Путь Абая. Книга I

2

Всего через семь кочевых перегонов аулы Кунанбая добрались до стоянок Кызылшокы, Кыдыр, Колькайнар и собирались расходиться по своим зимовьям. Но накануне утром от Кунан-бая вышел приказ:

«Не откочевывать на свои зимники, не расходиться, ждать распоряжений».

Сам же Кунанбай, прихватив с собой Майбасара, съездил в горы на Чингиз. Путь был не очень дальний, но Кунанбай весь день пробыл в седле, рыская по всей местности. Вернулся в аул только к сумеркам и подъехал сразу же к юрте старшей жены Кунке.

Здесь сегодня собрались одни женщины: младшая мать Кунанбая, токал умершего отца, Таншолпан, а также супруга его дяди, Бопай-женге, и прочая родня по женской линии двух поколений.

Их аулы, откочевавшие отдельно от всех остальных, принадлежали к роду Иргизбай, числом их было около двадцати. Большая часть присутствующих родственниц была от младших жен-токал из родов Иргизбай и Оскенбай.

По случаю благополучной перекочевки все они прибыли в Главную юрту с подобающими дарами - два раза в году они приносят в дом старшей жены Кунанбая всякое угощение. Первый раз во время весенней перекочевки, когда после долгой зимы встреча на зеленых пастбищах всегда радостна для соскучившихся друг по дружке родственниц. Второй раз осенью, перед тем как расстаться на долгую зимовку.

Сидевшие за шумным, оживленным разговором, женщины враз смолкли, как только Майбасар открыл дверь и пропустил в юрту Кунанбая. И только тогда, когда мужчины расселись на торе, осмелилась заговорить лишь Таншолпан, его вторая мать.

- Дорогой наш сын, вот другие твои матери и снохи принесли в твой дом угощения. И старую мать Зере не забыли. Ей принесли отдельное подношение. Теперь мы поговорили и вот собрались уходить.

В последние годы Таншолпан называла свою пожизненную соперницу, кундес, не иначе как «старая мать», ибо так ее называли все в роду Кунанбая. Он ничего не ответил. Таншолпан была самой своенравной из жен его отца. Гордая, честолюбивая, она ни перед кем не знала страха и ей чужда была женская слабость. В молодые годы она стала известной на весь край своим подвигом, когда с пикой в руке кинулась на врагов, угонявших табун, и отбила его. Она родила четверых сыновей-погодков, а младшие жены, родившие мужу сыновей, гордятся этим и держатся всегда уверенно и смело. Так и теперь, Тан-шолпан не понравилось, что Кунанбай ничего не ответил на ее приветственные слова, и она дерзнула высказать ему:

- Подношения свои мы принесли не Кунке, а тебе. Ты хотя и младший сын для меня, но стал главой рода, поэтому и эти мои подношения. Завтра мы все разъедемся и на всю зиму забьемся в свои норы, как мыши, и носа не высунем до весны. Что ж, такова наша женская доля. Вот и хочу тебе дать благословение на прощанье, мой сын. Кроме этого ничего другого я сказать не хотела.

Кунанбай, внимательно, усмешливо посмотрев на свою младшую мать, кивнул головой и шутливо заговорил:

- Завтра, говоришь, разъедемся? А если не разъедемся, что будешь делать, киши апа¹⁵? Придется тебе удостоить меня подношениями еще раз!

Произнеся эти слова, Кунанбай негромко рассмеялся. Вслед за ним рассмеялись и женщины, гостившие в доме. Но хозяйка, с тонким смуглым лицом худощавая женщина, старшая жена Кунанбая, Кунке, воспользовалась хорошим расположением духа строгого супруга и с озабоченным лицом обратилась к нему:

- Сегодня я хотела дать распоряжение, чтобы развязывали и снимали вьюки, а завтра ставили юрты. И что же, надо все отменять? Неужели будет еще одна кочевка? Вы замучили нас в неведении, люди не знают, что и делать.

Кунке при этом посмотрела не на мужа, а на Майбасара.

- Что делать? Жди второго угощения! - рассмеялся вслед за старшим и Майбасар. - Будем кушать еще раз, чего уж тут непонятного!

- Вьюки развязывать не надо, и юрту ставить не трудись, -ясно высказался Кунанбай. - Завтра будем кочевать снова.

- Оу, милый, дорогой! Это как же? Что еще за новая кочевка? - удивилась Таншолпан и пристально посмотрела ему в лицо.

- Откочевываем все вместе. Так и передайте другим - завтра с утра двинемся на Чингиз. Мы присмотрели там места для пастбищ и для аулов. Всем скажите у себя, чтобы готовились в дорогу.

Так приказал Кунанбай.

На заре, как и было велено, начали собираться. Первыми стянули кошму на юрте Кунке. И все двадцать аулов рода Ир-гизбай снова поднялись с места и двинулись в направлении срединного Чингиза.

На сей раз кочевые караваны не растягивались, как обычно, словно гусиные стаи, а двигались беспорядочной толпой, как утиные стаи при нападении ястреба. Кунанбай наутро отдал спешное распоряжение:

- Пусть поторопятся, не мешкают! Не растягиваться! Двигаться всем одновременно! На сборы самое малое время!

С этими приказаниями Кунанбай разослал гонцов во все аулы, ко всем старейшинам. И двинувшееся обратно к горам Чингиза большое нестройное кочевье выглядело странно и необычно.

Там, у места исхода караванов, по левую сторону от караванной дороги возвышался одинокий высокий холм. Кунанбай в сопровождении Майбасара и Кудайберды, своего старшего сына от Кунке, обогнал шумное кочевье и поднялся на лошади к вершине холма. Под Кунанбаем был рослый гнедой походный конь с длинным хвостом, с вытянутым корпусом. Сидящий на нем массивный всадник высоко вознесся над катившим внизу, мимо горы, шевелившимся потоком кочевого каравана и, наклонив голову, пристально глядел вниз, словно хотел обратиться с воззванием к народу.

Рано утром, когда еще и солнце не взошло, в двадцати аулах сборы проходили в полной тишине. Однако потом, когда, с криками подняв верблюдов, тронулись в путь, сразу же в сотни глоток заблеяли ягнята, заголосили верблюжата, отбившиеся от маток, взревели там и тут верблюды, угнетенные тяжкими вьюками и больно захлестнутые жесткими веревками. Заплакали дети, поднятые в такую рань, забранились их матери, зарычали и залаяли озлобленные собаки соседних аулов. Верховые джигиты с отрывистыми криками понеслись в разные стороны, раздавались протяжные возгласы пастухов, гнавших скот, голоса молодых и немолодых мужчин.

Когда кочевые караваны тронулись в путь, Кунанбай велел своим помощникам, Камысбаю и сыну Кудайберды:

- Скачите оба, созовите ко мне старшин всех аулов!

Кудайберды и Камысбай, приняв распоряжение ага-султана, стремглав поскакали вниз с холма, наперерез караванам кочевья. И вот уже оба посыльных: высокий, рослый, с перетянутым тонким станом Кудайберды и широкоплечий джигит Камысбай на стремительном галопе обогнали все кочевье и, повернув лошадей, поскакали навстречу караванному ходу. По пути то один, то другой коротко приостанавливались перед движущимся караваном какого-нибудь аула, переговаривали с кем-то из едущих впереди верховых, затем летели дальше. И тотчас же от этого аула отделялись один или двое и быстро скакали в сторону холма, с видимым усердием нахлестывая лошадей.

Пока Кудайберды успел доскакать до хвостового аула кочевья, возле Кунанбая собралось уже всадников тридцать. Восходил погожий безветренный день поздней осени. Небо было чистое. И когда последние всадники поднялись на холм к Кунанбаю - огромный огненный круг солнца взлетел над зубчатой вершиной далекой горы Архат и рассеял во все стороны раскаленные стрелы лучей.

Далеко впереди, на пути каравана, вздымались гряды перевалов Чингиза. Лучи раннего солнца окрасили в золото вершины горного кряжа, уходящего в ошеломительную даль и глубину пространства. Свет ворвался в мир, словно горы только что раскрыли свои тундуки. Высоко в небо взмыли жаворонки и рассыпали в воздухе свою утреннюю трель. Певчих пташек было множество, видимо, их потревожил движущийся шумный кочевой караван.

А вверху над ним, еле видимый в прозрачной вышине небес, плыл к югу длинный караван журавлей, их резкое трубное курлыкание доносилось до людей как грустные прощальные возгласы: «Кош-кош... Кош-кош...»

Когда на взмыленных конях гонцы Кудайберды и Камысбай вернулись на вершину холма, приведя за собой трех последних старейшин, там уже собралось около полсотни всадников. Среди вновь прибывших оказался родственник Кунанбая, сын еще от одной токал отца, Жакип. Он подъехал к ага-султану и отдал ему салем. Кунанбай ответил на приветствие и, выпрямившись в седле, коротко приказал: «Вперед!», дал шенкелей коню и первым поскакал с горы.

Кони грохнули копытами по склону холма, Кунанбай в сопровождении старейшин аулов поскакал в сторону Чингиза. Поток кочевого каравана оттеснился в сторону, давая дорогу своим вождям, пропуская их вперед. Но они смешались с другими всадниками каравана и только постепенно выдвинулись в первые ряды.

Впереди всех и в самой середине ехал Кунанбай, с обеих сторон его окружали самые старшие родственники - дядья по отцу Уркер, Мырзатай, Жортар. Были здесь Жакип, Майбасар, примерно одного с Кунанбаем возраста, братья от младших жен отца, а также многочисленные двоюродные братья помоложе.

Кунанбай был единственным сыном у своей матери Зере, старшей жены отца. Таким образом, Большая юрта осталась за ним. Он владеет несметными стадами, пользуется безраздельной властью в огромном краю. К тому же и по возрасту он старше многих своих родственников. В силу чего ни один из представителей его рода не смеет слова молвить против него, во всех двадцати аулах Иргизбая никто даже не подумает выказать свое недовольство. Коли понадобится Кунанбаю поддержка с оружием в руках, каждый не пощадит себя; его могучая воля, властный голос и сила духа покоряют всех, заставляя следовать за ним, сплачивая родовое единство. В хищных набегах на чужие земли, с целью захватить их или покорить враждебный род, каждый из старейшин без слов понимал Кунанбая, следуя его взгляду или одному лишь движению бровей. Строптивых он наказывал тем, что лишал их доли в захватнической добыче, а непокорных укрощал силой.

Всех убедил Кунанбай в том, что сплоченность и единение - основа родового благополучия. И когда родичи усвоили это, иргизбаи разбогатели.

В семейных женских войнах между многочисленными токал-байбише одно лишь появление Кунанбая пресекало все распри. Даже самые своенравные жены-соперницы, в душе готовые растерзать друг дружку, не решались на открытые ссоры, иначе братья мужей или старшие родственники живо наводили порядок, умеряя пыл и молодых, и старых баб кулаками под одобрительные возгласы остальных родичей: «Так и надо ей! Так и надо!»

Двадцать аулов, крепко сплотившись вокруг Кунанбая, представляли собой стаю хищников, обитающих в едином логове. Во всем огромном и многочисленном Тобыкты род Иргизбай позволял себе безнаказанно чинить произвол и насилие над другими родами. Они привлекли на свою сторону дальних родственников из племен Топай, Торгай, Котибак, втянули в разные сомнительные дела, а потом их же и полностью подчинили себе. Со многими бедными аулами из родов Анет, Жу-антаяк, Сак-Тогалак, Кокше богатый Иргизбай даже роднился, засватывая у них невест, но затем всякими хитроумными способами заставлял их служить своей выгоде. Бывало не раз, что они впутывали кого-нибудь в рискованное дело, заводили в безвыходное положение, а потом являлись в роли друзей-спасителей, чтобы впоследствии затащить его в круг своих сообщников и пособников.

Со временем каждый из небольшого и немногочисленного рода Иргизбай оказался в родственных связях со всеми остальными двадцатью аулами, и сложная сеть семейных отношений охватила всех и способствовала еще большему сплочению рода. И в этой кровной системе родственников Кунанбай сумел выдвинуться на самое первое место, стать единоличным властителем. Аткаминеры, следовавшие сейчас за Кунанбаем, даже не считали нужным спросить у него: «Куда мы едем?» Они привыкли думать: что бы Кунанбай ни решил, им от этого плохо не станет, но будет только выгода.

Длинный гнедой конь Кунанбая сначала шел неспешно, затем перешел на ровную, без раскачки, стремительную иноходь. Главам двадцати аулов пришлось перевести своих лошадей в галоп или на частую рысь, чтобы поспевать за гнедым иноходцем. Кунанбай ехал на полкорпуса впереди своей свиты, так имам во время молитвы должен быть хотя бы на шаг расстояния впереди остальных молящихся. Первенство ага-султана должно было сохраняться и здесь. Если зарвавшиеся молодые джигиты выдвигались вперед, то старшие тут же сдерживали их, сердито покрикивая: «Куда? Осади!» Пронзительным взглядом своего единственного глаза Кунанбай успевал охватить все вокруг. В его свите среди тех, что стояли ближе всего к ага-султану, были одни иргизбаи. В аулах же Иргизбая было много пришельцев из других бедных родов, которые пасли скот, стерегли табуны коней, были просто «соседями», пополняли ряды боевиков во время набегов и при нападении чужаков на их земли.

Кунанбай со свитой из старейшин далеко опередил кочевой караван Иргизбая. Наконец, остановившись, он объявил акимам всех двадцати аулов, куда, до какого урочища каждый должен вести своих людей, где ставить юрты. И это не было ни советом, ни обсуждением - выражалось жесткое волеизлияние властителя, отдавались четкие распоряжения, которые были им заранее продуманы.

Шесть дней спустя той же караванной дорогой, по которой прошли аулы Кунанбая, тянулись в сторону гор другие кочевья. Шли бокенши и борсаки. Миновав Кызылшокы, они также направились в срединную часть Чингиза. Кочевья эти не перегоняли с собой больших стад, но по людскому составу они были многочисленны. Аулы шли разрозненно, растянувшись в беспорядочные неравномерные орды. Конных кочевников было мало, на лошадях ехали только погонщики да несколько женщин. Остальные, большей частью дети и старики, были разбросаны по вьючным верблюдам. Можно было подумать, что эти аулы уже отогнали свои табуны на зимние пастбища и оставили при себе лишь самое необходимое количество лошадей. Иные джигиты ехали на верблюдах-двухлетках, сидели на спинах гужевых волов. Однако отсутствие в достаточном количестве лошадей объяснялось только лишь бедностью кочующих родов. Из всех аулов более зажиточными выглядели аулы Суюндика и Сугира, что из рода Бокенши, и караваны Жексена, из рода Борсак.

Старейшины, окруженные отрядом в два десятка молодых джигитов, ехали молча, с сумрачным видом, не было слышно ни смеха, ни веселых возгласов. Серые лица людей, серые чапаны и ветхие потемневшие полушубки серого цвета сливались с тусклым, пасмурным осенним небом. Вид движущегося кочевья не радовал глаз, и вожак кочевья Суюндик был мрачен и невесел. Народ ждал от него решительных действий и указаний, он знал это, но не мог побороть в себе подспудной неуверенности и страха.

- Посмотрим на месте, - негромко произнес он среди всеобщего настороженного безмолвия. - Встретимся с ним на месте и поговорим. Пусть сам скажет, почему бросил всех и увел на зимники один лишь Иргизбай.

- На месте посмотрим... Там и поговорим... Пусть он сам скажет... - повторили за Суюндиком старейшины Сугир и Жексен.

Все едущие рядом, молодые и старые, не были спокойны.

После того как Кунанбай необычно рано провел осеннюю стрижку и откочевал на зимники, люди почуяли неладное. Вскоре остальные роды тоже быстро провели стрижку овец раньше времени и поспешили вслед за Иргизбаем. Все лето Кунанбай искоса посматривал на Бокенши и Борсак. Несколько раз ага-султан находил повод, чтобы выразить свое недовольство по отношению к ним. Обеспокоенный Суюндик поехал к старшему, Божею, посоветоваться, но и Божей ничего не мог объяснить и утешить его.

Получив тревожную весть, что Кунанбай повел иргизбаев на Чингиз, Суюндик спешно поднял своих людей и направился следом. И другие аулы, чуя неладное, тоже быстро поднялись и двинулись к зимовьям - как сторонники иргизбаев, так и противники, в том числе Божей и Тусип.

Кочевые караваны, восходя на склоны Чингиза, стали расходиться по ущельям и распадкам, направляясь к своим обжитым зимовьям. У Бокенши на Чингизе зимние пастбища были не столь уж и просторны, срединным участком являлось жек-сеновское зимовье Карашокы, где весною был казнен Кодар.

Аулы Суюндика и Жексена не расходились, вместе добрались до реки и направились вдоль берега. Передовая группа конников двинулась вверх по мелкой воде, минуя непроходимые тугайные леса. И по речному проходу в горной гряде они вышли на зеленый лог у подножия горы Карашокы. Впереди показался утес, с которого был сброшен Кодар.

И тут бокенши и борсаки были насмерть удивлены тем, что увидели. Вся трава в широком логу была скошена и старательно убрана в стога. На землях Жексена паслось множество чьих-то коров, верблюдов. Чуть дальше утеса вольготно расположился аул из чистых, белых юрт. Вокруг них жизнь бурно кипела: прыгали, блеяли ягнята, бегали дети, поднимался кизячный дым над очагами. Зимовье Жексена, стало быть, больше ему уже не принадлежало, стоянку занял чей-то прибывший раньше аул.

На отлогой возвышенности, ведущей к вершине утеса, паслись кони. Это был огромный косяк, крайние лошади выбрались на оба боковых склона широкого распадка. Кони рыжеватой и саврасой масти - без всякого сомнения, это был табун Кунанбая.

- Ойбай, вот она, божья кара! - воскликнул Жексен, схватившись за голову. - Суюндик, родной мой, что мне делать? Что делать? - И он заплакал.

- Беда, - только и вымолвил Суюндик. - Про такую беду и говорят: «Джайлау твои сожрал враг, зимник твой слизнул пожар».

Он тяжко вздохнул и больше не сказал ни слова.

До них уже доходили разные слухи, что Кунанбай готовит что-то зловещее, но они никак не ожидали, что он решится на такое вероломство.

- Дьявол! Не у одного Жексена захватили землю, поди, у всего рода Борсак и у Бокенши! - диким голосом закричал Жетпис. - Увидите! Все зимники бокенши наверняка теперь у него! Да лучше смерть, чем жить и терпеть такой позор!

Несколько молодых джигитов, хлестнув лошадей, вылетели вперед из рядов толпы.

- Землю отнять - душу убить!

- Жить не стоит после этого!

- Бокенши! Борсаки! Вы что, ублюдками родились?

- Нельзя больше терпеть!

- Вот до чего довела нас трусость!

- Сколько можно унижаться! Сколько нам еще гнуть спину!

- Лучше убейте нас, старшины! Вы, сделавшие нас бабами! -гневно выкрикнул кто-то, обратившись к Суюндику и Сугиру.

Все молча уставились на своих вожаков.

Суюндик съежился, словно хлестнули его камчой по голове. Он вспыхнул от гнева, но сумел сдержать себя. Только не надо давать повода этим озлобленным людям сорваться на бесчинства. Они готовы сейчас же разбойно наброситься на табун пасущихся лошадей... Но если посмотреть, кто кричит, так это же одни шаруа - неимущие, голытьба. Безответственная толпа нищих аулов. Бедняки низкого происхождения. Все они в любое время готовы к одному: грабить, хватать то, что им не принадлежит. А назавтра, случись что, весь груз ответственности падет на него. Скажут: это Суюндик повел своих людей на разбой. Напал на аулы родственников. И кто же потом будет отвечать перед судом? Кому расплачиваться собственным скотом за нанесенный ущерб? Да ему же, Суюндику, и другим баям-старшинам - Сугиру и Жексену.

Подумав об этом, Суюндик обмер со страху. Сдерживая зашалившего под ним рослого жеребца, он самым решительным образом прикрикнул:

- Стойте, джигиты!

Заворачивая коней, всадники закрутились вокруг него.

- Жа! Если вы хотите драться, подите прочь от меня! Я не с вами, деритесь одни. Ступайте, никто вас не держит, на пути у вас стоять не буду. Думаете, Кунанбай испугается пары десятков ваших соилов? Если бы боялся, не сделал того, что сделал. У вас двадцать палок, у него сто. У вас будет сто - Кунанбай выставит тысячу. Вот, посмотрите! - И он качнул головою, поводя вздернутым подбородком в сторону аула.

И только теперь люди заметили, как медленно, выступая из-за юрт, появляясь из-за косогора, с двух сторон выходя из леса и неторопливо просачиваясь сквозь тесный табун, направляются в их сторону многочисленные всадники. Они были вооружены соилами, держали их наготове, одни - положив поперек седла, другие - подняв их набалдашником вверх, зажимая нижний конец под коленом, третьи волочили их за собой по земле, вдев руку в ременную петлю. Верховых было не менее ста. Они вышли на широкий пустырь и, выровнявшись сомкнутым строем, неторопливо двинулись в сторону ватаги Суюндика.

Оцепеневшие бокенши и борсаки смотрели на них, безмолвствуя.

И тут выступил вперед Сугир. Он владел многочисленными табунами, был самым богатым человеком во всем Бокенши.

- Ойбай, мы ведь не одни на свете, у нас есть сородичи, с нами весь народ Тобыкты! - заговорил он торопливо. - Мы добьемся, чтобы нам вернули наше добро. Подадим на суд всего народа! Но только не дурите сейчас, не накликайте беды на свою голову.

- Зачинщикам ссоры не сдобровать! Это я вам говорю, -пригрозил Суюндик, завершая спор.

В лаве всадников, надвигавшихся на кучку верховых борса-ков и бокенши, находился сам Кунанбай. Длинный гнедой конь, хорошо различимый издали, горделиво нес на себе хозяина, вскидывая голову и потряхивая гривой. Приблизившись, ага-султан движением руки остановил следовавшую за ним толпу конных, отделился от нее и с небольшой свитой человек в десять неторопливо подъехал к отряду Суюндика.

Единственным своим глазом Кунанбай сурово и холодно оглядел присмиревших джигитов, сидевших на своих плохоньких лошадях. Казалось, взглядом своим он хотел сказать: «Ну?! Что вы можете сделать со мной?» Массивная голова его была надменно откинута назад. Все богатые владетели и сильные властители держатся надменно, но Кунанбай умел это делать особенно хорошо. Суюндик-то знал, что это напускное, он и сам частенько напускал на себя грозный вид, но сейчас вместе со своими людьми и он попал под воздействие властной воли Кунанбая.

Бокенши и борсаки первыми приветствовали ага-султана. Кунанбай ответил на салем, едва пошевелив губами. Нависла напряженная тишина. Первым заговорил Суюндик.

- Мырза, что это за конники с соилами? - сдерживая себя, спросил он. По обыкновению, все аткаминеры Тобыкты называли Кунанбая мырзой.

- Люди собирались клеймить лошадей, прежде чем перегонять на зимние пастбища, - спокойно ответил он.

Разговор на этом оборвался, опять наступило молчание. В это время Жексен привстал на стременах, оглянулся назад и увидел, что головная часть кочевого каравана, следовавшая за старшинами, одолела перевал и стала приближаться к ним.

- Мырза, вот наши аулы едут. Мы прибыли на свои зимники, а их заняли другие. Как же нам быть? - обратился Жексен к Кунанбаю.

- А кто тебе велел перекочевывать сюда? - резко ответил тот. - Почему заранее не спросил у меня, сам настырно полез вперед и народ за собой потянул? Теперь твои аулы должны вернуться обратно, - властно закончил он.

- Жа, мырза, но ведь сказано: «Властителю принадлежит народ, но земля принадлежит народу...»

- А что, по-твоему, властитель должен жить на небесах? Где было сказано, что Иргизбаю нет места на Чингизе?

- Но ведь для вас, мырза, свет клином не сошелся на Чингизе! И без того у вас немеряно хорошей земли для зимовок! - только теперь вмешался в разговор Суюндик. И сразу же его перебил Кунанбай:

- Эй, Кишекен! Эй, Бобен! - начал он (так уважительно называли эти роды на общеродовых сходках). - Вы наши старшие братья. Вы поднялись раньше нас и завладели всеми просторными урочищами у подножий Чингиза. Иргизбаи были младше вас и малочисленны. Вы не дали им и клочка земли на Чингизе. Это твои ведь слова, Суюндик: «Хорошая земля для зимовья». И правда, разве сравнится что-нибудь с Чингизом? Но вот теперь я стою на ногах, доколе еще мне терпеть? Сколько еще чувствовать себя обойденным? Иргизбаям тоже нужны хорошие зимние выпасы. Род Иргизбай вырос и окреп, и мы в Тобыкты не последние, не от рабынь родились, и не пришельцы какие-нибудь - мы имеем такое же право, как и вы, владеть нашими землями.

Слова Кунанбая звучали одновременно и как жалоба, и как обвинение, и как приговор судьи.

- Мырза, сколько же зимовий Бокенши вы хотите забрать себе? - спросил Суюндик. Ему хотелось выведать, на что замахивается Кунанбай.

- Бокенши должен уступить все зимовья по эту сторону Чингиза, - был решительный ответ.

- А нам куда деваться? - вспылив, выкрикнул Жетпис, брат Жексена.

Раздался глухой ропот:

- Значит, бокенши изгнаны отсюда?

- Нам что, откочевать туда, не знаю куда?

- И заступиться за нас некому!

Люди снова взбудоражились, но Кунанбай ткнул плетью в сторону толпы и, впившись своим единственным глазом в Суюндика, грозно рявкнул:

- Ну-ка! Уйми их!

Суюндик хотел выгородить себя перед Кунанбаем и, повернувшись к своим джигитам, набросился на них с упреками:

- Я же вам говорил, не поднимать шуму, не лезть на рожон! Ну-ка, сейчас же замолкните!

Его послушались, стихли.

- Бокенши! Борсак! Не подумайте, что у вас забирают зимовья и бросают на произвол судьбы. Я забираю их не даром, вы получите земли взамен. Отдаю вам тут же, в отрогах Чингиза, урочища возле гор Талшокы и у подножья Караула. Поверните ваши аулы и направляйтесь туда. Я вам все сказал.

В это время с двух противоположных сторон, с запада и с востока, появились верховые. С запада прибыли двое, один из них был старший сын Суюндика джигит Асылбек.

- Наше зимовье заняли Жакип и Жортар, братья мырзы. Что делать? - спросил он у отца.

С востока приехавший джигит был из аула Сугира, его сосед Кабас.

- На наших зимовках хозяйничают дядья мырзы Ырсай, Мырзатай и Уркер. Кочевье стоит, не знаем, что делать - развязывать вьюки, нет?

С разных сторон стали подъезжать сразу по четыре-пять человек, все старшины аулов, у которых отняли зимовья. Люди были в отчаянии, озлоблены, возмущены. Казалось, гонцы собрали и привезли с собой весь гнев и все проклятья сородичей.

Толпа бокенши между тем становилась все больше. Но Кунанбай оставался непоколебимым, как скала. Суюндик, наконец-то, проникся всей безысходностью народа, которого был вождем. И сам он был унижен, уничтожен, растоптан Ку-нанбаем.

- Что я могу поделать? Вы же видите! - в отчаянии крикнул он. - Если бы только это были враги... Но ведь свои же...

Жетпис не дал ему договорить.

- Нет больше справедливости! - вскричал он.

Толпа отозвалась:

- Некому вступиться за нас!

- Лучше бы выгнали совсем, чем так унижать нас!

И тут из-за бугра, примыкавшего к утесу, выехали одна за другой две ватаги верховых. В первой, числом около десяти, были аткаминеры аулов Котибак, во главе со старшиной рода Байсалом. Они степенно подъехали к Кунанбаю и почтительно приветствовали его:

- Со счастливым новосельем, мырза!

- Удачи на долгие годы!

- Новый очаг - новое счастье! Поздравляем!

Поднялся невнятный галдеж приветствий, когда подъехала следующая ватага всадников, человек пять-шесть. Во главе был старик Кулыншак, самый уважаемый и состоятельный человек рода Торгай, старшина. С ним прибыли пятеро его сыновей, которых в народе называли «бескаска» - «пятеро удальцов». Это были отважные воины, отчаянные головы, настоящие батыры. Подъехав к Кунанбаю вплотную, Кулыншак обратился к нему самым торжественным образом:

- Ассалаумагалейкум, свет мой Кунанбай! Прими от меня поздравление. С новосельем тебя!

Эти поздравления открыли глаза вождям Бокенши и Бор-сак. Свое черное дело Кунанбай совершил не без поддержки других родов. Значит, с ним в сговоре были и Торгай, и Топай, и Котибак.

А ведь Суюндик крепко надеялся на Котибак и его старшину Байсала, по крайней мере, считал, что тот в стороне от подлых козней Кунанбая. Неужели они сговорились тайно? Приехавшие поздравить Кунанбая аткаминеры явились не только с поздравлениями, они открыто выставляли напоказ свою приверженность Кунанбаю и поддержку ему. Так захотел мырза, он все подстроил заранее.

Обо всем этом догадался не один Суюндик. Старик Жексен понял, наконец, всю непоправимость случившейся беды.

- Апырай! Надо же! У меня было мое родное гнездо! Земля моих предков! Здесь их мазары! И еще в прошлую весну вон у того камня пролилась кровь славного арыса, настоящего азамата, доблестного мужа! Земля моя, кровью родичей омытая! - так кричал Жексен.

Эти слова были неожиданными для всех, в особенности в устах Жексена, который с особым усердием побивал камнями Кодара.

Суюндик неодобрительно пробормотал:

- Вот что горе делает с человеком. Он потерял разум... К чему вспоминать это?

И для Кунанбая упоминание о Кодаре здесь, сейчас явилось полной неожиданностью. Но тотчас же сообразил, что и это упоминание о казни можно повернуть в свою пользу. Грозно вперившись единственным глазом в Жексена, он рявкнул:

- Что ты сказал? Ты, наверное, выжил из ума от старости! Какой еще «доблестный муж»? Если такой человек у вас считается доблестным, то кто же такие все остальные бокенши? Кодар не арыс, не азамат, а самый настоящий гнусный негодяй, от которого отвернулись аруахи, духи предков. Его отвергли все Тобыкты! Потому я и отдал эти зимовья другим, чтобы не осталось здесь и духа этого святотатца, чтобы стерлись его следы на этой земле, чтобы вытравить из памяти людей всякое воспоминание о нем! И перестань нести тут всякий вздор, старик!

Эти слова Кунанбая пришлись для бокенши словно пощечина, словно камень, брошенный в лицо. Сам того не желая, Ку-нанбай раскрыл потаенную страшную подоплеку, из-за чего был убит Кодар: целью этого убийства был захват его зимовья.

И тут даже Суюндик не выдержал.

- Астапыралла! О Боже! Что я слышу! Мой родной, мудрый Божей! Как ты был прав, когда говорил: «Не на Кодара накинули вы арканную петлю, а на самих себя». О безвинный мужественный арыстан, лев отважный, так вот почему ты был убит! Чужая корысть убила тебя, о мой Кодар!

Горячий ком перекрыл его горло, он обхватил руками шею своего скакуна и заплакал, уткнувшись лицом в гриву коня.

И старик Жексен вдруг взвыл:

- Оу! Позор на лице моем! Проклятие на мою голову! Пес я шелудивый! Что я наделал! О, родной мой! О, бауырым Ко-дар!

И он с места послал в бешеный галоп лошадь, поскакал к зимнику Кодара.

Выкрик был искрой, упавшей в сухую траву. Этого оказалось достаточным, чтобы вся толпа бокенши-борсак с жалобными воплями «Ойбай! Родной мой!» в грохоте копыт понеслась вслед за Жексеном. Суюндик оказался с ними. Кунанбай и Байсал и окружавшие их конники остались на бугре. Кунанбай пожалел про себя: «Не нужно было говорить про Кодара», но об этом и виду не подал перед Байсалом. Ага-султан молча смотрел вслед скачущим, прищурив свой единственный глаз, раздумывая, чем был вызван такой бешеный взрыв возмущения у бокенши.

- Ты понял теперь, кто их главный подстрекатель? Стоило задеть за живое - так сразу и вылезло то, что таили они в душе. Божей их подстрекатель! Все идет от Божея. Он один виноват. Он хочет поставить на меня кровавый капкан среди родичей Тобыкты! «Единство, единство», повторяешь ты все время. А теперь видел сам, что это за единство? - обратился он к Байсалу, уставив на него свой хмурый глаз.

Но, помолчав, добавил:

- Аллах справедлив... Все будет так, как Он повелит. Я вынесу все. - И с видимостью проявления самого большого доверия, закончил: - Ты, дорогой Байсал, передай Суюндику, Сугиру и Жексену, чтобы они зря не мутили народ. Пусть всех успокоят. Какие бы места для Бокенши ни отвел я на Чингизе, сами они в обиде не будут. Для них троих сделаю все хорошо, так и передай им. Пусть верят моему слову.

В стороне, среди верховых, которых ранее Кунанбай отсылал к табунам, находился и Майбасар. Когда бокенши с громкими рыданиями проскакали мимо, он со злой усмешкой высказался:

- Уай, люди! Говорится, что хромая овца и ночью блеет. А выходит, что не только хромая овца, а род бокенши под вечер блеет. Где это видано, где слыхано, чтобы поздней осенью оплакивали человека, которого похоронили ранней весной?

Тогда, весной, к останкам убитого Кодара и Камки никто не приблизился, все торопливо разъехались после убийства. Лишь чабаны Жампеис и Айтимбет бога ради прибрали тела казненных. Жексен в тот день, вернувшись домой, устроил полный разгон всем и вся, побил женщин, детей, чтобы они и на шаг не приближались к трупам. Но Жампеис и Айтимбет вместе с такими же пастухами овец, как они сами, отнесли тела Кодара и Камки к могиле Кутжана и похоронили по обе стороны от него, следуя всем правилам похоронного обряда.

Теперь же, осенью, мужчины рода Бокенши, прибыв к семейному мазару, с рыданиями пали на могилы, обнимая их руками. До того как люди Суюндика прискакали вместе с ним, у могил сидели на земле четыре человека. Это были Айтимбет, Жампеис и еще двое старых чабанов.

Все лето они не могли побывать на могилах, и только теперь, прибыв вместе с кочевьями, пришли сюда, чтобы помянуть несчастных мучеников, почитать из Корана.

Увидев набежавшую шумную орду плакальщиков, старики были удивлены и озадачены. И что среди них оказался сам бай Суюндик, для чабанов было особенно непонятно. Но больше всего стариков удивило то, что рыдали и голосили на могилах Жексен и Жетпис. Они оба, по очереди переползая от одного холмика к другому, распластывались на них с широко разведенными руками.

- Прости нас, светлый арыс наш! - голосили они. - Славный арыс, прости! Агаке дорогой наш, прости! - вопили и рыдали они. И было похоже, что из глаз их струятся горячие слезы искреннего раскаяния.

Но сердце старого Жампеиса не смягчилось и не дрогнуло перед их лицемерием. После смерти Кодара и Камки он вновь оказался без крова над головой и сильно сдал, усох и сгорбился. Он решительно, с резкой нестариковской силой толкнул в грудь Жексена, когда тот, рыдая, хотел упасть и обнять могилу Камки.

- Чтоб глаза твои вытекли вместе с твоими слезами! Чтобы у всех вас повылазили глаза, нечестивцы поганые.

Совсем недолгое время спустя возле могил собралась большая толпа людей из пришлых кочевий. Были среди толпы не только мужчины, но и женщины, молодые и старые. И все вместе они огласили пустынную местность скорбным плачем, воплями и стенаниями.