Путь Абая. Книга I

5

Этим утром Абай и Жиренше вовсе не предполагали, что станут очевидцами такого жуткого дела. Взрослые, содеявшие его, держали все в тайне, чтобы заранее не будоражить народ. В то утро Абай ни слова не услышал про казнь, никакого малейшего намека об этом не заметил в ауле. А приехал рано утром друг Жиренше, привел красивую пегую борзую - тазы, чтобы отправиться на зайцев.

Ее появление вызвало шумный переполох в ауле, вся детвора с криками высыпала навстречу всаднику, перед которым, под самой мордой лошади, бежала великолепная породистая борзая. Зачинщиком же всей несусветной утренней шумихи был младший брат Абая озорник Оспан.

Он самым первым, когда Жиренше только еще подъезжал к гостевой юрте, заметил чужую собаку и немедленно, как оглашенный, заорал на весь аул срывающимся мальчишеским голосом:

- Айтак! Айтак! Ко мне! Взять ее! Разорвать на куски худую сучку! Эй, Жолдаяк! Борибасар! Борибасар! Ко мне! Айтак! -такими криками всполошил Оспан весь аул.

Тотчас быстроногая детвора немедленно отозвалась тонкими, звонкими голосами, рявкнули и с бешеным лаем вынеслись из-за юрт желто-пегие сторожевые псы и серые волкодавы .

Хорошо зная Оспана-забияку, прибывший Жиренше стал еще издали заискивать перед ним.

- Уа, Оспан, жаным! Не будем, а? Миленький-родименький, айналайын, прекрати, пожалуйста!

Но Оспан словно не слышал его.

- Борибасар! А ну, хайт! Хайт! Айтак! Ату его! - хохоча как полоумный и подпрыгивая на месте, науськивал он кунанбаевских мордастых волкодавов на худую, узкую, изящную борзую.

Тут Жиренше, уже подъехавший к гостевой юрте, быстро спрыгнул с лошади, бросился к борзой и, обняв ее за шею, прикрыл своим телом. Штук семь-восемь бело-рыжих зверюг, со злобным ревом выскочившие из-за юрт, с теневой стороны, где они отдыхали, тесным кольцом окружили борзую. Псы не давали ни подойти к юрте, ни двинуться в сторону. Напрасно Жиренше умолял Оспана отогнать их, прекратить травлю, - маленький разбойник только хохотал, бегая вокруг, и продолжал науськивать псов.

- Ар-р-р! - рычал он и, подавая пример волкодавам, бросался вперед на чужую суку-борзую, как бы желая ее разнести в клочья.

Однако взрослым псам поднадоели, должно быть, ежедневные коварные науськивания этого мальчишки, они ему больше не верили или им была небезразлична красивая сука-борзая, - но псы вовсе не собирались кидаться на нее. Лишь делали вид, что хоть и стоят они на месте, но свирепость их от этого только нарастает - рычали и гавкали все громче.

Из Большой юрты услышала собачий гам байбише Улжан и попросила Абая, сидевшего за завтраком:

- Выйди посмотри, Абайжан! Отгони этих негодных псов. Уж больно они расшумелись. Наверное, это опять что-то учудил наш сумасброд Оспан.

Байбише Улжан, отправляя Абая на улицу, придала ему в помощь только что вошедшую в юрту молодую служанку. Абай вместе с нею вмешался в войну, развел гостей и дворовых собак, отогнал их подальше и повел Жиренше с его испуганной красавицей-борзой к двери гостевой юрты. И как только Жиренше, нагнув голову, стал входить в дом, подскочивший к порогу Оспан, сильно раздосадованный тем, что жертва благополучно ускользнула от него, изо всех сил ущипнул гостя сзади за ляжку. Подумавший, что его укусила какая-нибудь из свирепых кунанбаевских собак, Жиренше вскрикнул и так и подскочил на месте, стукнувшись как следует головой о притолоку, мгновенно проскочил через всю юрту и оказался на торе, почетном месте. Оспан ликующе захохотал и потом, просунув в юрту голову, стал дразниться:

- Трус! Трусишка! Испугался, а?

Породистая, утонченная, с телом узким и поджарым, но со стальными мускулами, черномордая борзая с ошейником из звонкой цепочки, свободно лежавшей на шее, показалась Абаю необычайно красивой. Подвижная, чуткая, ласковая собака так и притягивала взор.

- Как ее зовут? - спросил Абай у горделивого хозяина.

- Желкуйын⁹.

- О, как красиво! - восхитился Абай.

- А ты бы видел, как она зайца красиво берет! - расхваливал борзую Жиренше, расплываясь в широкой улыбке. - Настоящий вихрь и есть! Под стать своей кличке.

Так отзывался о собаке один известный охотник из его аула, и Жиренше при случае любил повторять эти слова.

И слова, и сама собака очень понравились Абаю.

- Жиренше, а ты не собираешься сегодня поохотиться на зайцев? - спросил он у друга.

- Как раз собирался. Поедем вместе! Лошадь у тебя есть?

Пока седлали саврасую пятилетку Абая, друзья попили кумысу, затем вскочили на коней и поскакали в сторону Кы-зылшокы, на запад, туда, где зеленели покатые холмы среди ровных долин.

Въехав в долину Карашокы на стремительном галопе, они сразу же выгнали зайца и, не замедляя скачки, продолжили преследование дичи. Нескоро серый заяц, далеко кативший перед охотниками, дал себя догнать, только через два увала Желкуйын, быстрая как вихрь, нагнала серого и взяла его на всем ходу.

После первого зайца охотникам дичь вовсе не попадалась - ни зайцы, ни что-нибудь другое. В поисках новой дичи друзья незаметным образом выехали далеко за пределы Кызылшокы и оказались в предгорьях Чингиза. И на этом месте им повстречался всадник. Им оказался один из атшабаров Майбасара, Жумагул. Обращаясь только к Жиренше, Жумагул сказал:

- Поехал бы ты на Карашокы. Там сегодня будут судить Кодара. Народ, наверное, уже собрался.

- Как это - судить? Где теперь Кодар со снохой?

- Недавно послали пятерых джигитов, чтоб схватить и привезти их. Сходка будет в ауле Жексена. Я сейчас туда! - сообщив это, Жумагул умчался, нахлестывая лошадь и давая ей шенкелей.

Услышав новость, Жиренше предложил Абаю:

- Едем скорее! Посмотрим, что там.

Таким образом, ничего плохого не предполагая, они попали на эту страшную казнь.

И вот теперь Абай скачет по наклонному лесистому берегу реки. Сердце бешено стучит в груди, но в этом сердце лед, там бежит похолодевшая от ужаса кровь, разрывая сердечные жилы. Страшно. Страшно. Страшнее всего, страшнее всех -отец. Кровь, да, кровь - она на его руках... Его родной отец... отец, жестокий, страшный, беспощадный.

О чем-то криком спрашивает Жиренше. Абай не отвечает. Все время следуя вдоль реки, не скоро выберешься к перевалу. Не дорога - тропинка в одну нитку. Невозможно рядом скакать двум путникам. Вырвавшись вперед, Абай скачет быстрой рысью. Неутомимая Желкуйын бежит впереди. Разухабистая неудобная дорога не подходит для разговора, но возбужденный Жиренше сзади все что-то говорит и говорит. Словно не может остановиться. Ему удалось кое с кем перекинуться словом там, в ауле Жексена, и теперь Жиренше только об этом и может говорить, - о том, что услышал, что узнал. И Абай, охваченный болезненной дрожью, с тяжелой, огромной, давящей тревогой на душе, почти не слушал его, однако все же кое-что уловил.

Две сказанные Кодаром фразы вменялись ему в смертный грех, две эти фразы, обсуждаемые в толпе шепотом перед казнью, явились причиной лютой жестокости толпы, предавшей смерти двух несчастных людей. Одна из них, высказанная в минуту беспредельного отчаяния, была передана искаженно, истолкована неверно. Как будто бы Кодар сказал: «Если Аллах так неправедно поступает со мной, то и я могу ответить Аллаху тем же». Вторая фраза повторялась толпой реже, тем не менее также облетела всех участников казни: «Если я одинокий старый пес, то вы - стая бешеных собак».

Абая потрясли сильнее всего именно эти слова. Словно стая бешеных собак - убили и растерзали. Он вспомнил, как, сокрытые в глубине юрты, тихо скулили, выли и плакали женщины. Скакавший впереди своего друга, мальчик и сам горько расплакался. Он думал, что друг не заметит этого, но Жиренше заметил и, нагоняя его, стал шутливо и ласково подтрунивать:

- Уа, озорник Текебай! Что случилось? - И он попытался выровняться с Абаем и поехать рядом с ним.

Пригнув голову к самой гриве лошади, Абай сквозь бегущие слезы увидел возле своей ноги мотавшуюся лошадиную голову с белой звездочкой на лбу, это была голова коня Жиренше. Абай резко погнал свою лошадь и галопом умчался вперед.

Уже они перевалили через последние холмистые гряды и выехали на равнинную степь. Абай повернул в сторону Коль-кайнара, снова и снова пуская лошадь в галоп. Он не хотел показывать своих слез Жиренше. Тот пытался догнать Абая, но это оказалось нелегко сделать. Удалившись, мальчик дал волю слезам и громко, не сдерживаясь, зарыдал.

Уже давно Абай не плакал так - навзрыд, не пытаясь сдерживать себя. Высокий серебристый ковыль волнами расходился по обе стороны от бегущей лошади, и была похожа ковыльная степь, пропускающая их через себя, на воды бескрайнего половодья. В ушах шумел встречный тугой ветер, он срывал с ресниц Абая слезы, - слезы его уходящего безмятежного детства, - и орошал ими седую степную тырсу-траву.

Но никогда в детские годы свои Абай не знал, что слезы приносят с собой некую горячую поднимающую силу, которая властно притягивает к себе, - душа оказывается выше горя, и ты во власти этой головокружительной силы. Так бывает, когда взберешься на вершину высокой скалы и, стоя на краю пропасти, посмотришь вниз - вдруг неодолимо потянет то ли взлететь к небу, то ли броситься в пропасть. Вихрь непонятных, властных, неиспытанных чувств подхватил еще нежное, еще детское сердце Абая.

В этом сердце родилась неимоверная, невыносимая, нескончаемая жалость к невинно убитым - самым зверским образом, и вместе с этим вспыхнуло в душе недетское ожесточение и непримиримость к лютым убийцам. Особенно тяжко легло на душу само слово «отец», который тоже был убийца, «отец», о котором нельзя говорить хоть что-нибудь плохое. «Отец» - при этих родных, с детства любимых звуках Абая теперь охватывали страх, стыд и ужас. Эти чувства, тяжкие, темные, разрывали его беззащитное детское сердце, нестерпимо палили грудь жгучим огнем.

И ему вспомнились наставления имама в медресе: «Плач и слезы добродетельных облегчают вину грешников, отчасти искупают их прегрешения». Но тогда что же получается? Его слезы - для них, во имя искупления зверства этих убийц... этих проклятых убийц? Все в его душе запротестовало. Нет! Нет! Этого не может быть!

Эти кровожадные убийцы говорили, что казнят человека во имя веры, по велению шариата, следуя фатве, приговору имама. Что можно сказать им в ответ? Кому можно пожаловаться на них самих? Некому. И ты одинок перед ними. Один-одинешенек! Беззащитная, всеми гонимая несчастная сирота. Как жить среди них? Огромная, черная волна безысходного отчаяния поднялась в его груди, обрушилась на сердце и выплеснулась во внешний мир горькими слезами. Абай вновь заплакал, и плач его был еще сильнее, чем раньше, он не мог и не хотел сдерживаться, он рыдал, трясся всем телом, со стоном раскачивался из стороны в сторону в седле и гнал лошадь вперед, все быстрее и быстрее. Он не хотел, чтобы его слезы увидел Жиренше.

То ли его укачала бешеная скачка с рыданиями и плачем, то ли он внезапно заболел чем-то, но на всем скаку Абая одолели спазмы нестерпимой тошноты, и он, не в силах сдерживаться, на полном скаку два раза изрыгнул из себя рвоту, низко наклонившись в сторону с седла. Спазмы были жестокие, казалось, желудок разрывается и выворачивается. Теперь мучилась не только душа - мучилось и тело. Абай не стал останавливаться, и хотя он чувствовал, что теряет последние силы, скакал почти в беспамятстве, низко припав к голове своей лошади, вцепившись в ее гриву. Он старался только не упасть, только бы удержаться в седле.

Так и не дав себя догнать своему другу Жиренше, Абай доскакал до Колькайнара, аула своей матери, подъехал и спешился у ее юрты. Улжан взглянула на него, и на лице ее выразился испуг: обычно смуглый, Абай теперь был смертельно бледен, почти неузнаваем. «Или это мне привиделось?» - подумала она. Перед нею был ее Абай - и это был не Абай. Это был уже другой человек. Когда он подошел, чтобы она обняла его, мать вблизи увидела, что глаза его красны и распухли от слез.

- Ойбай! Абайжан, сыночек, что случилось? Кто тебя обидел? - испуганно спросила она, а про себя подумала: неужели отец побил его? Рядом никого не было, и Абай молча обнял мать, спрятал свое заплаканное лицо на ее груди и надолго замер, весь дрожа. Кроме этой нервной дрожи уже не оставалось никаких следов от его жестоких дорожных слез. Новых слез не было, все выплакал. И мальчик решил больше никому впредь не показывать своей слабости.

- Скажи, родной, что случилось? Или отец поднял на тебя руку? - негромко спросила она у сына.

- Нет, ничего. Не это... Потом расскажу... Апа, постели скорее постель, я полежу, - так же тихо попросил мальчик и, все еще обнимая ее, направился к юрте.

Сдержанная, немногословная Улжан не стала больше ни о чем расспрашивать сына. Она не стала пугать бабушку и других домочадцев, никому ничего не сказала о странном состоянии Абая. Привела его на правую, женскую, половину, разобрала бабушкину постель, уложила сына и укрыла его своей легкой лисьей шубой.

Бабушка Зере, как только увидела его, сразу заподозрила неладное и стала расспрашивать:

- Что случилось, карагым? Что случилось, родименький мой? Отравился пищей плохой или что другое?

- Наверное, отравился, - ответила за него Улжан. - Оставим его в покое. Пусть поспит.

Улжан позвала прислужницу Катшу, приказала:

- Закрой наверху тундук¹⁰, а внизу спусти полог на двери. Пусть солнце не беспокоит его.

Старая Зере посмотрела в спину отвернувшегося к стене Абая, молча пожевала губами, ничего не сказала и лишь, закрыв глаза, стала читать молитву.

Улжан хотелось узнать, где теперь находится Жиренше, утром уводивший Абая на охоту. И когда взвыли, залаяли собаки, Улжан предположила, что это приехал Жиренше, и сразу же вышла из юрты. Спешившись за гостевой юртой, Жиренше привязывал к столбику лошадь. Улжан подозвала Жиренше к Большому дому и сразу приступила к нему с расспросами.

Подробно, неспеша рассказывая о том, что произошло за день, причем начав с охоты на зайцев, Жиренше рассказал о том главном, что пришлось увидеть им в ауле Жексена, и о том, что произошло с Абаем на обратном пути. И тут Жиренше спросил:

- А где же сам Абай?

Ответив, что Абай спит, Улжан посмотрела на Жиренше, не скрывая своей досады.

- Жаным, голубчик мой, ведь ты уже не мальчик, - молвила она с неудовольствием. - Зачем повел Абая в такое дурное, ужасное место? Он же еще ребенок, неужели ты не подумал, что он может испугаться? О, Алла...

Жиренше, не находя слов, чтобы ответить, стоял молча, опустив голову. Наконец смущенно молвил:

- Нехорошо получилось. Я сам не рад, апа. Но вот говорю вам, как на духу: не думал я, что мы увидим там человеческий труп.

- Жарыктыгым, дорогой мой! Не води больше ребенка в такие места. Да и сам ты еще слишком молод, чтобы впутываться в подобные дела взрослых. Держись от них подальше. Зачем тебе все это? Успеешь еще ко злу прикоснуться.

Жиренше никогда раньше не слышал от кого-нибудь из взрослых такие убедительные, ясные, простые и глубокие слова. И Улжан своим спокойным, добрым внушением смогла ему больше открыть, чем многие другие строгими наставлениями, битьем и крутой руганью. Смущенно опустив глаза, Жиренше молча повернулся и направился обратно к гостевой юрте.

Улжан ушла в дом. Жиренше больше не задержался, тотчас сел на коня и покинул аул.

Абай проснулся уже вечером, от громкого овечьего блеяния. Видно, овец уже подоили, к ним подпускали ягнят. Что-то задержались с вечерней дойкой, на дворе стояли уже глубокие сумерки. Жизнерадостный шум и гам вечернего возвращения стад всегда волновали Абая. Но сейчас все это милое и привычное родное житие доходило до его сознания сквозь какую-то смутную пелену. Болела голова. Все тело охватывал нестерпимый зуд. Во рту пересохло, губы похолодели. Язык стал грубым, черствым. В глазах плыл туман. Не сразу заметил, что рядом находятся мать Улжан и бабушка Зере. Мать сидит, опустив глаза, положив прохладную ладонь ему на лоб.

- Апа, аже, я что, заболел, да? - совсем по-детски обратился к матери и бабушке Абай, с трудом перевернувшись на постели в их сторону и глядя на них повлажневшими от жара глазами.

- Ты весь горишь. Где у тебя болит? - спросила Улжан.

Когда Абай поворачивался в постели, у него сильно закололо и застучало в висках, голову сдавила тупая боль. Он сказал об этом матери.

Пока Абай спал, Улжан кое о чем сообщила свекрови. И обе пришли к выводу: сильно напугался, оттого и заполучил нервную горячку. Старая Зере, услышав про то, что рассказал Жиренше, и про то, что видели дети в ауле Жексена, только плюнула и стала ругаться, - ругала и Жиренше, и старших.

Абай понял, что обе матери, мама Улжан и бабушка Зере, уже знают о том, что он пережил, и поэтому тихим, сдавленным голосом сразу начал жаловаться матерям:

- Отец... Отец! - и смолк, и долго перебирал пальцами складку одеяла на груди; и высказал то, что лежало тяжким грузом на его сердце. - Какой он жестокий. Какой безжалостный. - Сказал это, словно делясь с матерями страшным сокровенным знанием.

Первый раз он высказался открыто, впервые поделился с другими тем тяжелым темным чувством, которое носил в самой глубине души. Это было чувство страха перед родным отцом.

Старая Зере услышала не все, мама Улжан, хотя и слышала, никак не отозвалась, хранила молчание. Однако после того, как свекровь настойчиво потыкала ей в колено сухоньким кулачком, приговаривая: «О чем он? О чем?» - Улжан громко произнесла на ухо старушке:

- Об отце говорит! Говорит, слишком жестокий. Почему, мол, не сжалился!..

Бабушка все поняла, печально вздохнула и потом, согнувшись в пояснице, нежно припала лицом своим к лицу внука и долго вдыхала родной аромат детского чела.

- Жаным. Родненький, любименький мой. Ягненочек мой. - забормотала она. И добавила шепотом: - Не пощадит. Нет, не сжалится он никогда. - И, закрыв глаза, выпрямила спину. Подняла голову, стала молиться.

- О, Создатель! Прими мое слезное моление. Прости и помилуй меня в час неурочного обращения к тебе. Но я молю тебя: огради дитя родное, ненаглядное от волчьей злобы отца его! Не дай проникнуть в сердце дитяти бессердечности и жестокости отца его, Создатель наш!

Она провела по лицу старыми искореженными пальцами, завершив молитву, и благословила внука.

Улжан присоединилась к благословению - бата, прошептала:

- Ауминь!

Две матери - и между ними израненное в самое сердце их любимое дитя. И в поздних сумерках, в час, когда таинственные аруахи витают над судьбами людей, все трое молча молились за все то, что было для каждого из них самым сокровенным и благим в жизни. Абай сердцем своим присоединился к матерям и также провел ладонями по лицу, и тоже прошептал «ауминь».

И показалось, что безмятежность детства вновь вернулась к нему, и на душе вспыхнул яркий свет высокой радости.

Но это на душе. А в теле поднялся жар, и головная боль усилилась. В юрте наступила глубокая тишина. Все трое хранили молчание, каждый свое. А снаружи и овцы, наконец, угомонились, и ягнята перестали блеять и плакать. Казалось, шум вечерний постепенно удалился в пределы наступающей ночи.

Вдруг среди этой тишины возник далекий, но быстро приближающийся зловещий голос. Истошный, тревожный крик.

- Ойба-ай! Родимый мой! Ойбай, бауырым!

В этих краях такой крик раздается по случаю смерти человека, обычно кричит мужчина, скачущий с траурным возвещением. Абай и Улжан насторожились, прислушиваясь, старая Зере ничего не слышала. Первая мысль, что пришла на ум Улжан, была о близких - не случилось ли чего в соседних аулах с родными. Затем она подумала о самом Кунанбае - может быть, с ним что-нибудь стряслось? Прислушиваясь, Улжан испуганно замерла.

С испугу вначале даже и не заметила, что приближающийся крик не сопровождается конским топотом. Когда он зазвучал рядом с юртой, стало ясно, что кричит пеший человек. И тут Абай первым догадался, кто это кричит. Он узнал этот детский голос, который пытался подделаться под взрослый крик, изо всех сил стараясь звучать грубее. Конечно, это был голос озорника Оспана.

Возвращаясь вечером домой, мальчишка шел между юрт и во всю глотку, на весь аул выкрикивал слова траурного возвещения:

- Ойбай, бауырым Кодар! Ойбай, родимый мой Кодар!

С таким криком бежал меж юртами Оспан, вскидывая над боками руки и хлопая себя ладонями по бедрам. Весть о страшной казни Кодара донеслась до аула Кунанбая, в каждой юрте только и говорили об этом, дерзкий неслух и шалун Оспан тоже услышал о смерти Кодара, и что-то поразило воображение мальчишки. Он, заводила и главарь аульной детворы, собрал к вечеру своих сверстников на пустыре у родника и затеял эту зловещую игру - похороны Кодара. Вырыли посреди пустыря ямку, положили туда старую кость и засыпали землей. После навалили камней, мусору, соорудили могильный холмик и, поголосив возле него, стали расходиться во все стороны по аулу с жутким криком «Ойбай, бауырым Кодар!..» А теперь Оспан, наигравшись в эту игру, возвращался домой.

Сильно переволновавшаяся из-за болезни Абая, обеспокоенная Улжан слышать не могла эти крики и страшно рассердилась на Оспана за его глупую выходку. Когда он сунулся в юрту, она приветливым голосом, ласково подозвала к себе сына, который допоздна пропадал на улице и теперь возвратился в материнский дом с чумазым лицом, с измазанными в грязи ногами .

- Сынок, подойди ко мне, - позвала его Улжан. - Иди скорее сюда.

Настороженно посмотрел Оспан на мать, и если бы она хоть словом обругала его, строптивый мальчишка тут же огрызнулся бы, развернулся и дунул из юрты. Но обманутый ее ласковым голосом, озорник прошлепал босыми ногами от порога, через всю юрту мимо очага и плюхнулся у постели Абая, налетев боком на колено матери. И тут она его и схватила за правую руку.

- Ты зачем эту дурную затею придумал? Кто тебя научил? Разве я не говорила тебе, что это плохая примета? В доме ребенок больной, а ты голосишь по покойнику, бесенок непутевый!

Отругав как следует маленького баламута, мать подмяла его, прижала к ковру и надавала ему шлепков по вертлявой заднице. Оспан не плакал, когда ему доставалось от сурового отца, но если наказывала мать, он становился не в меру плаксивым, выл, орал, заливался слезами. Если отец, лупцуя его, не обращал внимания на то, плачет он или нет, то мать при наказании могла разжалобиться, слыша его вопли и стенания. И хитрющий, лукавый Оспан пользовался этим, чтобы меньше доставалось ему. Вот и сейчас, изображая жуткое отчаяние, вырвался из рук матери и, запрыгнув на ее высокую костяную кровать, рухнул лицом в подушку и громко заревел. Но в этот раз, рассердившись особенно сильно, мать на его уловку не поддалась, не стала его жалеть и успокаивать. И Оспан вскоре понял, что ему прощения не будет. Хотя слезы у него давно уже кончились, он принимался время от времени вопить осипшим голосом, хотя притворный плач давно надоел ему самому. И когда он увидел, что уже никто не обращает на него никакого внимания, Оспан снова взялся за старое и начал выкрикивать:

- Мой родненький, мой дорогой! Ойбай, родненький!

Искоса потихоньку бросал взгляды на матушку, но никто на него по-прежнему никакого внимания не обращал. Тогда он, распоясавшись окончательно, пустился на дело небезопасное и стал выкрикивать:

- Ойбай, родненький Абай! - провозглашая траурную весть про живого брата.

А тот не только не испугался, но даже развеселился. Сквозь свою головную боль с улыбкой вслушиваясь в крики Оспана, Абай в эту минуту понял, как сильно он любит своего братишку-озорника, готов ему все простить....

Но не то происходило с матерью. Оспан заметил опасность. Крупное тело Улжан вздрогнуло и начало клониться вперед, она собиралась встать. Предчувствуя, что его может ожидать какое-то новое, очень неприятное наказание, если он опять попадет в руки матери, шалун Оспан проворно спрыгнул с кровати и с возгласом:

- Ойбай, бауырым Абай! Ойбай, Абай! Аба-ай! Аба-ай! - он стремительно прошмыгнул мимо матери и через всю юрту, сверкая пятками, проскочил к двери и уже оттуда, стоя на пороге, оглянулся назад. Поднявшаяся на ноги тучная Улжан хотела догнать и схватить сына, но того и след простыл. Только и смогла она отвести душу, что крикнула вдогонку:

- Эй, кто-нибудь там! Схватите его скорей, приведите ко мне! Поймайте этого сумасброда! Я ему покажу, как не слушаться матери!

С вызовом, нарочито неторопливо Оспан стал расхаживать взад-вперед перед дверью, однако вскоре сорвался с места и стрелой понесся к крайним юртам аула, ибо краем глаза заметил, что его старший брат Такежан крадется, чтобы арестовать его и привести к Улжан...