти рамки тебя задавят. Ты не сможешь дышать уже через полгода, а потом будешь сбегать к своим секретаршам или моделям… плевать. Ты не создан для отношений.

Макс молчит, но вступаюсь я.

— Ты его не знаешь.

— Ой ли? — усмехается в ответ она, — Я его как раз отлично знаю, милая. Ты — это Мария, Амелия. Такая же истеричная, взрывная, и ты также, как она не понимаешь: нет в моногамии ничего, кроме скуки. И в твоей обыденности, которую ты ему пытаешься навязать — ничего нет. Макса нужно кормить. Его всегда нужно будет кормить, а тебе просто нечем.

Я смотрю на Элая, который сразу понимает — надо уводить. Все, наговорились, смысла в этом во всем и нет как будто. Я просто хотела кое что проверить, а не наблюдать последние попытки кобры ужалить — хватит. Я поворачиваюсь к Максу, но сама смотрю в пол, и тихо ставлю точку. Ксению мы решили не убивать. Не знаю? Бред ли? Может и стоило? Но с другой стороны… мы — не она. Малиновская до конца своих дней будет жить в психбольнице под строжайшим наблюдением, а все, кто ей помогал, уже не угрожают. Помогали, кстати, все члены клуба. Снова. Как я и думала, она использовала старые тайны, чтобы управлять ими. И снова. Это логично, если вы такой же больной ублюдок, напрочь лишенный чувств.

— Ты не умрешь, а будешь жить в закрытой психиатрической лечебнице до конца своих дней, Ксения Антоновна.

— Он просто не сможет меня убить, — усмехается вдруг она, на что я глаза подкатываю.

— Не в этом дело, просто ты действительно больна и тебе нужна помощь.

— Помощь сейчас нужна будет тебе!

Одним, ловким и внезапным движением, чертова кобра выворачивается и несется на меня с ножом. Откуда взяла? Без понятия. Но этого не ожидал никто. Точнее как? Ожидали, конечно, просто смысла в этом жалком, глупом акте не было, поэтому на такой исход никто не ставил. Забыли просто, что самые опасные хищники — это загнанные в угол.

Я уже собираюсь отпрыгнуть в сторону, вижу скальпель, надо его схватить по-хорошему, чтобы защититься, но в этом нет нужды. Дальше звучат сразу пять выстрелов, которые сваливают ее с ног. Вот как должна была закончится эта история, я знаю, просто… не хотела этого. Я правда не хотела, Макс считал ее своей подругой, и заставлять его убивать женщину, с которой он прожил столько лет? Но, кажется, он вообще не жалеет. Смотрит холодно, бесстрастно, а потом переводит взгляд на меня, и я читаю в нем всего три слова:

— Я тебя люблю.

Элай тяжело дышит, уставился на тело когда-то, да ладно и сейчас тоже, красивой женщины, потом в палату врываются люди. Их много — у нас же большие семьи, и каждый был здесь. Сидел. Ждал.

Но мне плевать. Я смотрю только на него, потом подхожу и сжимаю его руку.

— Все кончено, — тихо говорит Макс, глядя мне в глаза, — Ты теперь в безопасности. И мой сын тоже.

— И ты.

— Да… и я. Спасибо, что давала знать.

Каждый раз, сжимая его руку, я говорила: все нормально, я тебя люблю. Так мы договорились. И сейчас я сжимаю ее еще сильнее, не смотря на то, что все уже кончено.

— Будешь здесь, когда я проснусь? — тихо спрашивает Макс, и я киваю.

— Ничто меня не сдвинет с места. Возвращайся ко мне скорее, любовь моя…

Я больше не слышу в его голосе страха или неуверенности и, подозреваю, дело в Элайе. Он с ним о чем-то говорил, а зная своего брата также абсолютно, могу догадываться: разговор был жесткий. Но это вставило мозг моему мужу, и мне этого достаточно.

Амелия; два года спустя

— …Знаешь, это странно… — тихо усмехаюсь, слегка касаясь серого, холодного камня, — Все вдруг стало нормально. Нет, не отлично, конечно, но нормально.

Я смотрю на могилу, а потом прикрываю глаза и шепотом продолжаю.

— Я снова беременна. Не думала, что решусь на это опять, после того, что было, но… Так получилось. Я пока ему не сказала ничего… Я ведь действительно не думала, что решусь когда-то на все это. На семью, имею ввиду… Сложно, конечно, было в самом начале, понять — жизнь продолжается, — а теперь… Я счастлива, — смотрю на фотографию и роняю слезы, — Иногда мне за это стыдно, потому что ты никогда не будешь. Прости меня, ладно? Потому что я так себя и не простила до конца…

Я приезжаю сюда стабильно раз в месяц, даже когда льют знаменитые, питерские дожди — мне плевать. Я езжу, потому что мне это важно, ведь наконец-то у меня есть место, куда я могу поехать, чтобы поговорить…

«Роза Львова» — выбито большими буквами, а сверху ее фотография, которую мы сделали одним зимним вечером, где она была по-настоящему очень счастлива.

Такой странный, на первый взгляд, подарок сделал мне муж. Однажды он приехал, забрал меня с работы и повез, как бы смешно не звучало, на кладбище, а когда я обошла и увидела могилу, была так благодарна… Мой прекрасный, нежный и ласковый муж всегда знал, как это для меня важно.

Вон он стоит.

Я улыбаюсь, когда сижу в машине перед нашим домом, и так до конца не верю, что мы по-настоящему справились. Макс. Он все такой же красивый, как когда-то давно, когда я его только увидела. Когда узнала о нем правду. Когда любила его даже в самые темные наши времена. Сейчас я люблю его еще больше, хотя думала, что это вообще невозможно.

Он гуляет с нашими детьми. Августом, который достаточно вырос, чтобы пойти в этом году в школу, и нашим маленьким Дамиром. Мы назвали его так, потому что он подарил нам весь мир — как только Макс услышал о том, что я снова беременна, его было уже не остановить. Он прошел полный курс реабилитации и встал на ноги, не смотря на то, что это было сложно…

Два года назад

— …Макс, я знаю, что новости неутешительные…

Кирилл стоит перед нами и мнется. Операция прошла успешно, если можно так сказать. Осколок вытащили, но он успел повредить ткани, так что теперь прогнозы были совсем отстой — возможно Макс никогда не сможет ходить. Я стараюсь не смотреть на него, чтобы не смутить, но крепко сжимаю его руку, чтобы знал — я никогда его не брошу.

— Оставишь нас? — тихо просит, я бросаю взгляд на Кирилл и киваю.

Чувствую, что сейчас начнется очередной идиотизм под названием «я-возомнил-себя- страдальцем-и-мучеником». Взбесит меня, а я не очень хочу, чтобы кто-то видел наш очередной скандал: слишком это забавно. Все вечно ржут и отвлекают…

Дверь тем временем закрывается с другой стороны, оставляя нас вдвоем. Макс молчит, я тоже, но когда он только открывает рот, я сразу же перебиваю.

— Даже не вздумай.

— Амелия…

— Я сказала — закрой рот, — перевожу на него внимание, двигаюсь ближе, чтобы оставить поцелуй на губах, — Вместе до конца.

Он рад это слышать, но я вижу — не принимает до конца, поэтому когда Макс засыпает, я объявляю всеобщий сбор. По скайпу мы связываемся всей семьей, включая моих братьев и обоих родителей Макса. Странно это видеть, как Петр Геннадьевич мнется, молчит, как ему неловко. За все то время, что он провел вдали от Москвы, спесь его окончательно сбилась. Он стал обычным мужчиной средних лет, который допустил слишком много ошибок, и, черт возьми, как же Макс на него похож. Я раньше отрицала, не понимала, а теперь вижу: они очень похожи. За огромным слоем наружного, прячется глубокое внутреннее, которое мне очень хорошо понятно. И Марии понятно. Замечаю мимолетом, как она сжимает его руку, но лишь слегка улыбаюсь — никаких акцентов, ни к чему они сейчас.

— У меня есть одна идея, — тихо говорит Петр, и шум-гам сразу же замолкает.

Он чувствует себя неловко от внезапного внимания, от которого отвык, смотрит в сторону. Теперь я улыбаюсь уже явно, встречаюсь глазами с Марией, и та кивает, мол, знаю о чем ты думаешь, да, так и есть. Макс его копия.

— Эм… в общем, есть один хирург в Лос Анджелесе… когда-то давно я… заметил его в детдоме и оплатил ему учебу.

— Ты? Оплатил учебу? — усмехается Марина, но ее отец никак не реагирует.

Точнее не реагирует, как среагировал бы раньше. Он покорно принимает яд дочери, кивает и смотрит себе под ноги.

— Он напомнил мне меня, поэтому…

— Петя, — тихо зовет его Мария, сжимая руку сильнее, от чего дочь их только больше глаза закатывает и фыркает, — Ты можешь сказать им правду.

— О боже, — Миша вздыхает, — Что еще?

— Они уже взрослые…

Тут напрягаюсь даже я. Предположить, что там у Петра могут быть за тайны в загашнике — дело такое…

— В общем… эм… он ваш брат.

Поднимаю брови, стараясь не реагировать на смешки, но тут он добавляет.

— Двоюродный.

Вот это уже интересно. Дети Александровского застывают, а он жмет плечами и выдыхает сигаретный дым.

— Гриша познакомился с его матерью в одной кафешке в Нью Йорке много лет назад, закрутилось, и вот…

— Почему он это скрывал?

— Потому что он его не хотел, да и вы же знаете: он политик, а его жена… в общем тема это больная.

Знаю. Жена их дяди детей иметь не может, а Григорий Александровский никогда не хотел особо, как мне по крайней мере казалось. Он, может быть, и был превосходным политиком, но в плане детей… насколько я поняла, так как особо его и не знала, они у него никогда в приоритете не были. Григорий умер пару лет назад, и это так странно, как даже после его смерти и пройденного времени, его тайны вскрываются только сейчас. Интересно почему?

— …Кларисса, так зовут маму мальчика, приезжала лет пятнадцать назад, но Гриша открестился и… в общем я предложил помощь. Он все таки семья. Я ему потом даже фамилию нашу предлагал, сказал, что признаю его своим сыном…

— Ну да. Тебе то от кого таиться?

Кое-кто из отпрысков королевского семейства все никак угомониться не может, но Петр стойко сдерживает любые нападки абсолютным спокойствием.

— …Но мальчишка отказался. Вообще, он очень талантливый. Я оплатил ему учебу в Гарварде, но все остальное он сам сделал и от содержания давно отказался, да и долг все пытался вернуть… Хороший парень, Кларисса молодец.

— Зачем было скрывать?

Петр молчит. Я вижу, что смотрит в пол, что-то будто перебирает, а потом понимаю — ни что-то, а руку Марии. Макс также делает, когда сильно нервничает, и мне вдруг так на душе тепло становится. Я смотрю на своего мужа, который сейчас уже десятый сон видит, и удивляюсь: какими же бывают сильные мужчины слабыми. У всех есть мягкое место, не смотря на панцирь любой жесткости. Макс сейчас сплошное мягкое место — он очень уязвим. Я защищаю его отважно и горячо, как говорит Чехов, точно львица, и поэтому не удивляюсь, когда Мария делает тоже самое.

— Прекратите немедленно!

Их взрослые дети мигом замолкают. Подняли шум и гам, усмешки и жестокие шуточки кидают, а как по щелчку перестают. Тон их матери вдруг становится таким жестким, что даже я вытягиваюсь по струночки, но быстро расслабляюсь:

«Черт, а я ведь похожа с ней…» — мелькает в голове, и это достаточно забавно.

Говорят, что девушки выбирают себе мужчин, похожих на своих отцов, и это так. Макс чем-то совпадает с моим папой, но, кажется, мужчины подвержены такой вот теории ни чуть не меньше.

— Я не потерплю неуважения к вашему отцу!

— Ты серьезно, мам?!

— Марина, немедленно прекрати! Мы должны попытаться начать все сначала.

— Это без меня.

— Марина…

— Нет, мам. Ты спятила там на этом острове или как вообще?! Тебе память отшибло?!

— Мария, остановись, — устало выдыхает Петр, потом смотрит на нее, а потом перевод взгляд в экран, — Я скрывал, потому что Гриша был хорошим, и для вас он стал ориентиром. Не хотел, чтобы вы знали, что и хорошие люди ошибаются.

Повисает пауза, которая Петру дается сложно. Он поэтому почти сразу ее и разрушает, не хочет слышать в ответ ничего: ни хорошего, ни плохого.

— В общем, мы с ним общаемся до сих пор, он как раз спинальный хирург, и к нему едут со всего мира… Если кто-то поможет Максу, то это будет он.

— Считаешь, что Макс от тебя что-то примет? — усмехается Лекс, а вот тут уже вступаю я.

— Примет.

— Мел, ты извини…

— Я ему пока не сказала, так что кто проболтается — того убью, но… — мнусь, как дура улыбаюсь, потом бросаю взгляд на Макса, — Я беременна.

Амелия; 25

Да. Так бывает. Иногда нужен только толчок. Макс окончательно не сдался, после той первой операции, только из-за Августа, а Дамир заставил его собраться окончательно. Когда я рожала в Лос Анджелесе, Макс уже стоял на ногах, с тростью, но сам. Теперь ему и трость не нужна. Конечно, жаль, что не девочка — тогда он стал бы по меньшей мере Богом, — хотя нет. Вру. Мне не жаль. Не нужен мне Бог, мне он нужен. Такой, какой он есть, да и девочка — дело наживное, как никак. Вдруг сейчас она во мне как раз и растет?

Я улыбаюсь сильнее, прижимая руку к еще пока плоскому животу, а сама глаз не могу оторвать от своей семьи. Это мой подарок за все, через что я прошла… Так и есть же. Мне уже плевать, что не так как у всех, что необычно — искренне и абсолютно.

Не верите? Сейчас докажу. К моему мужчине как раз направляется наша соседка. Высокая блондинка, у самой маленькая девочка — дочка ее, но с мужем не сложилось. Я прекрасно знаю, что она теперь на моего глаз положила, и это достаточно забавно. Макс на нее никогда не смотрит, и нет, я не наивна, просто знаю это. Мне не нужно проверять, но иногда все же нравится — маленькая, женская шалость, если угодно. Я откидываюсь на спинку своего сидения, прикрываю уже открытую дверь и смотрю. Честно? После слов Ксении, меня одолевали страхи — напрасно. Она ему улыбается. Вон и кофту с вырезом до пупа одела, а Макс смотрит только на Дамира. Они о чем-то разговаривают с ним, на нее он почти не реагирует, только из-за вежливости…

Нет. Ну все. Хватит.

Сердце не выдерживает все равно. Я выхожу, и снова убеждаюсь, что не нужен ему никто, кроме меня — Макс меня чувствует. Он сразу же оборачивается, а сам аж светится… Конечно, мне знакомо такое выражение лица — я его каждый день в зеркале вижу. Он прямо как я. Мы — отражение друг друга.

Думаю, что в конце концов наша Пуанта состоялась. Это же как? Самый сильный ход в маневре, а мы свой маневр отработали на все сто процентов. Слишком уж боролись за нашу любовь, оба при том. С обстоятельствами, с окружающими, с семьей, с самими собой, так что теперь… разве кто-то может ее разрушить? Нет.

— Привет, малыш, — тихо шепчет он, когда я подхожу, обнимает, — Я по тебе скучал.

— И я по тебе тоже, любовь моя.

Он передает мне нашего сына, потом зовет Августа, чтобы вместе мы пошли к дому. Сейчас за ними приедет их дед — Петр Геннадьевич вернулся в страну, но не к делам. Он все еще боится соблазнов, поэтому они с Марией живут в тишине, как мои родители. Какие у него отношения со своими детьми? Да шаткие. Ни туда, ни сюда, но они, по крайней мере, друг друга больше не ненавидят — уже хорошо. Макс вон вполне спокойно отпускает с ним детей… и иногда они даже общаются между собой.

Нет, наверно, все таки есть в прощении какой-то особый, отдельный прикол — легкость чувствуешь. Макс, конечно, отца своего не простил и, если честно, вряд ли сможет до конца это сделать, но теперь хотя бы понимает его лучше. Я же с Ли решила не усложнять, помирилась: тащить на душе груз — дело неблагодарное. Они с Матвеем в Россию не вернулись, у них в Италии свой, успешный бизнес, который только встает на «полноценные» ноги, куда им? Да и смысл? Там для них лучше, но мы часто болтаем по скайпу, а совсем скоро увидим их на нашей с Максом свадьбе.

— Когда ты должна уехать? — глухо шепчет он мне на ухо, расстегивая юбку, стоит нам порог переступить, — Может и хер с ним с этим девичником?

— Да сейчас! Хочу, чтобы все было по правилам!

Усмехается, но потом останавливается по середине залитой солнцем гостиной, берет мое лицо в ладони и шепчет.

— С каждым днем я люблю тебя все больше. Ненормально это…

— Ты подожди. У нас еще свадьбы не было. Говорят, что свадьба убивает любовь.

— Мы уже женаты, дурная.

— Но свадьбы то не было. Погоди пока. Вот пройдет торжество, посмотрим, как ты запоешь.

— Что-то мне подсказывает, что петь я буду до конца дней в одной тональности.

Мне тоже что-то подсказывает именно это. Макс бережно поднимает меня на руки и несет в спальню, откуда уже я сама уходить не хочу. Лежу рядом, он меня обнимает, гладит — и правда, нужен мне этот девичник?

— Теперь пора, котенок, — все же напоминает, но я обнимаю его сильнее и утыкаюсь лицом в грудь.

— Перехотела.

— Да брось, неправда. Сходи. Повеселишься.

— А ты куда пойдешь?

— Мне надо закончить проект…

Кстати об этом. «АСтрой» теперь не то, что было раньше. Он тоже потерпел определенные изменения. Во-первых, главный офис теперь в Питере. Ни Лекс, ни Макс оставаться в Москве не то что не хотели, не могли. Лекс все еще играет в кошки-мышки с Аленой, а Макс просто устал от этого города. Тесно там. Дышать нечем. Да и сложно совмещать семью с управлением такой вот махины, и к чему вообще она нужна? Ее решили урезать и поделить капитал между всему: честно это. У каждого из детей Александровского старшего свой бизнес. Адель открыла балетную школу и вместе с мамой управляет ей и парочкой мини-отелей. Марина погрузилась с головой в свои отели, с Арнольдом их связывают непонятные отношения, но по итогу они все же есть. Он пытается извиниться, а она пока не сдается, но Астрой занимается, как своей. Думаю, что в итоге, когда они устанут, как я устала в свое время, непременно сойдутся. Арнольду ведь плевать на то, что она не может иметь детей — он так и не смог забыть ее. Что касается Лекса, так он действительно приехал сюда, чтобы строить, а не разрушать. Теперь у них с Максом собственное, архитектурное бюро: Лекс занимается организацией, Макс проектами. Наконец-то он занимается тем, что любит…

Все как будто просто закончилось. По щелчку пальцев. Знаете? Но так не бывает, и я снова останавливаюсь на краю кровати, прежде чем продолжить одеваться.

— …Потом с парнями посидим у Маркуса и… Мел? Что-то не так?

— Нет, я… просто задумалась…

— Ты опять о ней?

Да. Я опять о Ксении. Странно это. Все вокруг убеждают меня в том, что последний ее рывок — это жест отчаяния, но… черт возьми, почему я не верю! Она была продуманной до последней запятой, и броситься на меня в итоге просто так? Это слишком глупо. Ну слишком! Даже если ты потерял в одночасье все козыри… А может я просто паранойю? Мне просто страшно, что сейчас все слишком хорошо, а потом станет слишком плохо… да ведь?

— Глупости, — слегка улыбаюсь и мотаю головой, — Забудь, я просто… загоняюсь.

Действительно. Амелия! Прошло уже два года! С элитой договор был простой: мы отдаем им весь компромат, они забывает, как нас зовут и дорогу в Питер. Да и не помогали они по своей воли — так, рыбы на крючке просто. Ус-по-кой-ся!

— Если ты хочешь, я могу проверить все снова, — все равно шепчет Макс, обнимая меня за плечи, — Еще детальней. Только скажи.

— Мы проверяли миллион раз, Макс, я просто загоняюсь.

Поворачиваюсь и смотрю в его глаза, а потом кладу руку на щеку и мотаю головой.

— Все хорошо. Просто глупые страхи, забудь. Не будем портить себе жизнь.

— Уверена?

— На сто процентов. Итак, а ты уверен?

— В чем? — усмехается.

— Что свадьба — не смерть любви?

— Не в нашем случае.

— Окей. Тогда ответь мне правильно: увидимся у алтаря.

Сразу его взгляд становится скучающе-саркастичным, а я закусываю губу, лишь бы не засмеяться в голос. Ну же, дорогой, давай. Давай даже через силу — ну!

— Я буду в черном[7][Отсылка к знаменитой фразе из «Сумерек»: — Встретимся у алтаря. — Я буду в белом.], - выдыхает все же, но потом искрит в меня и добавляет, — Ты мне за это ответишь.

Макс резко тянет меня назад в постель, а я смеюсь, визжу, и знаете? Так отвечать мне очень и очень нравится…