Пуанта

Глава 19. Принятие

Все хотят Аргентину. Место, где всё можно начать с чистого листа. Но правда в том, что Аргентина… это просто Аргентина. Не важно куда мы едем, мы берем с собой себя самих со всеми недостатками. Так дом — это место, куда мы направляемся, или откуда бежим… только чтобы спрятаться в местах, где нас примут. Место, которое можно назвать домом — это то, где мы наконец можем быть теми, кто мы есть.

Декстер (Dexter)

Амелия; 23

Я сижу напротив Макса, уперевшись спиной в изголовье кровати. Он молчит. Молчит он уже достаточно долго, минут пятнадцать по внутренним ощущениям, и я не знаю, собирается ли вообще что-то говорить. Он не сказал ни да, ни нет, но я не хочу на него давить. Вряд ли меня можно чем-то удивить, я примерно представляю, что творится в закрытой, супер-элитной школе, потому что знаю, что происходит в высших кругах общества на самом деле. Грязь, похоть, вседозволенность — это основные атрибуты. Таким людям все сходит с рук, а значит они могут позволить себе все, что угодно.

Но я совру, если скажу, что не хочу, чтобы Макс оказался далеко от этой грязи, хотя и понимаю: он был скорее в самом эпицентре. Глаза сами собой цепляются за кольцо. Оно мне, конечно, не нравится до сих пор, но я его не снимаю, а Макс вдруг тихо говорит.

— Если ты захочешь снять его, я пойму.

— Я не сниму его, пока ты не купишь мне новое.

— Я имею ввиду, после того, что ты услышишь. Насовсем.

Смотрю ему в глаза, но он свои уводит и теперь сам изучает руки, хмуря брови. И начинает…

— Когда я впервые приехал в школу, мне было всего семь лет. Это было страшно, если честно, я дико волновался. До этого мы обучались дома, а тут было столько людей, моих сверстников и… я как-то потерялся. Ты сказала, что Август напоминает тебе меня? И ты была права, Амелия, я таким и был. Стеснительный, даже пугливый и обособленный.

— Тебе нужно было больше времени, да? — слегка улыбаюсь, потому что знаю: Августу оно нужно, и Макс это подтверждает, отвечая мне тем же.

— Да. Привыкнуть к новому и все такое, но ты же понимаешь: дети, они чаще всего жестокие, особенно когда сами волнуются.

— Понимаю…

— Меня плохо приняли, точнее… мне сложно было найти общий язык с одноклассниками, и первым, кто ко мне подошел был Арай. Он мой лучший друг с самого начала, можно сказать, и я ему многим обязан. Ты же его знаешь, он весь такой… коммуникабельный, и у него, в отличии от меня, сложностей и страха новое место не вызывало. Он был, как рыба в воде, и меня подтянул.

— Так ты стал всеобщим любимцем?

— Вообще, им был он. Я… скорее был его тенью.

— Никогда не поверю.

Макс тихо усмехается и пару раз кивает, но потом просто жмет плечами и смотрит мне в глаза.

— Если бы на тот момент распределяли роли, кто будет Бэтменом, а кто Робином, я был бы вторым.

— И что же изменилось?

— Ксения. Когда она приехала, все изменилось. Она постоянно говорила мне, что я лучше всех остальных, а когда ты мелкий, злой и одинокий, по большей части, поверишь во что угодно. Так я стал жестоким. Я издевался над своими сверстниками — она это поощряла. Даже не так… она подталкивала меня к жестокости, будто ей это нравилось, и самое противное — мне тоже нравилось. Впервые в своей жизни, я почувствовал себя сильным. Из-за отца я вечно чувствовал себя размазней, а тут все изменилось, и мне это нравилось.

— В этом нет ничего удивительного, Макс.

— Знаю, но сейчас, спустя столько времени, я обо всем этом жалею. О каждом своем слове — жалею, а о том, что делал потом…

— Что ты такого сделал? — тихо спрашиваю, потом даже подаюсь чуть вперед, — Ты так говоришь, будто ты кого-то насиловал. Это так?

— Нет.

Обрубает он сразу и жестко. Холодом аж повеяло, так что я обратно отклоняюсь невольно — скорее внутренне хочу защититься. Слишком он на меня смотрит… строго.

— Я никогда и никого не насиловал, Амелия. Это неприемлемо. Единственное, что дал мне отец — этот постулат. Никогда и никого не сметь принуждать к сексу. Так отнять у человека его независимость, это все равно, что убить.

— Ты говорил… что он с твоей мамой… эм…

— Я помню, но… все несколько иначе обстояло, на самом деле. Мы с мамой много говорили об этом включительно, и она сказала… что отец никогда этого с ней не делал. Я сначала не поверил, но в детстве многое казалось иначе… сама понимаешь.

— Но он ее бил?

— Да. Этого она не отрицает.

Он это не отрицает тоже.

— …В общем, спасибо хоть на этом, как говорится. Я пусть и конченный, но не настолько…

— Не говори так…

— Все всегда было по доброй воли, — будто не слышит меня, продолжает, — Хотя это не значит, что… это то, чем можно гордиться.

— Ты занимался жестким сексом. Я права?

— Это был не просто жесткий секс, малыш. Я участвовал в соревнованиях.

— Соре… соревнования по… сексу?!

Что, простите?! Но судя по его выражению лица — да, и такое тоже бывает.

— Мы — дети брошенные, Амелия, и предоставлены сами себе. Очень скоро обычных развлечений нам стало мало, и мы основали клуб. Он назывался просто «Элита», состав не очень большой. Скажем так, только сливки и самые богатые.

— Сколько вас было?

— Одиннадцать. Я, Ксения, Арай и Лекс — это те, кого ты знаешь. Еще были три девушки и четыре парня — их имена тебе что-то дадут?

— Пока не знаю. Расскажешь про соревнования?

— Что-то вроде… не знаю, веселых стартов? Началось все вообще странно. Мы собирались и говорили о многом. В основном о сексе, если честно, о разных практиках, а потом кто-то просто забросил: спорим, я могу завалить больше девчонок, чем ты? Так это началось.

— И во что вылилось?

— Ты имеешь ввиду какие именно были игры? — киваю, а он отводит глаза, — Спорили на девственниц, на количество за неделю, даже на позы.

— Позы? В смысле…

— Кто продержится и сексом будет заниматься только в определенных позах Камасутры.

Это вызывает смешок. Я тут же закрываю рот рукой — тема то явно серьезная, — но представлять, как кто-то из «богатеньких детей», каждый раз завязывается в узелок, снимая свои трусишки — это достаточно забавно. Макс тоже слегка улыбается, но быстро теряет те крупицы веселья, которые от меня получил и опускает глаза на свои руки.

— У каждого была своя собственная кличка, роль можно сказать. И у меня была.

— Какая?

— Истинный Макс — король развращения.

О-о-о… да. Понимаю. Я реально понимаю, потому что прекрасно помню, что это значит. На собственной шкуре узнала, и Макс это тоже прекрасно понимает — поэтому теперь в глаза мне не смотрит вообще. Даже мимолетно.

— Мне давалось определенное время, за которое я делал из любой девчонки самую грязную шлюху. Они на все ради меня были согласны, чего бы я не хотел — получал. Это был мой конек, Амелия.

— И до сих пор остается…

— Прости.

— Да нет, я понимаю… наверно, — тихо киваю, но потом смотрю на него и слегка щурюсь, — Это ты боялся мне рассказать?

— Не у всех мужчин за спиной такой вот багаж, Мел, — также тихо подтверждает, — Я не очень гожусь на роль нормального партнера, как ты видишь. За моей спиной много дерьма, и это… оно одно из главных. Из-за меня столько девчонок пошло не по тому пути…

— Ты их не насиловал.

— Но я ими манипулировал.

Это да. Знаю, что да, но вместе с тем не согласна с его умозаключениями, поэтому пока решаю тему эту не трогать.

— Что было с той девушкой, которую столкнули с лестницы?

— Ох… все было плохо.

— Она была… одной из твоих?

— Должна была стать, но я в нее влюбился.

Интересно. Поднимаю брови, а Макс слегка улыбается и жмет плечами.

— Она оказалась с характером, хорошей при том. Ее родители были набожными, поэтому секс получить там было фактически нереально, но для меня это был вопрос чести. Мы долго общались, и… я понял, что она — другая. Знал, что не выйдет с ней, да и не хотел уже этого. Если честно, с ней я хотел быть лучше и был лучше, но потом случилась та вечеринка… Роковой случай. Не надо было мне ее туда приводить…

— Ее столкнули?

— В один момент я услышал жесткий грохот, а когда подбежал к подножию — она лежала на полу. У нее изо рта шла кровь… я тогда дико испугался…

— Понятное дело…

— Врачи сказали, что у нее сломан позвоночник — она не сможет больше ходить. Ужасный диагноз. Я пришел к ней в палату, хотел, чтобы она знала — мне плевать, я все равно буду с ней рядом и не брошу, но… В общем у нее истерика случилась, и она меня выгнала. Орала, что ненавидит, что это моя вина, что… Знаешь, — усмехается вдруг, указывая на себя, — Может быть в конце концов это мой бумеранг? Из-за меня человек, который не сделал никому и ничего плохого, пострадал, и теперь точно также страдаю я.

— Макс…

— Я не знал, что ее столкнули… — тихо обрывает меня Макс, отказываясь от поддержки, — Но Лекс догадался сразу. Накануне как раз произошел разлом в нашем маленьком клубе. Последнее соревнование, которое выдвинули… оно было… максимально ужасным.

— Что за соревнование?

Макс молчит. Теперь я даже не знаю, а скажет ли? Вижу, что как будто решиться не может, поэтому двигаюсь к нему ближе и кладу свою руку на него, как бы говорю: Макс, теперь ты не будешь один. Я с тобой. Он не реагирует. Точнее как? Он смотрит только на наши пальцы, но не мне в глаза, когда тихо произносит…

— Это был секс на скрепление.

— Что?

— Это был даже не спор. Это был какой-то больной акт "скрепления" наших уз, как во всяких трешовых фильмах бывает. С кровью, так что это должна была быть обязательно девственница, жестко. Сразу все. Везде. И плевать на нее…

О боже.

— И… ты…

— Нет, — мотает головой, потом все таки смотрит на меня и шепчет, — Мы с Араем и Лексом на такое готовы не были, испугались, если хочешь, и не пришли. Уже до этого все стало не таким веселым, и все больше нас троих тяготило. Странное такое ощущение появилось, когда ты понимаешь: я делаю что-то неправильно. Давит… на грудь, знаешь?

— Да…

— Но остальным было нормально. Что меня больше всего поразило — Ксении было нормально. Она… уходить не собиралась, продолжала и подначивала. Это все вообще ее идея. Мы на этой почве рассорились в пух и прах, а потом расстались.

— Поэтому Лекс думал, что это она толкнула ту девушку?

— Да. Он мне говорил, что с ней что-то не так, что она странная, что она его пугает… Меня она тоже стала пугать, если честно. Я чувствовал опасность, но Ксюша после того, что случилось… она пришла ко мне в слезах, говорила, как это было мерзко — тот последний спор, — как она испугалась…

— Что она не ожидала, что они это действительно сделают?

— Да… откуда ты знаешь?

— Догадалась. И ты поверил…

— Я думал, что она — мой друг, — тихо подтверждает, а я еще тише спрашиваю.

— Но девушка была?

— Да.

— Что с ней стало?

— Я не знаю. Я об этом ничего не знаю, клянусь. Меня там не было.

Молчим снова. Я не знаю, что на это ответить — воистину ужасно, но виню ли я его? Зная всю историю? Не знаю. Больше нет, чем да — он ведь был ребенком сам. Запутавшимся мальчишкой, у которого не было матери, и чей отец был слишком занят своими миллионами, чтобы ему помочь. Он только глушил последствия, но не объяснял ничего. И по итогу, кто в этом на самом деле виноват? Макс или родители? Мария, которой было восемнадцать, и которая сама не умела строить отношения с мужчиной, а уже была замужем, и даже больше, была матерью? Петр, которого воспитывал жестокий, по-настоящему жестокий и холодный человек? Наверно, все же правы люди, когда говорят: родителями надо быть, когда ты сам уже не ребенок и когда ты готов. А может я просто слишком его люблю и выгораживаю? Не знаю, но знаю, что буду на его стороне все равно. Искать оправдания, защищать, мне плевать — я, наверно, могу его понять, потому что хочу понять. Осудить легко, это легче остального, а вот принять любым — это уже сложнее. Не тем красавчиком, а всех его демонов. Уродливых, страшных, насмехающихся — это сложнее, но это и есть любовь, в конце концов. Принять полностью…

— Ты можешь снять кольцо, Амелия… — тихо говорит, и вот он этот момент.

Перипетия. Повернёшь направо: снимаешь кольцо и уходишь, а потом страдаешь всю жизнь без своей любви, сдаешься. Повернешь налево: надеваешь кольцо плотнее и действительно стареешь понять и принять, работаешь и трудишься ради своей семьи. Для меня здесь выбора как будто бы и нету, но для кого-то может быть, и это тоже нормально. Ты сам выбираешь свою судьбу, в конце концов, поэтому я улыбаюсь, поднимаю глаза и тихо цыкаю.

— Сколько раз повторять, что я сниму его, только после того, как ты купишь мне новое?

— Амелия…

— Макс, нет, послушай… — перебираюсь к нему обратно, обнимаю и, уткнув лицо в грудь, шепчу, — Ты был ребенком сам. Злым и одиноким, поэтому тобой управлять было просто. Ты виноват, что не прекратил все это, я тебя тут оправдывать не буду. Ты должен был помочь девчонке, но с другой стороны… Я очень сомневаюсь, что ты мог что-то сделать.

— Я…

— Серьезно. Я по себе просто сужу. Меня никто не смог бы сбить с моего курса, а раз она согласилась на всю ту дичь, значит и ее не могли. Был вариант сообщить учителям, конечно, но вряд ли в твоем возрасте найдется кто-то достаточно смелый, чтобы это действительно сделать. Что касается остальных твоих… развлечений. Макс, когда мы проходили через такое же, я точно знала: это мой выбор. Ты никогда на меня не давил и ничего не заставлял делать — я этого хотела. Даже не из-за тебя, хотя ты и играл огромную роль, я просто хотела попробовать. Мне было любопытно. Я на многое ответила отказом, и ты это все принимал. С ними было иначе?

— Нет.

— Значит они сами этого хотели. Просто ты… очень убедительный, к тому же секс с тобой — это что-то на потрясающем…

Мы тихо смеемся, и тогда я поднимаю глаза, чтобы встретиться с его и еще тише добавляю.

— Ты просто знаешь, что тебе не будет больно, а будет очень хорошо. Почему тогда не попробовать, если ты этого действительно хочешь? Вряд ли по итогу они о чем-то жалели. Потому что я не жалела, слышишь? Никогда. Ни об одном разе я не жалела.

— С тобой всегда все было иначе, малыш. Я и половины не делал…

— Если бы я почувствовала, что для меня это слишком, я бы отказалась. Ты бы стал давить?

— Да.

— Заставлять?

— Нет, но уговаривать и манипулировать — да. Прости.

— А если я бы не поддалась на твои уговоры и манипуляции? Что тогда?

— Ну…

— Ты бы взял это силой?

— Я этого никогда не делал и не собираюсь начинать. Никогда.

— Что мы тогда обсуждаем? Ты сам сказал: вы были злыми, брошенными детьми. Такие дети раньше взрослеют, и таким детям раньше становится интересно «другое».

— Пытаешься убедить меня, что я не такой мудак?

— Пытаюсь показать тебе, что ты тоже человек. Ты имеешь право ошибаться, но также я пытаюсь показать тебе: ты не всесилен. Ты не бог. Ты не решаешь по факту. Если бы ты их насиловал, это был бы другой разговор. Скажи мне честно, тот последний раз подразумевал насилие?

— Он предполагал. Условия были: не останавливаться, даже если она захочет.

— И тебя там не было.

— Не было.

— Это для тебя было слишком?

— Это для всех нормальных людей слишком.

— Вот видишь. Ты мог пойти на поводу, тобой ведь тоже манипулировали, но ты отказался. Она тебя уговаривала?

— Много раз.

— И ты все равно отказался?

— Наотрез.

— Значит и твои девушки могли отказаться, но сами решали продолжать. Чувствуешь к чему я веду?

Усмехается. Чувствует, я тихо добавляю.

— Ты выбрал в этом не учавствовать, и, может быть, этого вообще по итогу не было?

— Я не знаю. Мы никогда не открывали эту тему.

— Вот именно. Думаю, что этого никогда не было.

— Они не боялись, Мел.

— Да, но всем хороводом руководила Ксения, а тебя она потерять боялась.

— И?

— Думаю, что у нас серьезные проблемы, Макс.

— В смысле?

— Ксения… она… она психопатка, Макс. При том по-настоящему, это не шутка. Нам нужно выяснить, почему ее убрали из школы в Лондоне, а еще ты должен дать мне все имена, которые были в вашем клубе. И всех, с кем ты спал или тех, с кем спали остальные.

— Зачем?

— Мы должны знать, с кем имеем дело. Думаю, что ты сам до конца не понимаешь, кого встретил.

— И кого же я встретил?

— Она манипулятивна и опасна. При этом, у нее очень высокий IQ. Одиннадцать наследников собрать в кучу и связать тайной? Дать им общность? Цель? Семью, если хочешь? Но при этом поиметь компромат? Когда основали клуб? Сколько вам было?

— Четырнадцать… — растерянно говорит Макс, на что я киваю.

— Четырнадцать, Макс. Она провернула такое в четырнадцать, ты это понимаешь? Понимаешь, что в перспективе это ей дало бы? Управление одиннадцатью самыми перспективными семьями России?

Макс не отвечает, только смотрит на меня, хлопая глазами. Да… с этой стороны он никогда не думал, и теперь это его не на шутку пугает, поэтому в следующий момент, он берет меня за руку и серьезно так говорит.

— Ты должна улететь в Японию.

— Нет.

— Да, Амелия. Ты…

— Мы останемся вместе и со всем разберемся. Вместе. Но ты должен дать мне все имена. Абсолютно все, что о ней помнишь. Я передам информацию Элаю.

— Элаю?

— Что тебя так удивляет? Он очень хорош в трепотне, или ты сомневаешься?

— Нет, просто думал… ну… что вы ненавидите друг друга.

— Что за бред? — усмехаюсь, дергая головой, — С чего ты взял?

— Ли сказала.

— Ли — дура. Она наши отношения никогда не понимала, но на самом деле… Элай… он мой абсолютный.

— Что это означает?

— Что он понимает меня абсолютно, Макс. Это невозможно объяснить, просто… между нами очень прочная связь. Как я могу с ним не ладить, если он — и есть я? Отдыхай пока, вспоминай, а я его найду. Нам предстоит работа, дорогой…

Поднимаюсь с его кровати и уже иду к двери, но у самого выхода Макс меня тихо окликает:

— Мел?

— М?

— Я люблю тебя.

Я слегка улыбаюсь и киваю.

— И я люблю тебя, Александровский. Вспоминай имена. Чем больше сможешь вспомнить — тем лучше. Нам нужно больше вводных.