Путь Абая. Книга I

3

Вечером того же дня Абай один пошел прогуляться по улицам города. Когда ему бывало грустно или, наоборот, радость переполняла его, он искал одиночества. Ясный зимний день догорал в морозной тишине, но солнце еще не ушло за горы. Над лесистым гребнем высокого хребта закатные лучи солнца зажгли огненную дорожку. Там, на высоте, поднялся ветер, на голых скалах зарождалась поземка, - и в горах поднялась, дымясь и развеиваясь в воздухе, чудесная розовая вьюга.

В городе стоял неподвижный, сухой, крепкий мороз. Он был приятно колюч, бодрил и веселил тело и дух. Слоистые синеватые скалы ближних гор уже сливались с голубой мглой наступивших сумерек - и словно погрузились в глубину подходившей ночи.

Абай пересек уже несколько улиц, когда на перекрестке, свернув в переулок, увидел идущую навстречу многолюдную, шумную, веселую толпу людей. Их было немало, но среди них, когда они приблизились, Абай не увидел ни одного знакомого лица. В большинстве эти люди оказались жатаками, городскими простолюдинами, на них была обыденная небогатая одежда, и по тому признаку, что все они передвигались пешими, не на лошадях, Абай определил, что это не степняки, а городские обыватели - ремесленники, мастеровые, рабочий народ.

В этот вечер у Абая на душе было хорошо, он радовался спокойствию и согласию в окружающем мире. И люди, идущие развеселой толпой, среди которой были и молодые, и постарше, показались ему близкими, дружелюбными, как сверстники его детства.

Улыбаясь беспричинно, Абай остановился на середине улицы и, как завороженный, стал смотреть на подходившую толпу, словно ожидая чего-то чудесного. Однако никто из толпы, когда она приблизилась, скрипя по сухому снегу множеством быстро идущих ног, не обратил на него внимания. Абай заметил, что все смотрели на одного человека, который шел в самой середине толпы. Это был почтенного вида стройный старик с узкой седой бородкой. Старик чему-то громко смеялся, смеялись и другие рядом с ним.

Абая поразило то, что старика вели под руки. Он шел, высоко вскинув голову, словно глядя вдаль, и ни на кого не оглядывался, хотя и разговаривал на ходу с людьми. Приглядевшись внимательней, Абай понял, что старик этот слеп.

Когда толпа поравнялась с Абаем, он присоединился к ней. Но не только он - и другие, стоявшие у ворот или шедшие навстречу, также были подхвачены и увлечены веселым людским потоком.

Один из прохожих, пожилой горожанин, приотстал от толпы, и Абай спросил у него: «Ага, кто этот аксакал?» Тот весьма удивился:

- Оу! Неужели не знаешь Шожекена? Как же так, сынок... Это же сам Шоже-акын!

Имя акына Шоже Абаю было известно, но воочию он увидел его впервые. Узнав, что перед ним знаменитый на всю степь певец, Абай тут же стал пробираться сквозь толпу и вскоре оказался вблизи акына. Он с большим любопытством вглядывался в него и старался уловить все слова слепого старца.

Некто с подстриженной круглой бородой, человек лет сорока, самым убедительным образом упрашивал знаменитого слепца:

- Шожеке! Зайдите к нам! Мы уже подошли к моему дому! Это говорит Бекберген! Бекберген я! Не узнаете?

- Ну, нет! Он пойдет к нам!

- Так не выйдет! Ведь это я привел его издалека! Ко мне и зайдет!

- Уа! Какие разговоры! Его конь стоит на привязи в моем дворе! У нас, значит, и заночует Шожекен.

Услышав шумную перепалку гостеприимства, старый акын остановился и, все так же высоко держа голову, словно глядя в небо, раскатисто засмеялся и звонким молодым голосом произнес:

- Уа! Друзья мои! Хотите узнать мое желание?

- Говорите! Слушаем, Шожекен! Скажите сами, где будете ночевать!

- Значит так, родные-милые! Вы хотите угостить меня как следует и приготовить мягкую постель. Так? Вы порадовали мое сердце, родные-милые! В знак того, что слова мои искренни и правдивы, я зайду ко всем, кто приглашал меня: «Ко мне! Ко мне!» Я буду гостить у всех. У кого-то пообедаю, у другого поужинаю. Не думаю, что за пять-десять дней в глотке у Шоже застрянет камень. И с луженым моим желудком, надеюсь, все будет в порядке. Наведаюсь ко всем, с каждого носа возьму дань гостеприимства. А сейчас - что-то стало холодно, не пора ли ужинать? Деточки мои, может быть, не будете больше тянуть меня за мои старые причиндалы в разные стороны? Давайте-ка завернем попросту в первые же попавшиеся ворота! - закончил акын-балагур.

Люди, с улыбками, со смехом слушавшие его, приостановились у ближайшего дома. Его хозяин, оказавшийся тут же в толпе, обрадованно вскрикнул и побежал к себе - упредить, подготовиться... Но толпа не хотела сразу отпускать старого акына, всем было жаль, что сегодня он не попадет в их дом, люди хотели песен своего любимого поэта.

Человек со стриженой бородкой, стоявший рядом с Шоже, вновь захотел поговорить с умолкшим акыном и спросил:

- Шожеке, вы ведь недавно приехали в город, в наш дуан, может, не слышали еще о здешних делах?

- О каких? Ну-ка, расскажи мне, что происходит в вашем дуане.

Новостей оказалось много.

Этот карасакал с подстриженной бородкой оказался хорошо осведомлен в городских делах. Коротко перечислил: завершено строительство мечети, за деньги Кунанбая; ага-султан и Алшинбай-бий готовят великий той по этому поводу; Кунанбай и враждующие с ним родственники будут мириться. Мирить их будет бий Алшинбай.

Абай был поражен: как быстро дела его отца начинают обсуждать люди с улицы. Имя отца уже несколько раз звучало здесь. «Мечеть - понятное дело. Но на слуху у народа - каждый его шаг, каждая склока, любая свара!» Народ все знает, все обсуждает.

- Е-е, чего там... Видно, не желают из-за ссоры потерять свою власть.

- Говорят, Алшинбай взялся мирить их.

- Еще бы! Ведь Алшинбай и привел Тобыкты к власти.

- А тобыктинцы пожирают все, что пожирнее в наших табунах, загребают все самое лучшее, что в наших лавках. И не уйдут отсюда, пока не слопают самых жирных лошадей, всех яловых жеребят и нагульных кобылиц вокруг Каркаралинска.

Акын Шоже все это выслушал, с блуждающей улыбкой на запрокинутом лице, и вдруг встрепенулся и запел высоким, чистым голосом:

Лысый кот и ворон кривой дружбу свели, Взяли хромого пса: «Бога о нас моли!» Лысый отдал кривому все, чем живет народ, И все чем, живет народ, ворон кривой склюет...

Все вокруг Шоже так и покатились со смеху. Защелкали языком, одобрительно покачивая головой. Протяжно постанывали от удовольствия, восхищенные меткостью поэтического слова старого акына...

- Уа! Я буду не я, если лысый кот - не Алшинбай!

- А ворон кривой - это же Кунанбай!

- К ним присоседился - хромой имам!

- Ойбай, ну и могуч старик! Одним стихом всех троих сразил!

Абай сильно смутился и, понурившись, отошел в сторону. Со двора выбежал хозяин дома и стал уводить Шоже-акына к себе. Часть людей пошла следом. Абай отстал от них и быстро направился к своему дому.

Песенка Шоже все еще звучала в ушах Абая. Она пронзила его в самое сердце. Абай запомнил каждое слово и невольно повторял стихи про себя.

Эти строки в одно мгновение сравняли с землей все величие двух родов. Казавшиеся высокими куполами, горделивая хвала и слава этих родов рухнули наземь от одного только удара поэтического слова.

Да, повсюду с уважением повторяют «Алшеке, Алшеке» - но ведь он-то и есть «плешивый кот». А его собственный отец, всесильный и грозный ага-султан Кунанбай - всего лишь «кривой ворон». Даже хазрет - «пес-хромец»... Ворон, владетель несметного богатства, властитель сильного рода Тобыкты, - хищный ворон, клюющий все самое лучшее и ценное у народа.

Что в мире сильнее слова? Абай вспомнил слова многомудрого Каратая: «Слово насквозь пронзает человека».

Весь во власти этих дум, Абай шел по улицам зимнего города, ничего не замечая вокруг. И вдруг ощутил в себе пробуждение каких-то великих сил, которым, казалось, подвластно все в мире! Внезапное неизведанное волнение охватило его.

Он оказался на пересечении улиц. Из переулка навстречу выехала тройка верховых. Подняв глаза, он сразу же узнал всадников и остановился в замешательстве. Медленным шагом ехали Божей, Байсал и Байдалы. Тот, кто ехал на гнедом с белой звездочкой во лбу, в середине, чуть впереди остальных, был Божей. Бледное лицо его, под пушистым лисьим тымаком, выглядело пасмурным. Борода и усы были прихвачены нады-шанным морозным инеем.

Абай в первый миг растерялся, ему еще не приходилось здесь, в городе, встречаться с Божеем. Но он быстро пришел в себя, настроился на доброе и, одиноко стоя на самой середине улицы, стал поджидать всадников, словно желая что-то им сказать. А те, то ли его вид показался им странным, то ли узнали его, стали придерживать лошадей и, наконец, остановились в трех шагах перед ним.

И тут Абай с особенной почтительностью, приложив руку к груди и склонив голову, учтиво отдал салем:

- Ассалаумагалейкум!

Еще во время учебы в медресе наставник учил: таким приветствием и поклоном надо почтить хазрета при встрече с ним на улице. Но, может быть, в памяти ожили слова матери при прощании, когда она наставляла его отдать самый почтительный салем Божею, когда встретится с ним в Каркаралинске? Было и то, и другое, но главное - Абай от всей души, искренне и непринужденно приветствовал Божея.

Необычное для степных детей изысканное приветствие встречного мальчика озадачило почтенного Божея. Натянув поводья туже, он вежливо ответил:

- Уагалейкумассалам, сынок.

Байсал, внимательно вглядевшись, узнал Абая. Лицо атками-нера исказилось неприязненной кривой улыбкой.

- Е-е, вот это кто, оказывается! Ну и ладно, поехали! - воскликнул он и хотел уже стронуть коня.

Божей остановил его:

- Придержи.

- Еще чего? Ты думаешь, мне приятно принимать салем от сына этого проклятущего? - проворчал Байсал, посмотрев хмурыми глазами на Абая и тут же отведя их в сторону.

Щеки у Абая вспыхнули. Пламя стыда и гнева опалило его лицо и перекинулось в самое сердце. Ни в чем не повинный, оскорбленный, униженный юноша уставился сверкающими глазами на Байсала.

Божей сразу понял, что происходит в его душе. Внимательно посмотрев на него, заговорил:

- Скажи откровенно, сынок: это отец тебе велел отдать салем при встрече?

- Отец тут ни при чем, Божеке. Я сам хотел приветствовать вас.

То состояние мира, согласия и доброго умысла к миру, что родилось в его душе сегодня, все еще жило в нем. Поэтому Абай сразу и настроился на доброе при встрече с Божеем. Но Божей и Байсал и все их окружение еще не знали, наверное, о решении Кунанбая примириться, хотя многие казахи Каркаралинска уже слышали об этом.

Только недавно, под вечер, Алшинбай послал к ним человека с просьбой прибыть к нему домой на переговоры, и все трое сейчас направлялись туда. Они ехали к Алшинбаю, не ведая о том, что это будут за переговоры.

Услышав ответ Абая, почтенный Божей посмотрел на мальчика теплее и молвил приветливо:

- Если сам решил и поступаешь не по наущению отца, то и я, по велению сердца, хочу дать тебе свое благословение. Ибо вижу в твоих глазах, мальчик, все хорошее, доброе и благородное.

Байсал, услышав эти слова, опять поморщился, хмыкнул и хотел отвернуться в сторону. Но Божей, опередив, повернулся к нему и, заметив движение Байсала, с самым серьезным видом сказал ему:

- Ты против того, чтобы дать ему благословение. Но знай: этот мальчик принесет в мир очень много доброго для людей.

Повернувшись к Абаю, старый Божей продолжил:

- Груз великого будущего лежит на твоих плечах, сын мой. Удачи тебе на твоем пути. От одного я хочу предостеречь тебя: да пусть убережет создатель твое сердце от жестокости и злобы твоего отца!

Торжественно произнеся слова благословения, Божей провел ладонями по лицу.

Абай, стоявший перед ним на снегу, тоже провел по своему лицу руками.

Всадники отъехали, продолжая свой путь. Байдалы все это время хранил молчание. И только теперь, обратившись к Божею, промолвил:

- А ведь глаза у парня так и светятся, как угольки саксаула!

Абай долго стоял на том же самом месте, задумавшись.

Что это? Искренне ли говорил Божей? Может быть, он просто пожалел оскорбленного и униженного Байсалом мальчика и захотел его утешить? Может ли быть случайным столь великий дар... такая щедрость души? А может быть, он узрел истинную душу Абая, хотя никогда раньше не обращал особенного внимания на него? Неужели и вправду увидел он во мне нечто такое, что я и сам чувствую, думал Абай. Но если это так, то я буду не последний на свете человек, самолюбиво ликовал он, направляясь к дому.

Чем больше думал он об этом благословении, тем больше тешилось его юное честолюбие. В груди Абая что-то ширилось и теплело, ему казалось, что еще немного чего-то - и он взлетит над землей, унесется в иные просторы...

Абай непроизвольно ускорил шаги. Только сейчас он заметил, что стало совсем темно. И увидел, что нечаянно проскочил два лишних перекрестка. Проплутав немного, вскоре нашел дом с квартирой отца.

Вечера в ауле, проведенные на холмах, в одиночестве, и зимой, и летом, и такая, как сегодня, вечерняя прогулка открывали Абаю очень многое. Он чувствовал, как в нем просыпаются какие-то неведомые силы, поднимающие его душу, словно крылья ястреба, устремленного в небо.

Хотя Абай сам еще не занимался ястребиной охотой, однако прошлым летом он вместе со взрослыми несколько раз выезжал на поле с ловчими птицами. Когда наступали сумерки и над землею сгущалась тьма, ястреб, взлетевший в небо, вспыхивал под лучами закатного солнца и, словно комочек огня, устремлялся ввысь, с каждой секундой разгораясь все ярче. Машущие крылья его казались язычками трепещущего пламени. Тогда и представилось Абаю, что его сердце уподобилось этой огненной птице. Необычайное, восторженное вдохновение охватывало его...

Сегодняшний день был особенно богатым и насыщенным в сравнении с другими. Пополудни Абай оказался свидетелем важного разговора Алшинбая и отца, вечером - акын Шоже и толпа горожан, его почитателей, и сейчас - неожиданная встреча с Божеем на пустынной ночной улице, его благословение. Совсем недавно трое всадников скрылись в ночной темноте.

Какие немыслимо разные человеческие миры столкнулись на тесном пятачке Каркаралинска! И какие огромные расстояния разделяли их, словно четыре стороны света. На одной стороне - власть предержащие, на другой - поэты, власть искусства. На третьей - власть страстей человеческих. Почему эти власти и силы - суть человеческая - не сольются в едином порыве общей жизни?

Этой мыслью юный ум Абая озарился внезапно. Ему представилось, что так еще никто не думал до него. «Разум», «воля», «счастье», «слава», «богатство» - об этих понятиях и о роковом противоречии между ними он вычитал из книг на фарси и на тюрки.

Теперь он увидел столкновение этих начал в той жизни, которая его окружала, и юный ум его узнал радость самостоятельного постижения мудрости. Но ему хотелось, чтобы все эти основополагающие начала составили бы, не противореча друг другу, стройное единство в душе любого человека.

Помимо радостного ощущения силы пробуждающегося ума, впервые испытанного им, для Абая, в этот приезд в Каркаралинск, стали поучительными многие встречи и события. Взять хотя бы и то, что он увидел и услышал самого акына Шоже... Многое узнал о племенах своего народа, услышал о разных дальних пределах родного края.

Переполненный добрыми, значительными, радостными впечатлениями дня, Абай в бодром настроении вошел во двор дома, где квартировал Майбасар. Энергично топая ногами, сбив снег с сапог и вытерев подошвы о половики в прихожей, Абай прошел в гостевую комнату. Щеки его разрумянились от мороза. Черные глаза сверкали быстрым живым огоньком, чистые белки глаз светились ярче, чем обычно. Комната была полна людей, родственников. За весь день не справившись с мясом жирной кобылицы, гости решили, видимо, к вечеру приналечь как следует. Они сидели вокруг большого медного самовара, жарко блестевшего начищенными боками, и с самым серьезным видом истово, шумно прихлебывали чай. Майбасар, любуясь румяным, оживленным Абаем, добродушно упрекнул его:

- Где ты гуляешь, Абайжан? Скорее раздевайся, выпей чаю. Быстро согреешься! - Подвинувшись, он освободил место рядом с собой.

Абай неспешно разделся и присоединился к чайному кругу. Рядом Жакип торопливо и шумно прихлебывал из пиалы.

- Пейте быстрее! - подгонял он. - Пора идти к дому мырзы.

- И то правда, - подтвердил Майбасар. - Должно быть, угощение готово, и в доме все готово для гостей. Слышал, что люди придут сразу после вечернего намаза.

- Я буду не я, коли намаз в честь новой мечети не затянется надо-о-олго! - сказал молодой джигит Бурахан, утирая рукой пот со лба.

- Особенно теперь, когда новым имамом назначен мулла Хасен. Этот не закончит намаз быстро! Будет стараться показать себя!

- Ну да! А как же? Разве успокоится он, пока не прочтет «Ясин» или же «Табарик», а может, и сразу обе суры? Пока не прочитает нараспев, с подобающим выражением всё по уставу, по дослед-него слова, - нет, не успокоится мулла Хасен, - переглядываясь и посмеиваясь в усы, пошучивали молодые джигиты, которые были назначены разносить мясо на предстоящем пиру у мырзы. Среди них Толепберды, Бурахан, Жумагул. Сейчас парням не хотелось оставлять добрый чайный круг, спешить куда-то.

- Не болтайте вы! - сварливо накинулся на них Жакип. - Вам бы тоже сперва не мешало пойти на намаз в честь новой мечети! Майбасар, разве ты не пойдешь?

Но Майбасара не очень трогала забота о вечернем намазе, даже не ответил на вопрос старшего брата; он с улыбкой обернулся почему-то к Абаю:

- Ну, конечно! Нас так и ждут в мечети. В этой толчее для нас уже не будет места. А если пройдем вперед, то после намаза сразу не выберемся, застрянем в мечети. Не забывайте, что нам надо вперед гостей быть в доме мырзы. Иначе наш мясодар Из-гутты покончит с собой, перережет себе горло!

- Но совсем не идти - неудобно! Мырза узнает - будет браниться, - неуверенно соображал вслух Жакип. - Пойдем и сядем у дверей, поближе к выходу. Зато уйдем первыми.

- Сзади садиться не хочу. Мырзе что-нибудь наврем, но в мечеть нам лучше не ходить. Караулить чужие сапоги у выхода - рахмет, не хочется. Да еще, глядя на пятки всех этих бошанов и карашоров, бить лбом в то самое место, которое они только что топтали своими широкими, как верблюжьи копыта, ступнями! Нет уж! Спасибо!

Высказав такое, Майбасар окончательно настроил молодежь на игривый лад, и никто из них уж не подумал идти в новую мечеть на торжественный намаз.

Абаю было смешно слушать забавные шутки дяди. Майбасар обычно был угрюм и суров, но теперешними детскими выходками он сильно расположил к себе Абая. Он от души расхохотался.

Но Жакипу вовсе не понравились шуточки брата, брошенные не ко времени, - в час, когда вся богатая знать Каркаралинска, собравшись на самый первый намаз в новой мечети, славословила Кунанбая и выражала ему благодарность. «Как всегда, брат болтает что попало!» - говорил его косой, недовольный взгляд в сторону Майбасара.

- Если вы что-нибудь соображаете, то поймете - эта мечеть для нашего мырзы принесет много благ. А вместе с ним и мы будем на коне. - Так говорил брат Жакип, не самый умный и значительный из всех братьев Кунанбая.

Майбасар, кинув быстрый взгляд на него, сразу стал серьезен и, стараясь быть на одну ногу с Жакипом, заговорил совсем по-другому:

- Е-е! Истина в твоих словах, мудрый брат! Эта мечеть заткнет врагам пасть, засыплет их глотки сухим песком! Чтоб мне пусто было, если Божей уже не почувствовал это! Поэтому он и добивается примирения.

Окружению Кунанбая еще было неведомо, кто на самом деле ищет примирения, но иргизбаи с самого начала стали распространять слухи: мол, Божей испугался, Божей просит мира, потому что тягаться с Кунанбаем у Божея силенок не хватит. Тот же Майбасар был первым, кто повел такие разговоры.

- Достославный Алшеке - истинный друг нам, вы же видели - он всей душой за нашего мырзу, - молвил Жакип. - Что он сказал нынче, слышали? Мол, слава мырзы растет, ей завидуют все - и простолюдины, и властители. Сам майыр в первую очередь завидует. Как же не завидовать нашему мырзе, если он построил мечеть, заслужил уважение народа, а всех правителей превзошел своей славой? Майыру надо призадуматься, как бы мырза совсем не затмил его.

- Вареная Голова вовсе не из-за славы злится, нет! - поправил старшего брата Майбасар. - Должно быть, он хапанул немалые взятки у Байсала и Божея. А кому неизвестно, какая у майыра широкая глотка и ненасытное брюхо? Поэтому он и стоит горой за Божея. - Тут Майбасар самодовольно хохотнул. - Он бы еще больше с них слупил, да теперь уже не получится у него. Перемирие с Божеем состоится сегодня вечером после намаза. Ты слышал, что Божей будет в мечети на первом намазе, а потом приедет к мырзе?

Но об этом не знали ни Жакип, ни другие из присутствующих джигитов. Абай тоже услышал весть впервые. Все приумолкли, удивленные новостью. Каждому хотелось посмотреть на Божея, когда он прибудет для примирения к Кунанбаю.

Майбасар был доволен тем, что новость его поразила всех. Усмехнувшись, он добавил, повернувшись к Абаю, сидевшему рядом:

- Что ни говори, Алшекен всегда рядом, когда заваривается доброе дело для нас. Не зря мы перегнали столько скота в его аул, - ты это теперь понимаешь? - обратился он к племяннику, горой нависая над ним. - Вот только попробуй еще раз отказаться поехать к тестю, знакомиться с невестой. Смотри у меня!

Сидящие в комнате сдержанно рассмеялись, глядя на Абая. Но его сегодня не просто оказалось смутить. Раньше при подобных игривых намеках Майбасара он только краснел, потел, прятал глаза и отмалчивался, но сегодня Абай лишь улыбнулся и ответил безо всякой робости:

- Майеке, вы опять за свое. А вот возьму да и вовсе никуда не поеду!

- Ойбай! Несчастье какое! Мальчишка-то наш совсем струсил! Что-то я начинаю в нем сомневаться: соображает ли он хоть чего-нибудь?! Говорят ведь: «Жениху не спится спокойно, если уже начали отдавать калым за невесту» - а ты что? Пойми, там ждет твоя невеста, покрытая мягким пушком, с белой шейкой, словно сокол-балобан, сидит и дуется, грозится: «Попробуй только и на этот раз не приехать». Сколько еще можно испытывать ее терпение? Да ты, парнишка, совсем не думаешь о чести нашего рода!

Абай и на этот раз не смутился. Не отвечая, он с улыбкой посмотрел на дядю, затем взял из-за своей спины домбру и стал громко бренчать по струнам.

Майбасар, молча просидев в ожидании ответа, так и не дождавшись его, вновь начал приставать:

- Ты вот что... Ты только намекни... И тогда всех этих молодцов-джигитов, сидящих здесь, я прямо отсюда немедленно посылаю вместе с тобой в аул Алшекена.

- Майеке, перестаньте, прошу вас!

- Уа! Не перестану, пока не ответишь. Ты меня хорошо понял?

- Апырай! Апырай! Что за наказание! Вам-то, Майеке, какая польза от этого? Ну, если бы вы еще были женге, тетушка моя, тогда понятно.

- Пусть я и не женге, но я твой дядя - и мне тоже будет в большое удовольствие - женить тебя, айналайын.

Абай, не сдержавшись, прыснул в сторонку. Затем, с необычной для него шаловливой дерзостью, произнес:

- Вы уже не раз и не два долбите одно и то же. Вы что, ага, так и не прекратите никогда?

Он перестал бренчать по струнам, положил домбру поперек коленей и с веселым гневом уставился на дядьку. В его больших, круглых улыбчивых глазах прыгали бесенята.

- Сказано - не перестану! - решительно ответил Майбасар и насмешливо уставился на Абая. - Ну, поедешь к невесте?

Мальчик прищурил глаза, откинул голову, как слепец-акын Шоже, которого он видел недавно. И вдруг запел:

Уа, просил я вас перестать, -Вы же стали шутить опять! Или ваш карман, Майеке, Стало нечем теперь набивать? Вы обшарили все углы, Обобрали Каркаралы, Все вам мало - и вот вдали Вы еще кого-то нашли! Хороша Алшинбая дочь, -Вы и там поискать не прочь! Иль зарок дан вами вперед Все отведать, что жизнь дает? О невесте оставьте речь, Что вас может туда привлечь? Не шутите больше со мной! Что я, право: бык племенной Алшинбаю в его стада? Кайнага¹⁷, не стоит труда Выбиваться дальше из сил: Я и так уж вас наградил!

И, звонко рассмеявшись, Абай привалился к плечу Майба-сара.

Пораженные и восхищенные неожиданной песенной шуткой юного Абая, все находившиеся в комнате джигиты громогласно расхохотались. Сам же Майбасар, весь красный от смущения, тоже трясся в беззвучном смехе. Не найдя сразу, что ответить, он лишь покрутил головою и крепко матюгнулся. Отсмеявшись, дядька с нарочитым гневом уставился на Абая и пригрозил:

- Вот я тебе! Смотри у меня!.. Что надумал, паршивец! И чего мне теперь делать, а?

Абай насмешливо поддел дядьку:

- Отвечать, Майеке! Но надо отвечать стихами, а иначе и слушать не буду! - и он шаловливо, быстро замотал головой.

- Да куда ему! Напросился - так и получай! Шок-шок, бедняга! - говорил Жакип, утирая рукавом слезы смеха. - Получил по заслугам!

- Кап! Что позволяет себе этот потомок злоязыких Шаншар! Ты не в нашу породу пошел - ты чудишь, как все родичи твоей матери Улжан! Вот, вернемся в аул, так я нажалуюсь ей, все расскажу, - шутливо-серьезно пригрозил Майбасар. - Получишь от нее сполна, что дядю высмеял.

Все поняли смысл его слов, и Толепберды, Бурахан и другие начали обсуждать:

- Должно быть, сидит в нем дух Тонтая-шутника...

- Не диво! Он же его племянник!

- Уа! Он накалывает на вилы, как будто сам балагур Шан-шар!

- Бросьте вы! Этот шалопай принес стихи за пазухой, откуда-то списал, наверное, - возразил Майбасар, все еще не придя в себя от удивления. - Разве может этот никудышный сочинять стихи?

Неожиданно все смолкли. Только сейчас взрослые поняли: они увидели и услышали, как Абай на их глазах сочинил песенку и спел ее. Лица у всех стали серьезны. Юный Абай никак не ожидал, что его невинная шутка возымеет такое действие. И в глубине души он испытал невольное смущение.

- Ну да! Конечно, это не я сам сочинил, - молвил он, лукаво усмехаясь, словно желая подразнить взрослых. - Совсем недавно я видел акына Шоже, это его стихи.

Когда взрослые, и веря ему и не веря, стали подробно его расспрашивать, Абай уже с новым воодушевлением продолжал шутливо врать:

- Я обратился к нему: «Шожекен, у меня есть такой приставучий ага, по имени Майбасар, который каждый день надоедает своими шуточками. Научите меня, как дать ему достойный отпор». Вот он и научил.

И вдруг высокий, звонкий веселый голос Шоже и его заразительный смех вновь прозвучали в ушах Абая. Он понял, что и в самом деле слепой акын, словно незримо присутствуя рядом, помог ему сразить Майбасара метким словом. «А ведь у меня получилось почти как у Шоже! Неужели ... неужели хоть когда-нибудь я смогу стать таким же, как он?..» - с какой-то тихой детской завистью подумал Абай.

Сидящие в доме продолжали обсуждать «байку о Шоже», не совсем веря в нее, но вместе с тем дивясь и восхищаясь поэтической выходкой Абая. В это время неожиданно для всех быстро раскрылась дверь и своей быстрой, бодрой поступью в дом вошел Карабас. Все голоса тотчас умолкли. Еще в дверях, только успев просунуть голову в комнату, Карабас зачастил:

- Быстрей! Быстрей! Намаз закончился! Гости идут к дому мырзы! Каратай и Изгутты зовут вас, и чтобы побыстрее! Давай, поторапливайся!

Услышав это, все вскочили и спешно бросились одеваться.

Абай не знал, как быть ему. Дядька Жакип подсказал:

- Тебе не под силу ухаживать за гостями, бегать с блюдами. Но и возле отца, вместе со знатными людьми, сидеть тебе не положено. Да и толкотня там будет, теснота, многолюдие. Так что лучше тебе остаться здесь.

И Абай то же самое подумал: «Добро. И заночую тут». Но Майбасар сразу же возразил, и Карабас также:

- Вы чего? Пойдем с нами, Абай! На людей посмотришь, себя покажешь. Отдашь салем - и можешь отправляться восвояси.

- Посмотреть надо, как в этом самом городе гостей обихаживают. Может, пригодится тебе на будущее, поучишься! - сказал Майбасар.

Приотстав от всех, поспешно убежавших, Абай последние слова дядьки Майбасара взял в соображение, посчитал его доводы вескими и неспешно стал собираться. Он в одиночку отправился к квартире отца.

Когда Абай вошел в дверь, дом уже был полон гостей, которые, сильно оголодавшие за долгое время намаза, во всех комнатах тесно обсели дастарханы.

На дворе Абай никого, кроме обслуги и снующих туда и сюда запаренных джигитов-поваров, не видел; но перед воротами, по длинному ряду вдоль заборов, было привязано множество лошадей под седлами. Покрывшись на ночном морозе инеем, они казались припорошенными снежком. Стояло и несколько изящных саней, в парной упряжи, лошади переминались, побрякивая удилами, поскрипывая и постукивая оглоблями. Должно быть, это были сани городских баев. На передках саней одиноко маячили укутанные в тулупы возницы.

Прямо напротив крыльца большого деревянного дома был расположен небольшой отдельный домик кухни, его дверь беспрерывно хлопала, раскрываясь и закрываясь. Чашу за чашей, поднос за подносом бегом разносили джигиты, недавно сидевшие вместе с Абаем в доме у Майбасара. Сам Майбасар и названый брат Кунанбая Изгутты ходили, озабоченные, между кухней и квартирой. Жакип тоже суетился тут. Оказалось, им не досталось места среди гостей, и оставалось братьям хозяина лишь только распоряжаться по ходу пиршества.

Главным распорядителем кухни был Изгутты.

- Сюда давай! Поживее! Туда неси! Быстро, быстро! Поторапливайся! - беспрерывно покрикивал он, подгоняя разносчиков еды.

В легком бешмете, подбитом мехом, с засученными рукавами, Изгутты был сосредоточен, быстр и проворен, словно охотник на ловле. Казалось, он готов был душу отдать на сегодняшнем пиру Кунанбая.

Когда Абай входил в дверь большого дома, навстречу ему вылетел Карабас и бегом устремился к кухне. Пропустив его, мальчик вновь попытался войти, но за его спиной раздался командный голос Изгутты:

- А ну, посторонись! Посторонись!

Из кухни выскакивали и мчались друг за другом четыре джигита с большими глубокими блюдами, с наваленным на них горой мясом. Пришлось Абаю вновь отступить, джигиты гуськом пронеслись мимо. Толстые колбасы казы, вздрагивающие жиром курдюки, желтое сало зашеины и вареное вымя, растекающееся, словно жидкое золото, проплывали мимо, дымясь на морозном воздухе. Через одно блюдо на второе гору мяса увенчивала серая вареная баранья голова. Пропустив носильщиков, Абай снова сделал попытку войти, но навстречу выскочил встрепанный Каратай, чуть не сбил его с ног.

- Эй! Где туздык? - завопил он, потеряв, видимо, свойственное ему спокойствие. - Сказано было, что подливку подадут отдельно! Давай скорее туздык!

- Есть туздык! Уже несу его! - криком отвечал ему Изгутты.

Раздосадованный тем, что пришлось так долго толкаться в дверях, Абай наконец-то протиснулся в прихожую. Входя, он нечаянно толкнул под локоть Изгутты, который, стоя к нему спиной, разливал туздык по блюдам. Струйка мясного навара плеснула на пол.

- Ну, покарай тебя бог! Кто это? - сердито крикнул Изгутты и обернулся.

Увидев Абая, сбавил тон, лишь проворчал недовольно:

- Оу, Абай, сидел бы где-нибудь в уголке! Чего толчешься здесь под ногами?

Кажется, никто тут не рад приходу Абая - не только Изгут-ты. Никому нет дела до него. Одно то хорошо, что в прихожей нет никого из гостей, здесь на узком проходе стоят молчком, сдвинувшись попарно, разного вида калоши, кожаные кебисы, сапоги-саптама с войлочными чулками внутри.

Из прихожей по разные стороны расходились три комнаты, сейчас каждая была тесно набита гостями. Направо располагалась комната Кунанбая, из нее доносились голоса Алшинбая, «майыра»... Говорили громко, веселыми праздными голосами, порой раздавался всплеск непринужденного смеха. Из этой комнаты слышнее всего Алшинбай, он был в ударе, оживленно рассказывал какие-то забавные вещи, и все смеялись. В комнате для гостей, посередине, куда дверь была широко раскрыта, расположилась за дастарханом по кругу вся городская знать, богатые татарские купцы, казахские баи, и на самом почетном месте восседал, скрестив ноги, имам новой мечети мулла Хасен. В этой комнате говорили тише, и смех звучал сдержаннее, благопристойней. Там находятся люди, чувствующие себя в некотором напряжении, стараясь держать себя прилично. В крайней левой комнате собрались богатые степные владетели, также атками-неры родов Бошан, Карашор и другие племенные старшины. Здесь вели себя наиболее вольготно, шутки так и сыпались, смех гремел, шум стоял изрядный.

Абай ни в одну из этих комнат не стал заходить, только заглянул в каждую, стоя у дверей. Ему было интересно послушать всех - и городских, и тех, кто из аула; он хотел наблюдать за ними из этой прихожей, так было удобнее - лишь бы Изгутты не прогнал.

В углу одиноко стоял всеми забытый стул, как будто специально оставленный для него, Абай уселся в сторонке от снующих взад и вперед с блюдами разносчиков еды.

Человек семь-восемь крепких джигитов, распаренных, возбужденных, таскали нескончаемые блюда с мясом.

Прожорливость едоков мяса в городе не уступала тому великому мясоедству, которое бытовало в степи, где-нибудь на зеленом джайлау, при многолюдном празднике с конными состязаниями или во время больших поминок знатного покойника. Только к разгару кунанбаевского тоя уже можно было полагать, что съедены не одна отгульная кобылица, и стригунки-жеребята, и жирные валухи, и немало яловых овечек.

Поутихшая было беготня разносчиков после небольшого времени, которое понадобилось на то, чтобы гостям проглотить первую гору мяса, - началась в обратном порядке. Поплыли назад в кухню опорожненные подносы - и спустя минуту оттуда вылетела вереница огромных чаш, наполненных румяным дымящимся пловом. Плов соблазнял: «Попробуй-ка отказаться, не отведать меня!» Джигиты несли его в торжественном молчании, подгоняемые лишь выразительными взглядами и жестами Из-гутты, Майбасара и Жакипа, которые указывали, кому в каком направлении нести драгоценные яства.

Плов! Плов... После плова - напиток из ягод. Затем чай. Время уже за полночь - пора спать глубоким сном, а во всем доме Кунанбая пир идет горой, продолжается поедание мяса, плова, питье кумыса, чая - по-прежнему неустанно жуют, алчно глотают, вволю пьют.

Абаю наскучило смотреть на все это, захотелось спать, он зевнул разок, другой и уже хотел возвращаться в дом Майбасара. До сих пор никто не обратил на него внимания, ни из гостей, ни свои. Обслуга же носилась, как угорелая, ей только не попадайся под ноги.

Застегнув пуговицы на своей беличьей шубе, Абай направился к выходу - и тут услышал гремучий звон струн и красивый мужской голос, сразу высоко поднявший песню. Джигиты-разносчики перестали бегать и, сгрудившись в дверях, начали слушать. Абай подошел сзади и заглянул в комнату.

Пел незнакомый человек, с лицом смуглым, бледным, как необожженная глина, с выступающим подбородком, с которого свисала узкая изогнутая борода. Он сначала озвучивал наигрыш на домбре, потом клал ее на колени и принимался петь.

- Кто это?

- Откуда он?

- Что это за акын?

Вопросы раздавались со всех сторон, и обслуга спрашивала, и из комнат долетали удивленные возгласы.

Из спальни Кунанбая высунулась голова Каратая: - Балта! Балта акын это! - сообщил он и исчез назад. Балта-акын неизменно сопровождал Алшинбая. Он спел только что сочиненную им песню.

Говоришь, что жена плоха, А сумей-ка невест найти! Говоришь - одежда плоха, А сумей-ка сукно найти! Коль сказал, что выше всех, -В ком ты друга сможешь найти? Если в ссоре с тобою род, -Кто прославит твой дела? О тебе молва будет зла! Если ж, родичи, весь народ В крепкой дружбе сердца сольет, -Знайте, всюду о вас молва Светлой вести домчит слова!

С последними песенными словами акына хор восторженных голосов раздался из всех комнат:

- Надо же, какие слова нашел!

- Мудрые слова! Святые! - восхищенно, наперебой расхваливали акына Алшинбай, Каратай, узкобородый толмач...

- Уа! Это и есть подлинное величие слова!

На такой многолюдной, деловитой вечеринке, приуроченной примирению двух родов, среди такого тяжелого обжорства - вдруг рождается такая песня! Абаю это показалось чудом. Загоревшись желанием послушать еще, юноша втиснулся со своим стулом в комнату, кое-как притерся в уголке. Но песен акына более не прозвучало.

Сидевшие в кунанбаевской комнате гости приступили к прежним вялотекущим разговорам. Абаю опять стало скучно. Но он мог теперь вблизи рассмотреть большое, бледное лицо Божея, который нынче благословил его. На его лице не было видно следов гнева, это было спокойное, усталое, далекое от веселья лицо пожилого человека.

Взгляд Абая перешел на отца. Кунанбай сидел весь подобранный, с прямой спиной, уверенно поглядывая на всех своим прищуренным кривым глазом. Он тоже не был расположен к веселью.

Два человека, сумевшие превратить обычное чревоугодие в очень важное миротворческое действие, Алшинбай и Баймурын говорили за обоих - и за Божея, и за Кунанбая. С громадным телом, мясистый, рыжеватый бай Баймурын был именно тем человеком, который сумел уговорить Божея и привести его на это перемирие.

Когда Абай убедился, что песен акына Балты больше не предвидится, и снова пошли какие-то деловые разговоры, он поднялся и направился к выходу. В прихожей, протиснувшись мимо него, Каратай подошел к Майбасару и Изгутты, сообщил им:

- Перемирие состоялось. Помирили их. Договаривались Ал-шеке и Баймурын. И обсуждали они двое, и решение принимали вдвоем. Так поручили им и мырза, и Божей.

- Ну и к чему они пришли? Каково решили?

- Решение необыкновенное: мол, если бы вы не были родственники, можно было бы вам стать сватами. Но вы близкие родственники, детей своих поженить не можете, поэтому вам надлежит передать один другому детей на усыновление. Пусть Божей возьмет у Кунанбая ребенка в свою семью и воспитает его как своего собственного. Таким образом, стало быть, запахи двух семей смешаются и прежняя близость родов возобновится.

- Что?! На том и порешили?

- Какого еще ребенка? Родное дитя, что ли, отдавать? На усыновление?

- Ну да, говорю же я вам! Своего ребенка. Чтобы его усыновили. - Сказав это, Каратай поспешно удалился назад в кунан-баевскую комнату.

Такого решения Абай не ожидал. Душа его содрогнулась от ужаса. Кого отдать, вырвать из семьи? Оспана или Смагула? Должны будут отдавать кого-нибудь из сыновей... Которого из мальчишек выхватят из объятий родной матери и передадут в чужие руки?.. Абаю показалось, что он уже потерял, лишился навсегда кого-то из своих младших братьев-сорванцов.Смагул, Оспан. Да, выхватят, вырвут баловника из объятий матери и отдадут в чужие руки.

Спустя дней двадцать после того вечера Кунанбай собрался возвращаться в аул.

- Аллах благословит, так отправимся в путь завтра. Чтобы снаряжение у всех было готово. Задержки ни у кого не должно быть. Пораньше сядем на коней. Так и передайте всем, - наказывал Кунанбай атшабарам Карабасу и Жумабаю.

Получив строгий наказ Кунанбая, все тобыктинцы, прибывшие вместе с ним, и те, что разместились с Жакипом и Каратаем, последний день провели в великой суматохе сборов. Весть о возвращении обрадовала и приободрила всех без исключения: и молодых, и тех, что постарше.

Но больше других радовался Абай, сильно соскучившийся по дому и по родным местам. В последнее время он даже во сне видел свое возвращение, видел матерей, родственников, свой аул и любимые окрестности Жидебая. Во всех домах, где стояли тобыктинцы, среди шума и гама сборов то и дело звучали веселые шутки, раздавался смех. Людей радовало возвращение к родным очагам.

«Скоро в путь! Возвращаемся!» - слова эти уже дней пять были у людей на слуху, и они заранее начали подготавливаться в дорогу, выправили конное снаряжение. Стоявшие на сытном корме, лошади разжирели, и люди в последнюю неделю старались как можно чаще подолгу гонять их, чтобы жир вышел через пот, - и чтобы кони оказались готовы к долгому зимнему переходу. В обратный путь Абай должен был отправиться на красивом саврасом коне с черными, как смоль, гривой и хвостом по кличке Аймандай - Лунолобый. Конь оказался иноходцем с плавным быстрым ходом - настоящая мечта всех молодых джигитов. Содержался он в отдельном стойле. Абай решил наведать его. И на самом деле, звездочка во лбу коня белела, как яркая луна; стоя на привязи, он приветливо кивал головой юному хозяину. Абай давно не садился на коня, не видел его - и только теперь почувствовал, что соскучился. Взяв в руку пучок сена, он вытер иней утреннего морозца с гривы и боков. Затем, по примеру взрослых джигитов, взялся за холку, проверяя, насколько лошадь упитанна. Всей длины ладони не хватило на то, чтобы охватить холку Аймандая. Конь разжирел не в меру. Абай отошел в сторону, посмотрел на него сбоку: спина и круп его заметно округлели. Даже видны стали бугорки и валики подкожного жира.

Вновь подойдя к коню, Абай обнял его за шею и подумал: «Почему только завтра? Можно бы поехать хоть сейчас...»

Аймандая оседлали, поверх седла набросили толстую попону, Абай подвязал наушники тымака, вскочил на лошадь и выехал со двора.

Обычно Аймандай просил свободных поводьев, на ходу помахивал головой, шел бодрой поступью. Сегодня же он сразу пошел ровной, легкой иноходью, словно гонимый ветром парусный челн.

До самого вечера Абай почти не слезал с седла, разминая лошадь перед дальней дорогой.

Хотя и не было никакого дела, выезжал за край города, побывал на базаре, прошелся по рядам, вернулся в город и наведывался в дома, где стояли тобыктинцы. В полдень пообедал с отцом, попил чаю и вновь поехал на базар. На этот раз с ним вместе был Изгутты. Обычно деньги Кунанбая хранились при нем. Когда Абай за дастарханом попросил у отца денег, тот обернулся к Изгутты и сказал:

- Поезжай вместе с ним на базар, мальчик хочет купить подарки матерям и младшим братьям. Выбери непременно все сам и купи ему.

До поздних часов пополудни Абай вместе с Изгутты успел обойти множество лавочек и магазинов, покупал подарки и гостинцы. Первое, - зная о том, что бабушка Зере большая любительница чая в бумажной упаковке, Абай набрал в лавке много пачек чая; потом накупил сахару, конфет, бархату, шелковой ткани - материала для нарядных женских камзолов.

Только к вечеру, набив доверху дорожную переметную суму, а то, что не вошло туда, рассовав за пазуху, за голенища сапог, за пояса - Абай с Изгутты вернулись домой.

Ввиду скорого отъезда и другие тобыктинцы, видимо, бросились за покупками.

А Кунанбая, собиравшегося назавтра в путь, вечером осаждали «майыр» с толмачом, аткаминеры разных родов, городские баи и бии. Абай не стал сидеть в отцовской комнате, он перешел в другую, где Изгутты с Карабасом зашивали наполненные дорожные мешки, готовясь в дальнюю дорогу.

Уже поздно ночью Изгутты проводил до ворот «майыра», потом вернулся назад. Покрутив головой, он сказал:

- Кто только не зарится на богатства нашего мырзы! Даже эта Вареная Голова нынче унес немалый куш, облизываясь от удовольствия.

- Чего ухватила Вареная Голова? Скота или денег? - поинтересовался Карабас.

- Сказав ему: «Ты сановник, тебе не пристало ездить на чем попало», - мырза подарил ему черных, как смоль, упряжных лошадей, которых прислал Бериккара. А в виде «асату», вместо того чтобы положить ему в рот лакомый кусочек, мырза собственноручно сунул ему пятьсот рублей.

В последние дни получил дары не только «майыр», но и посредник Алшинбай. Это в его аул погнали гурт в полсотни голов крупного скота - лошадей, коров, верблюдов. Перегонять скот поручили Майбасару и Каратаю. Ждали их возвращения, они-то и могли задержать отъезд, но накануне к вечеру отгонщики вернулись.

Перед тем как с гуртом отправиться к Алшинбаю, Майбасар снова подступался к Абаю насчет поездки к невесте. Но после того, как его высмеяли столь неожиданным образом, Майбасар опасался действовать напрямик и попробовал уговорить Абая по-другому. Дядька стал при нем разговаривать со старшими, такими, как Изгутты, Жакип: «Нам же будет стыдно перед невестой... Как ей смотреть в глаза...» На что Абай ответил коротко и решительно: «Нет!» После чего избавился от всяких дальнейших вопросов насчет поездки в аул тестя.

К тому же решение Кунанбая о срочном возвращении в аул означало, что он не собирается сейчас ехать к свату. И вот, уже завтра отправятся в путь, в сторону родного края. Но именно теперь, когда все стало ясно, Абай, лежа в постели перед сном, задумался о каком-то далеком ауле, куда звал Майбасар и где жила его невеста Дильда. И он ощущал некое тайное волнение, думая о ней, пытаясь представить ее.

Он не поехал. Но увидеть ее все же Абаю хотелось. Говорят, она красива. «Ее подбородок - как молодая луна, ее шея - как у сокола-балобана». Так ее описывал дядька Майбасар. И Абай пытался представить себе, какие бывают шеи у соколов-балобанов, у ястребов-тетеревятников. Ну, конечно, красивые у них шеи, нежные, белоснежные. И вдруг Абай поймал себя на том, что он не первый раз с волнением задумывается о Дильде.

«А может быть, все-таки надо было поехать?» - пришла мысль вместе с волной горячего туманного сожаления. Но тут же он вспомнил, какими грубыми намеками, при которых он весь вспыхивал от стыда, Майбасар и другие затаптывали его сокровенные чувства. Да, его душа ищет Дильды, стремится к ней.

Но душа должна найти ее, не проходя через все эти тягостные, навязчивые, постыдные для него рутинные обычаи сватовства, вручения калыма, поездок к родне невесты...

С подобными мыслями Абай долго ворочался в постели. Сон пришел не сразу.

Наутро, как и наметил Кунанбай, он и его люди отправились в обратный путь. Каждая группа, покидая квартиры, двигалась по улицам отдельной ватагой, и только за городом они соединились в единый караван.

Пришли проводить Кунанбая многие баи и старшины города со свитой, на дороге их собралось около сотни всадников. Когда караван тронулся, провожающие остались стоять на дороге, а человек тридцать отъезжающих медленно двинулись в путь. Им вдогонку летели возгласы: «Кош!.. Кош, мырза! Счастливого пути! Благополучной дороги!» Караван взял направление в сторону родных краев Тобыкты.

Путь от Каркаралы до Чингиза предстоял весьма долгий и тяжелый. В эту зиму обильный снег покрыл степь, выровняв ложбины и накрыв пригорки толстым белым одеянием. Постоянные сильные ветры с севера пригладили снежный покров и уплотнили его, как твердый панцирь. Бураны со снегопадом обрушивались чаще, чем обычно, иногда пурга продолжалась неделю и больше.

Январь, февраль - месяцы зимние. Они превращают в царство белой стужи беспредельный степной край с его отлогими холмами, потаенными оврагами, заповедными безлюдными урочищами. На всем пути причудливые снежные заструги, словно застывшие на бегу волны, свидетельствуют о пролетевших свирепых метелях. Накатанной верстовой дороги нет, порой приходится двигаться по снежной целине. А местами, выбирая более удобный путь, отряд мог двигаться только по три всадника в ряд, не более, поэтому караван растянулся длинной цепочкой, словно весенняя журавлиная стая.

Впереди отряда конных ехал сам Кунанбай на своем знаменитом длинном рыжем иноходце. У коня высокий, крутой зад, словно опрокинутый таз, грива светлая, корпус массивный, не сухощавый, как у многих иноходцев. Из всех своих дорогих скакунов владетель несметных табунов выбирал в поездки именно этого коня, особенно для длинных переходов по зимнему пути. Массивный, величавый ага-султан одет в шубу-жаргак из шкурок черных жеребят, перехвачен кожаным поясом с серебряной отделкой; на голове его пушистый тымак из огненной лисицы, накрытый черным бархатом. Его лисья шапка под цвет рыжему коню. Приученный к мерному резвому шагу, передовой иноходец принуждает и остальных скакунов, следующих за ним, двигаться размеренно и ходко.

Аймандай, молодой конь Абая, при небыстрой иноходи передового идет обычным дорожным бегом, но когда тот набирает ход, вынужден пускаться в галоп. Поскок его при этом очень жесткий, неудобный, изматывающий всадника.

- Апырай! До чего тупой ход! Как будто на бревно посадили и встряхивают! - жаловался Абай атшабару своего отца, Карабасу.

На деле же виною был не только жесткий ход Аймандая. В первый день пути Абай, давно не ездивший верхом, сам не мог приноровиться к бегу лошади. И у него словно все внутри отрывалось, он едва мог усидеть в седле, затруднялся даже нагнуться и подобрать разъехавшиеся полы шубы.

- Терпи, ничего с тобой не случится, - утешал его Карабас. -Скоро приноровишься, жилы подтянутся. Ты только прикрывай ноги полами чапана! - советовал он.

Будь его воля, Абай ехал бы себе неторопливым дорожным ходом. Но рассчитавший весь путь по дням и часам, точно предписавший, когда в каких аулах предстоят ночевки, Кунанбай никому не мог позволить нарушить срок каждого перехода. Поэтому он и ломил сам путь впереди отряда, подставляя себя встречному морозному ветру, не посылая вперед своих шабарманов и атша-баров, которых он в других случаях никогда не щадил.

Такого неукоснительно строгого порядка в дневных пробегах придерживались во все дни долгого перехода. Но, несмотря на беспощадную гонку в пути, Кунанбай постоянно был вынужден задерживаться с выездами из аулов, где бывала ночевка. Все аулы на пути: Шубартау, Абыралы, Дегелен и другие, особенно окраинные аулы Тобыкты, располагавшиеся по западную сторону от Чингиза, устраивали Кунанбаю такие пышные и торжественные встречи, словно он возвращался с хаджа из Мекки, а потом, в великом рвении гостеприимства, старались еще и задержать у себя подольше...

На устах у ревнителей веры - у аксакалов, у мулл и суфиев -было одно и то же слово: «Мечеть! Мечеть!». Аксакалы угодливо твердили: «Ты хоть из простого рода, но вознесся ханом!», «Из кровопролитной схватки вышел целым и невредимым!», «Стал, словно нар могучий, в награду увешанный бубенцами!» И все попутные аулы безумствовали в желании угодить ему.

Старшины многих аулов, расположенных на пути кунанба-евского каравана, побывали этой зимой в Каркаралинске, там имели памятные встречи с Кунанбаем, после чего были решены в их пользу многие тяжебные вопросы, споры-раздоры. На возмещении убытков с виновных, на штрафах по суду биев некоторые из этих старшин крепко нажились - или вконец разорили своих противников.

Вот и старались теперь в четырех-пяти попутных аулах, акимы которых имели в городе встречи с Кунанбаем, достойно отблагодарить его. При проводах гостей в дальнейший путь старшины отводили Кунанбая в сторонку и беседовали с ним наедине, задерживая нетерпеливый караван. В результате этих бесед к каравану присоединялись ведомые на поводу отборные кони и отгульные кобылы.

Неожиданно выпавшие дары - двух вороных иноходцев, одного черно-белого пегого коня, еще трех гнедых лошадей - погнали молодые конники, Карабас также вел на длинном поводке вороного красавца. Абай поначалу не придал особого значения такому прибавлению лошадей в караване. Но по мере продвижения к тобыктинским землям число подаренных коней заметно росло. И под конец пути в караване почти не оставалось джигита, за которым не следовала бы в поводу дарованная лошадь. Когда пришли на окраинные земли тобыктинцев, этих лошадей оказалось числом пятнадцать, и дальше их погнали отдельным небольшим табуном.

Все это говорило о том, что мирный поход Кунанбая удался, и поездка ага-султана была «щедрой на дары и добычу». И если кто-нибудь в ауле Кунанбая раскинул бы сейчас гадальные кости, то могло выпасть такое гадание: «Путники наши возвращаются очень довольные. Даров много, добыча большая. У каждого -добра прибыло вдвое». Обычно такой расклад костей выпадал удачливым ворам-барымтачам.

Двигаясь в дневное время безостановочно, без обеденных трапез, кочевой отряд на седьмой день пути вышел к Чингизу и зацепился за горную гряду на западной стороне хребта.

Именно на этот седьмой день караван Кунанбая догнал Камысбая, Толепберды и Бурахана - троих погонщиков, направленных домой ага-султаном раньше отряда. Абай об этом ничего не знал.

Первым увидел трех верховых, гнавших из лощины по направлению к дороге большой косяк лошадей, Майбасар, и воскликнул:

- Вижу их! Это наши джигиты!

Три джигита были, как оказалось, перегонщиками табуна Кунанбая, которым он поручил доставить в свой аул лошадей, подаренных ага-султану за то время, которое он пребывал нынешней зимой в Каркаралинске. Все это были крепкие добрые кони - скакуны с крутыми загривками и упитанные яловые кобылицы. Их было около ста голов.

Табун из пятнадцати лошадей, которых гнал Карабас, присоединили к большому косяку.

Кунанбай заехал в середину косяка, к нему поспешили трое перегонщиков, владетель небрежно поздоровался с ними. Чуть задержавшись возле них, что-то им коротко сказав, вернулся назад к отряду.

У Абая закрались кое-какие сомнения, и он осторожно спросил у Карабаса, когда тот оказался в сторонке.

- Ага, что это за лошади?

- Е! Разве ты не знаешь? Это же добыча твоего отца!

- Какая добыча? Откуда?

- Ойбай, да ты же еще совсем ребенок! Ничего не смыслишь... Разве мало людей ходит под его властью? А сколько их приезжало в город, чтобы мырза порешил их дела? Не счесть - днем и ночью валили к нему. И что ты хочешь? Чтобы он не брал за свои услуги мзду? А они что - не должны подносить?

Так объяснил деловитый Карабас. И Абай ничего больше не стал у него спрашивать. Жгучий стыд, сильнейшее смущение охватили его. Он почувствовал, что лицо вдруг вспыхнуло. Никогда он не предполагал, живя с отцом бок о бок, что у того могут быть подобные дела. Эти взрослые. Разве их можно понять. На что только они не способны пойти в своих корыстных целях.

И ему вспомнилась песенка слепого акына Шоже: «лысый вор передаст кривому все, чем народ живет». Какой позор! Стыдно перед Шоже. Слепец все видит, оказывается.

Караван вновь споро двинулся вперед. Абай ехал ровной иноходью. Сегодня должны прибыть в аул старшей жены Кунанбая Кунке, в Карашокы. Сегодня же он увидит всех своих дорогих, милых - сегодня вечером. Но даже это радостное ожидание не могло убрать той тяжести, что легла на душу Абаю. Чем больше раздумывал он о делах человеческих, тем больше пустоты, нелепостей находил в них. Те пятьдесят голов крупного скота, гуртом отогнанного в аул Алшинбая, - тоже были, оказывается, частью добычи черного ворона. Калым. Значит, и калым за невесту отдан из этой добычи.

Невеста, к которой его чуть ли не насильно подталкивали... Завлекали: «Шея как у белого сокола-балобана.» Дильда. Его будущая жена. Что же происходит на этом свете? Все самое чистое, непорочное, светлое в душе непременно должно быть испачкано. Душа должна стать серой, тусклой, угрюмой. Жена, супруга - как хорошо, красиво, свято звучит это слово, - и как хочется им опошлить, принизить само это понятие. супружество. И юного Абая охватила великая обида за себя, за Дильду - нет, не только обида, но и жгучий стыд, и гнев.

Лихоимство - большой грех, судя по Священной книге. Стяжательство несмываемым позором легло на имя знаменитого бия прежних времен, Кенгирбая, лихоимство его осталось в памяти потомков как тяжкий, непростительный грех. Взятки и мзда для сильных мира сего - это ведь кровь безвинных и угнетенных, грех, взятый на душу. Об этом и говорят открыто такие чистые люди, как акыны Барлас и Шоже. Оказывается, и дом Божий - святую мечеть можно построить на деньги, добытые взяточничеством. Мол, храм не рухнет оттого, что возведен на грешные деньги. Лишь бы звучали внутри храма молитвы во славу Аллаха да раздавались священные песнопения имама в навернутой чалме, отправляющего пятничную хутбу. Что с того, если свадебное платье невесты, сосватанной для любимого сына, куплено на средства, добытые взятками? Что за беда, если и очаг молодоженов возведен на эти же средства, и благоденствие очага будет возрастать на том же самом?

Когда вечером караван добрался до Карашокы, Абай не остался в ауле Кунке. В сопровождении одного лишь Жумагула спешно, на ночь глядя, отправился в сторону Жидебая, весь путь проскакал ровной иноходью, ни разу не переходя на шаг.

Когда мимо окон зимника протопали копыта, собаки грохнули бешеным лаем и в темноте на улице раздались голоса, обе матери в доме были на ногах, еще не ложились спать. Они провели весь день в смутном ожидании какого-то важного известия или дорогого гостя - поэтому и за ужин еще не садились.

В дом шагнул и, стоя у порога, незнакомым голосом произнес салем юноша-подросток с опаленным на морозе темным лицом. В толстом дорожном одеянии, заметно подросший, с уверенной поступью, вначале Абай был воспринят как важный гость-гонец, но вскоре был узнан домочадцами - и раздались радостные крики:

- Абай!

- Абайжан!

- Родной мой!

- Ягненочек мой! Абайжан, миленький!

Радостным возгласам не было конца. Ликование было всеобщее.

Все домашние оказались живы-здоровы! Бабушка и мать в полном здравии! Обе они, по очереди, от души расцеловывали Абая. И братишка Оспан подскочил. От радости он кричал что-то невнятное и припрыгивал на месте. Хлопая себя по худым мальчишеским ляжкам, стал носиться по комнате вокруг взрослых, резвясь и играя.

- Выкладывай гостинцы свои! А ну, скорее гостинцы показывай! - завопил он и повис на Абае, мешая ему приветствовать Габитхана с Такежаном. Балованный мальчишка не отставал, лез к брату рукой за пазуху, обшаривал карманы, непрерывно вереща:

- Ну, где? Ну, скорее давай!

По приезде Абай три-четыре дня не покидал дома, никуда не выезжал, не ходил гулять. Он избегал встреч с отцом. «В Кара-шокы намечается большой сход. Аул Кунке заполнили гости. Едут со всех сторон поприветствовать мырзу. Людей там не счесть» - такие слухи ежедневно доходили из Карашокы до Жидебая. Отсюда в аул Кунке поехал только один человек - старший брат Абая, Такежан.

- Говорят, кони пригнаны отборные! Опять Кудайберды захватит самых лучших! - говорил он, не по-братски ревнуя и завидуя Кудайберды, сыну старшей матери, Кунке. - Не-ет, я не дам этому Кудайберды отобрать всех лучших! Я их сам отберу! И пригоню сюда. Уж я постараюсь, не просмотрю! - и с этими словами Такежан спешно ускакал в сторону Карашокы. С тех пор еще и не возвращался.

Абай же все эти дни рассказывал матерям и Габитхану обо всем, что увидел, услышал и пережил в Каркаралы. Иногда приходила послушать красавица Айгыз, токал отца.

Рассказал Абай и о состоявшемся примирении Кунанбая с Божеем, но о решении биев, по которому должен будет передан ребенок, он умолчал. Это было свыше его сил, Абай и сам не мог справиться со своей душевной болью. И ему не хотелось враз омрачать великую радость матерей, двух его самых любимых женщин на этом свете. Пусть отец, принимавший жестокие решения, сам предстанет перед ними и объявит свою злую волю. Как он это сделает, Абай не знал, но пусть вся сила гнева и возмущения падет на голову Кунанбая сразу на месте, в ту же минуту, а не будет ослаблена - горем и слезами заранее оповещенных матерей.

В день прибытия в Жидебай он предупредил Жумагула, чтобы тот не сообщал никому о передаче ребенка: «Пусть в этом ауле пока ничего не знают».

Через неделю пришла весть: «И Божей возвратился».

Накануне этого дня Кунанбай присылал в Жидебай расторопного Карабаса с наказами для хозяек Большого дома. Тот прямо с порога без промедления и изложил их:

- Мырза отдает салем, на днях он здесь будет, с ним приедет много народу. Он решил, что замирение с Божеем надо проводить тут, под шанраком Большого дома. Приедут и Божей, и Байсал, и другие. Еще передал, чтобы встретили, как подобает.

Эта весть не встревожила Улжан. Вместе с Айгыз они за два дня все подготовили. Развязав большие тюки, достали из хранения, разостлали и развесили по домам множество одеял, ковров и гобеленов. Тут были и дорогие узорчатые тускииз - настенные кошмы с праздничным орнаментом, и алаша, яркие шерстяные ковры без ворса, и многочисленные, разнообразные по шитью и стежке корпе - атласные и шелковые одеяла. Разукрасили дом Зере, гостиный двор, зимник Айгыз - ковры и одеяла сделали их неузнаваемыми. Для грядущего угощения гостей были нажарены горы баурсаков, размещенных в огромных глиняных чашах-астау, опалены и подкопчены бараньи тушки, размочен сушеный овечий сыр курт - и чего только еще, каких яств степных ни приготовили жены ага-султана к приему гостей. Вскрыли несколько курдюков, в которые было зашито отборное сливочное масло, чуть подсоленное, чудесное на вкус, золотисто-янтарного цвета.

И, по полной готовности, на следующий день гости нагрянули. Вместе с Кунанбаем одновременно прибыли Божей и его люди.

Когда Божей вошел в Большой дом, старая Зере встала с места, пошла ему навстречу. Подняла сухонькие руки, обняла его за голову, притянула и поцеловала в лицо. Заплакала и запричитала:

- Ой, карагым, солнышко мое ясное! Не остыл, не охладел к нам, не ожесточился ли, отдалившись от нас? Ты же всегда был мне за сына родного, а я разве не матерью была для тебя, Божей, айналайын?

- О, святая наша матерь!

- Матерь, старенькая наша! Живи долго! - растроганно восклицали Байдалы, Суюндик и другие, подходя и приветствуя ее.

Божей был искренне тронут. Обняв хрупкую Зере за плечи, осторожно прижимая ее к себе, подвел к тору и усадил, придерживая за руку. Потом присел рядом.

Установилось непродолжительное молчание, после чего Бо-жей поднял глаза и увидел сыновей Кунанбая. Абай сидел рядом с Зере, чуть пониже. Божей первым подозвал Абая, понюхал лоб, родительски обоняя запах его лица. Затем подозвал Оспана и Смагула, расцеловал мальчишек в щеки. Так Божей выражал перед старой Зере свои возвращенные родственные чувства.

Божей всегда с большим почтением относился к этому очагу, хозяйками которого были старая Зере и Улжан. Большой дом он считал не только домом Кунанбая, но и видел в нем общий родовой очаг, приветливый ко всем одинаково, безупречно добропорядочный, щедрый в отношении своих родичей.

После того как Божей и его люди расселись в комнате, в дом вошел Кунанбай со своими людьми. При нем были Каратай, Майбасар, Кулыншак и другие.

Абаю было неловко, тяжело смотреть на отца, сидевшего лицом к лицу с Божеем. Боясь выдать свои чувства, юноша опустил глаза, потупился. Воспользовавшись тем, что надо уступить место старшим, он отошел в сторону и незаметно для всех совсем вышел из дома.

И ни на этот вечер, ни на следующее утро он не заходил в комнату, где его отец разговаривал с людьми. Он посылал кого-нибудь к матери, чтобы она через него передала, как идут дела. И Улжан отвечала: Божей и Кунанбай неразговорчивы, в общении между собой сдержанны. Взаимно вежливы.

В день отъезда Божея было объявлено решение, к которому они пришли. И Абай услышал о том немыслимом, ужасном, о чем он узнал еще в Каркаралинске. Был назван ребенок Кунанбая, который отправится в дом Божея.

У себя, ничком на полу, лежала и в рыданиях билась Айгыз. Деловитый Карабас, забрав из материнских рук нарядно разодетую девочку, принес ее в Большой дом. Сверкая черными, яркими глазками, с беленьким чистым личиком, малышка Камшат, ничего не понимая, радостно лепетала, глядя на взрослых:

- Ата... ата! Ага... ага! - и тянулась ко всем маленькими пухлыми ручонками.

Не в силах видеть все это, Улжан вышла из дома. На своей постели лежала, скорчившись, и чуть слышно постанывала, всхлипывала старая Зере. Словно лютым мертвящим холодом повеяло на Абая от взрослых людей, и он, не желая быть вместе с ними, выбежал вон из дома.

Кунанбай, словно прицеливаясь, чтобы выстрелить, щурил свой глаз и направлял его на тех, что стояли с расстроенными, опечаленными лицами. Согласно решению третейского суда, его ребенок должен быть отдан в возмещение нанесенных убытков - и он забирал у Айгыз маленькую дочь и передавал ее в чужие руки. Весь вид его говорил, что он считает такую цену справедливой - и с угрозой смотрел на тех, кто мог быть с ним не согласен.

По-прежнему не понимавшая, что вокруг происходит что-то страшное, крошка Камшат все так же лепетала «Ата... Ага...», все так же тянулась ручонками к взрослым. Но когда один из них с решительным видом взял ее на руки и понес из дома, она что-то такое почувствовала, испугалась и залилась слезами, тоненьким голосом закричала:

- Апа!.. Апа-а-а!.. Аже!.. Аже! - призывая на помощь мать и свою любимую бабушку.

Охваченный безмерно нарастающим в сердце темным страхом, маленький ребенок вдруг пронзительно вскрикнул, словно наступил босой ножкой на горячий уголек.

И эти крики, и жалобные призывы малышки были долго слышны в тишине зимнего дня, пока Божей и его люди выезжали за пределы аула. Постепенно плач и крики ребенка затихли, - словно безнадежные призывы гибнущего в огне пожара или тонущего в воде быстротекущей широкой реки.