Путь Строителя 2

Глава 12

Некоторое время мы с Эдвином просто сидели на каком-то бревне и молча смотрели на гору мусора. Уж не знаю, о чем там думал этот старик, а вот я сидел и строил планы на завтра. Так, что там надо? Установить нижние поперечины, забраться на них и заняться верхними. Затем набить несколько временных ступеней и уже заняться площадкой, но там уже пойдет вполне буднично и без лишних проблем… Наверное.

— Ладно, — вздохнул я, когда молчание затянулось уже на неприличных полчаса. — Пойдем, покажу кое-что, — махнул рукой Эдвину и к моему удивлению, тот действительно пошел за мной без лишних вопросов.

Странный дед, вот уж действительно. Если ему любопытно, он просто идет и не возмущается. Но если в итоге я просто потрачу его время, он меня закидает навозом без каких-либо зазрений совести. Да, забавная привычка кидаться удобрениями, но на самом деле память Рея подсказывает, что старик делает это по доброте душевной. Практик его уровня может огреть так, что мало не покажется даже бывалому охотнику, потому Эдвин старается никого не бить, а решать вопросы дистанционно и с нанесением морального, а не физического вреда.

Шли молча, и молчание это было на удивление комфортным. Эдвин семенил рядом, сумка покачивалась на боку, клочковатая борода торчала во все стороны, и со стороны мы наверняка выглядели как внук, ведущий выжившего из ума дедушку на прогулку. Только внук грязный, в рваной рубахе и с лопатой на плече, а дедушка в хламиде, перемазанной чем-то подозрительно зелёным.

Впрочем, молчание продлилось ровно до первого огорода.

— Ты что творишь, дура безмозглая⁈ — взвился Эдвин так резко, что я едва не выронил лопату.

Старик подскочил к чужому забору и вцепился в штакетину костлявыми пальцами. По ту сторону ограды дородная тётка в подоткнутой юбке выдирала из грядки что-то зелёное и бросала за спину, формируя внушительную кучу ботвы.

— Ты ж ей корни рвёшь! — Эдвин замахал руками так яростно, что сумка хлопнула его по бедру и чуть не слетела с плеча. — Подрезать надо! Подрезать, а не выдирать! Или ты думаешь, что сорняк вырос просто так? Он почву держит, безголовая!

Тётка выпрямилась, упёрла кулаки в бока и набрала воздуха в грудь с такой основательностью, что на секунду показалось, будто она сейчас лопнет.

— А ну пошёл отсюда, козёл старый! — заорала она голосом, от которого куры на соседнем дворе прыснули врассыпную. — Я тридцать лет полю этот огород, а ты мне будешь указывать⁈ Ты в своих грядках порядок наведи, там одна крапива с лебедой!

— Крапива, дурища, это лекарственное растение! — Эдвин побагровел и ткнул в неё пальцем. — А у тебя руки как у медведя, только ломать и годишь! Вот сдохнет всё к осени, придёшь ко мне за отваром, а я не дам! Так и запомни, не дам!

— Да кому нужны помои-то твои! — тётка швырнула пучок ботвы в сторону забора, и пара листьев долетела до эдвиновской бороды. — Иди уже, пока я тебя граблями не огрела!

— Граблями⁈ Да ты ими пользоваться не умеешь, я видел, как ты ими машешь, рыбу и то аккуратнее потрошат!

Я остановился в нескольких шагах от эпицентра и терпеливо ждал, подпирая лопатой подбородок. Перебивать не имело смысла, да и не хотелось, потому что оба участника явно получали от процесса искреннее удовольствие. Эдвин размахивал руками и брызгал слюной, тётка топала ногой и грозилась граблями, голоса разносились на полдеревни, и кто-то в соседнем дворе даже выглянул из окна, оценил ситуацию и спокойно закрыл ставни обратно. Видимо, зрелище привычное.

Ругань стихла так же внезапно, как и началась. Эдвин фыркнул, отпустил штакетину и зашагал дальше, даже не оглянувшись. Тётка постояла ещё секунду, выдохнула, поправила юбку и вернулась к прополке с заметно посвежевшим лицом. Будто бы оба справили некую насущную потребность и теперь могут спокойно продолжать свои дела.

Догнал старика и пристроился рядом. Эдвин шагал бодро, борода топорщилась с удвоенной энергией, и даже сумка на боку покачивалась как-то веселее. Минутная перепалка подействовала на него лучше любого тонизирующего зелья, и я мысленно взял на заметку, что если когда-нибудь понадобится задобрить травника, достаточно подвести его к ближайшему огороду и подождать.

До дома добрались без дальнейших происшествий, если не считать того, что Эдвин дважды остановился, чтобы осмотреть чей-то куст у дороги, и оба раза неодобрительно покачал головой, но ругаться больше не стал. Видимо, лимит на одну прогулку уже исчерпан.

И что забавно, если изначально я вел его к себе домой, то под конец уже старик шел все время впереди. Видимо, знает, где Рей живет, что уже само по себе удивительно. Эдвин подошел к моему скромному жилищу и сразу скривился, будто зашёл в свинарник и пытается определить, где тут свинья, а где хозяин. Но морщины на лице сразу разгладились, стоило его взгляду упасть на корзину из лиственницы.

— О-о-о! — протянул он, и глаза его вспыхнули каким-то особым огоньком. Видел примерно такой же у плотника Ольда при виде чёрного бревна. — Это что такое?

Не дожидаясь ответа, старик подхватил корзину обеими руками и поднёс к лицу, едва не уткнувшись в неё носом. Пальцы побежали по прутьям, ощупывая каждый изгиб и каждое переплетение. Подёргал ручки, проверяя крепление, перевернул вверх дном, заглянул внутрь, снова перевернул и прижал к уху, будто пытаясь расслышать что-то, недоступное обычному слуху.

— Хм, плотоядная лиственница, — пробормотал Эдвин, проведя ногтем по одному из прутьев. — Давненько не встречал изделий из нее… Кто плёл?

— Ну, я. — пожал я плечами.

— Видно, — старик хмыкнул и ткнул пальцем в неровный стык на боковине. — Косолапый ты, как медведь. Вот тут затянул слишком сильно, а вот тут наоборот, разъехалось. Но материал хороший, этого не отнимешь, очень хороший даже. Жаль, испорчен кривыми ручонками.

Поставил корзину обратно, отряхнул руки и повернулся ко мне, прищурившись. Ладонь его как-то сама собой легла на сумку, и я отчётливо видел, как пальцы нащупывают содержимое, пытаясь найти подходящий снаряд.

— Это всё, что ты хотел мне показать?

— Вон, — устало кивнул в сторону огорода, если эти жалкие полтора метра утоптанной земли можно так назвать.

Эдвин проследил за моим взглядом, и сразу замер. Спина его окаменела, и секунды три он стоял совершенно неподвижно, как будто его самого воткнули в землю и забыли полить.

У дальнего края огорода, между кривым колышком и комком засохшей земли, торчал цветок. Кривой, накренившийся набок, с помятыми листьями и парой надломленных стебельков. Прикопан кое-как, земля вокруг корней едва присыпана и уже подсохла, а корневой ком торчал наружу с одной стороны, обнажая бледные тонкие отростки. Выглядело всё это примерно так, как если бы кто-то вырвал растение в последний момент, сунул подмышку, донёс до дома и воткнул в первый попавшийся клочок земли, особо не задумываясь над агротехникой.

Собственно, примерно так оно и было. Ну а что, в прошлой жизни огородом особо не увлекался, да и Рей тоже в этом не силен. И так сделал даже больше, чем должен был…

Я уже открыл рот, чтобы принять заслуженную благодарность, когда Эдвин нагнулся, зачерпнул горсть земли и с разворота запустил мне в лицо.

— Ты что, огрызок червивый, совсем охренел⁈ — зарычал старик, и рык этот прозвучал с такой Основой, что с крыши моего дома чуть не слетела солома. — Кто же так пересаживает⁈ Ты же корни мог повредить! И повредил, я отсюда вижу!

Земля попала в глаза и частично в рот, так что вместо достойного ответа я выплюнул кусочек глины и попытался проморгаться.

— Так пересади нормально, в чём проблема? — возмутился я, стряхивая грязь с лица.

Вторая горсть прилетела точнее первой и угодила прямо в лоб.

— Совсем дурак⁈ — Эдвин выпрямился и навис надо мной, хотя навис это громко сказано при его росте, скорее приподнялся на цыпочки и попытался навести ужас. — С каких пор солнечный гнубискус можно пересаживать два раза подряд, да ещё при убывающей луне⁈ Это же бараном надо быть, чтобы такого не знать!

— А я-то откуда знаю, что это солнечный…

— Не перебивай!!! — завопил Эдвин с таким напором, что с крыши сорвался воробей и улетел в закат. — Три года! Три года я напитывал семечку Основой! Каждую неделю приходил, каждую неделю поливал, удобрял, разговаривал с ним, а ты его выдрал как морковку и воткнул в эту… — он обвёл взглядом огород, — в эту помойку!

— Ну извини, что спас твой цветок, вместо того чтобы его вышкой придавить, — буркнул я, вытирая лицо рукавом.

Эдвин осёкся на полуслове, открыл рот, закрыл, снова открыл, и по лицу его пробежала короткая судорога, которая могла означать что угодно, от запоздалой благодарности до подготовки к третьему залпу. В итоге старик просто сжал губы в тонкую линию и подошёл к цветку, опустившись на колени с такой осторожностью, будто рядом лежал раненый.

Пальцы его коснулись стебля невесомо, почти нежно, и контраст с тем, как он секунду назад швырял в меня землю, был настолько разительным, что я невольно заткнулся и просто наблюдал. Старик ощупал каждый листок, осмотрел надломленные стебельки, потом осторожно разгрёб землю у основания и долго изучал корни, покачивая головой и бормоча что-то неразборчивое.

— Два корневых отростка оборваны, — произнёс он наконец голосом, которым обычно сообщают о тяжёлой болезни близкого родственника. — Центральный повреждён, но жив. Боковые ещё держатся, хотя вот этот уже подсыхает.

Поднялся, отряхнул колени и повернулся ко мне. Лицо его приобрело выражение суровой торжественности, и по всему было видно, что старик наслаждается каждой секундой перед вынесением приговора.

— Значит так, слушай сюда, недоумок. Цветок трогать нельзя, вообще ни при каких обстоятельствах. Он теперь будет расти здесь, вынужденно, минимум месяц, пока корни не укрепятся. Пересадить его в нормальное место получится не раньше новолуния, и то только если ты за это время не угробишь его окончательно. А я буду приходить и проверять, каждый день, можешь даже не сомневаться. И только попробуй подойти к нему хотя бы на метр! Я всё равно узнаю, цветок мне расскажет.

Честно говоря, первое, что пришло в голову при взгляде на этот капризный гнубискус, было связано с его потенциальным использованием в качестве уличного удобства. Но озвучивать подобные мысли в присутствии этого полоумного землемёта показалось решением неразумным. Так что я просто промолчал и проводил взглядом разъярённого старика, который уже ковылял прочь в сторону своей избы, бормоча на ходу что-то про дренаж, фазы луны и поколение безруких дегенератов.

За инструментом для обработки почвы пошёл, надо полагать. И за удобрениями… А значит скоро вернётся, и мой огород превратится в его личную вотчину, где мне, судя по всему, отведена почётная роль наблюдателя, которому запрещено приближаться к собственной грядке.

Ну и ладно, пусть ковыряется, я все равно тут ничего сажать не планировал. Главное, чтобы лепить черепицу не мешал, а его это явно интересует меньше всего.

А пока надо заняться делом. Хорговский инструмент на площадке лежит без присмотра, телега стоит там же, и оставлять всё это добро на ночь глядя совершенно не хочется. Здоровяк в ближайший день точно не придёт за своим имуществом, а я теперь уже не настолько доверяю деревенской честности, чтобы рассчитывать на неприкосновенность чужого инструмента.

Дошёл до площадки, собрал всё хорговское в телегу, впрягся и покатил к себе. Колесо привычно скрипело, телега подпрыгивала на каждой кочке, и к дому я добрался уже в сумерках, вспотевший, но довольный. Инструмент сложил под навес, рядом с черепицей, телегу загнал за дом, привязал к столбу для верности.

Посидел, подумал немного, чем бы таким заняться… В итоге сложил у крыльца охапку щепы и сухих обрезков, оставшихся от прежних строительных подвигов, и принялся разводить костёр. Огонь занялся неохотно, щепа отсырела, но после нескольких минут настойчивого раздувания пламя всё-таки окрепло и затрещало, разгоняя подступающие сумерки.

Сел рядом, вытянул ноги и уставился на огонь. Тело гудело после целого дня на стройке, но голова работала ясно, и мысли сами собой выстроились в привычную цепочку расчётов: черепица, кровля, сколько нужно и сколько есть.

Итак, что мы имеем? Под навесом лежит десяток пластинок с Основой, слепленных вчера ночью. Эти почти готовы, сохнут быстро, обжиг переживут без проблем, система прямым текстом пообещала укреплённую структуру и сниженный риск порчи.

Дальше в углу дома стоят тридцать штук из первой партии, ещё из тех ночей, когда я только учился формовать и мял глину в кровавые мозоли. Им уже дней десять-двенадцать, вроде как почти досохли, но не до конца, пара дней до полной готовности ещё нужна. И наконец сорок штук из последней большой ночной лепки, которым от силы неделя. Вот эти точно сырые, половина срока сушки не прошла.

Итого восемьдесят черепиц. Звучит внушительно, пока не начинаешь считать возможные потери. Десять штук с Основой обжиг переживут почти все. Тридцать старых, может, потеряют штук семь-восемь, процентов двадцать пять побьётся, это ещё терпимо. А вот сорок сырых при обжиге могут полечь наполовину, влага внутри при нагреве превращается в пар, пар рвёт глину изнутри, и вместо черепицы получаешь горку битых осколков и крошки.

Значит, в лучшем случае после обжига останется штук пятьдесят пять, ну а в худшем, сорок пять. На одну вышку нужно хотя бы шестьдесят, в зависимости от того, насколько аккуратно укладывать и сколько пойдёт на подрезку по краям ската, и это прямо самый минимум.

Получается впритык, и это при крайне оптимистичном раскладе. Может хватить, а может и нет, и рассчитывать на удачу при обжиге сырой глины не хочется.

Хотя, если подумать… А что, если при обжиге тоже вложить Основу? С формовкой сработало, с заливкой фундамента сработало, причём известковый раствор принял тепло охотнее, чем сырая глина. Обжиг — это ведь тоже часть созидательного процесса, превращение хрупкой заготовки в готовое изделие. Если направить Основу в огонь, или в саму черепицу через стенки печи, может и сырые заготовки переживут нагрев без разрушения? Пар-то из них никуда не денется, но если Основа укрепит структуру изнутри, глина сможет выдержать давление, не растрескавшись.

Теория звучит разумно, а проверить можно только на практике. Как, собственно, и всё остальное в этом мире.

Но даже с обжигом под Основой рассчитывать на полный успех глупо. Лучше перестраховаться и слепить ещё одну партию прямо сегодня ночью. Штук двадцать с вложением Основы, экономно, по минимальной дозировке, которую нащупал вчера. Они высохнут за сутки, к завтрашнему вечеру будут полностью готовы, и тогда можно обжигать всё разом, и свежие, и старые. Свежие с Основой выживут почти гарантированно, а старые пусть как повезёт, в любом случае общего количества должно хватить с запасом.

Для этого нужна глина, вода и тачка, чтобы всё это довезти за один-два рейса, а не бегать к реке полночи с охапками в руках, теряя половину по дороге. Тем более, Ольд обещал тачку к вечеру, но что-то я не наблюдаю ее у двери.

Поднялся, отряхнул штаны и оглянулся. Да уж, видимо, Ольд задержался, или подмастерья поленились тащить через всю деревню. Ну что ж, ноги пока ходят, а мастерская плотника не на другом конце света.

Зашагал знакомой дорогой, мимо чужих заборов и чужих огородов, в сторону мастерской. Там все еще горел свет, из-за забора доносился мерный стук и негромкое бормотание, и когда я заглянул через калитку, плотник обнаружился на корточках возле перевёрнутой тачки, сосредоточенно подгоняя что-то на оси.

— О, Рей! — Ольд поднял голову и вытер лоб предплечьем, оставив на коже полосу стружки. — Помню, помню, обещал. Но закончить не успел, уж извини. Тут понимаешь, какое дело…

Он перевернул тачку на колесо и похлопал по борту с таким видом, будто представлял публике породистого жеребца.

— Рессору из твоей лиственницы сделал, не удержался! — довольно заявил плотник, ткнув пальцем под кузов, где между осью и рамой виднелась изогнутая чёрная пластина. — Она же гнётся и не ломается, я такого материала давно уже не видал! Три раза проверял, думал, треснет, а она пружинит и обратно встаёт, красота же! Ну всё, буквально последние штрихи и готово. Ось подтяну и можешь забирать.

Присел на чурбак у забора и стал наблюдать, как Ольд возится с осью. Руки у плотника двигались уверенно и точно, видно, что он занимается этим всю свою сознательную жизнь и это дело ему по-настоящему нравится. Чем-то напоминает Хорга в лучшие моменты, когда здоровяк забывает про всё на свете и просто работает.

— Кстати, — полюбопытствовал я. — А ты с Хоргом-то поговорил?

— А чего с ним разговаривать? — Ольд хмыкнул, не отрываясь от работы. — Кейна встретил утром у ворот, он и рассказал. Мол, лиственницу парень сам завалил, при нём и при Вельте, непонятно только, почему не помер в процессе. — Плотник покачал головой. — Честно скажу, не поверил бы, если б Кейн не подтвердил. Но Кейн врать не станет, у него репутация дороже денег.

Вот и славно, вопрос закрыт.

— Готово! — Ольд выпрямился, крутанул колесо и удовлетворённо кивнул. — Принимай работу, заказчик! — и хлопнул меня по плечу с такой силой, что я чуть не слетел с чурбака.

Тачка выглядела заметно лучше, чем в прошлый раз. Колесо крутилось ровнее, ось не поскрипывала, и даже кузов получил новые борта, чуть выше прежних. Но главное, конечно, рессора. Чёрная изогнутая пластина под кузовом, вырезанная из лиственничной древесины, пружинила при нажатии и мягко возвращалась обратно. Простое, но остроумное решение, которое погасит тряску на кочках и убережёт груз от лишних ударов.

— А вёдра? — напомнил я.

— Да вон стоят, — Ольд махнул в сторону мастерской. — Забирай, две штуки, как договаривались.

Вёдра оказались деревянные, крепкие, стянутые ивовыми обручами. Не новые, но целые и без щелей. Для воды и глины подойдут как нельзя лучше.

Загрузил вёдра в тачку, попрощался с Ольдом и покатил обратно. Колесо на лиственничной рессоре действительно шло мягче, кочки не отдавались в ручки привычными ударами, и вёдра в кузове не подпрыгивали, а покачивались плавно. Мелочь, казалось бы, но после хорговской телеги, от которой зубы стучат от каждого камешка, разница ощутимая.

Добрался до дома, выгрузил вёдра и отошёл на пару шагов. Положил ладонь на борт тачки и сосредоточился.

[Анализ предмета… ]

[Анализ завершён]

[Объект: Тачка (одноколёсная, деревянная)]

[Материал: сосна (кузов, рама, ручки), железо (обод колеса, ось), плотоядная лиственница (рессорная пластина)]

[Качество изготовления: хорошее]

[Вместимость Основы: низкая (рессорная пластина — средняя)]

[Особенности: рессорная пластина из плотоядной лиственницы обладает повышенной упругостью и устойчивостью к деформации. Общая конструкция собрана добротно, соединения подогнаны плотно.]

[Примечание: отдельные элементы конструкции выполнены из недостаточно просушенной древесины. Рекомендуется дополнительная обработка для повышения долговечности.]

[Основа: 12/15 → 11/15]

Добротно, хоть и не идеально. Древесина кое-где сыровата, Ольд явно торопился закончить и пустил в дело не до конца просушенные доски. Но для моих целей более чем достаточно, а главное, запас прочности тут десятикратный. Ну а рессора из лиственницы отдельно порадовала, средняя вместимость на фоне общей низкой это как найти золотой самородок в куче щебня. Может, со временем попробую вложить в неё Основу целенаправленно, поэкспериментирую, но это потом, сейчас есть задачи поважнее.

Подхватил тачку за ручки, бросил в кузов оба ведра и лопату, и зашагал к дыре в частоколе. Речной берег встретил вечерней прохладой и тихим плеском воды о камни. Глиняный обрыв темнел в сумерках, только приходи и бери. Вонзил лопату в обрыв и начал рубить, отваливая увесистые куски прямо в кузов тачки. Глина ложилась плотно, жирная, тяжёлая, и тачка заполнилась за считанные минуты. Следом зачерпнул оба ведра из реки, установил их спереди и сзади от глиняной кучи и покатил обратно.

Рессора оправдала себя на первой же кочке. Гружёная тачка перекатилась через корень, торчавший поперёк тропы, и вёдра даже почти не расплескались. На хорговской телеге с таким грузом половина воды осталась бы на дороге, а здесь ни капли мимо. Ольд знает своё дело, этого не отнимешь.

Между делом заглянул в интерфейс, проверить, как обстоят дела с прогрессом.

[Путь Созидания I: 1 % → 7 %]

[Путь Разрушения I: 9 % → 11 %]

[Основа: 11/15]

Семь процентов по Созиданию за два дня работы на второй вышке, и это притом, что один из этих дней я строил в одиночку, без Хорга, без помощи. Ну… неплохо, наверное, хотя и далеко от тех умопомрачительных скачков, которые давала нулевая ступень.

Все-таки первая ступень требует в разы больше усилий на каждый процент, но на самом деле ощущается это только в цифрах системы. В остальном же я стал чувствовать себя не в пример лучше, начал больше спать, вкуснее питаться и вообще, жизнь как будто бы налаживается.

По Разрушению ещё скромнее, два процента за колку камней и рубку жердей. Видимо, мелкая разрушительная работа на первой ступени ценится совсем копеечно, и для серьёзного продвижения нужны задачи посерьёзнее. Контролируемый снос вышки дал восемь процентов за минуту, а тут за целый день ковыряния в два раза меньше. Но расстраиваться рано, впереди ещё две вышки для сноса и две для постройки, так что проценты наберутся, просто медленнее, чем хотелось бы. Да и теперь меня не жмут сроки, так что могу двигаться по своему пути более обдуманно и рамеренно.

Вывалил глину в яму у навеса, вылил следом воду из одного ведра и полез месить. Ноги привычно утонули в холодной жиже, и знакомое ощущение вязкой массы под ступнями вернулось мгновенно, как будто и не прекращалось. Давить, поворачивать, давить, чувствуя, как комки расползаются под весом и превращаются в однородную кашу.

Только на этот раз я не стал ждать, пока закончу замес, прежде чем подключать Основу. В прошлый раз пожалел, что не попробовал вложить тепло на этом этапе, и ошибку решил не повторять. Направил Основу вниз, через ноги, в месиво под ступнями, и сразу почувствовал разницу. Глина откликнулась, пусть неохотно, пусть слабо, но тепло не просто растеклось по поверхности, а начало медленно просачиваться вглубь, и масса под ногами стала податливее. Комки разминались легче, зернистость уходила быстрее, и вся масса приобретала нужную консистенцию заметно раньше, чем в прошлые разы.

[Основа: 11/15 → 10/15]

Единичка ушла на замес, но глина от этого стала ощутимо лучше. Однороднее, пластичнее, и пальцы ног чувствовали, что посторонних включений почти не осталось. В прошлый раз месил минут сорок, прежде чем система соизволила подтвердить готовность, а сейчас хватило двадцати с небольшим. Может, дело не только в Основе, может я просто научился лучше чувствовать материал, но результат налицо, и спорить с ним незачем.

Вылез из ямы, обтёр ноги о траву и потянулся за формочкой. Ночь только начинается, глины полная яма, костёр горит, и впереди двадцать черепиц, которые к утру лягут под навес, а к завтрашнему вечеру будут готовы к обжигу. Ну а если пальцы выдержат и глины хватит, может и больше двадцати получится, рекорды ведь для того и существуют, чтобы их бить.

Процесс лепки уже давно отработан до автоматизма, руки помнят каждое движение без участия головы. Набить глину в формочку, разровнять, срезать излишки скребком, подхватить лопаткой, перенести на бревно, прижать по профилю, подождать пару секунд и снять готовую заготовку. Замес с Основой дал свои плоды, глина получилась заметно податливее обычной, ложилась в форму ровнее и не липла к пальцам так отчаянно, как раньше. Консистенция близка к идеалу, и каждая новая пластинка выходила чуть лучше предыдущей.

Первая, вторая, третья… На пятой нащупал ритм вложения Основы, тепло из пальцев уходило в глину тонкой ровной струйкой, едва ощутимой, но достаточной, чтобы заготовка начинала твердеть прямо в руках. Десятая, пятнадцатая, двадцатая… Пальцы двигались сами, голова отключилась от процесса и уплыла куда-то далеко, туда, где нет ни счёта, ни усталости. Глаза закрылись в какой-то момент, и я даже не заметил когда. Остались только руки, глина и мерный ток Основы, который циркулировал по кругу: из груди в пальцы, из пальцев через глину и обратно в грудь, чуть ослабевая на каждом витке, но не прерываясь.

Состояние напоминало медитативный сон, в котором тело работает, а сознание отдыхает где-то рядом, наблюдая со стороны и не вмешиваясь. Похожее ощущение ловил при плетении корзины, но тогда оно длилось минуты, а сейчас растянулось настолько, что границы между черепицами стёрлись, и весь процесс превратился в один непрерывный поток, без начала и конца.

Но в какой-то момент за спиной послышался чей-то кашель.

Поток рассыпался мгновенно, как стеклянная ваза об пол. Тепло в пальцах дёрнулось и погасло, глина в руках стала просто глиной, и я открыл глаза, обнаружив перед собой ровный ряд черепиц, которых было определённо больше, чем я рассчитывал слепить за ночь.

Обернулся на звук и увидел Эдвина в двух шагах, сжимающего в одной руке мелкие грабельки, а в другой глиняный горшочек с какой-то странной жижей. За поясом торчала тряпица, из кармана хламиды выглядывал моток бечёвки, и весь его вид говорил о том, что старик пришёл заниматься цветком и ничем иным. Но лицо его выражало совсем не огородное настроение. Глаза были широко раскрыты, грабельки подрагивали в руке, а рот приоткрылся так, будто Эдвин собирался что-то произнести, но забыл, что именно.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Потом старик медленно опустил грабельки на землю, подошёл к навесу и взял в руки ближайшую черепицу. Повертел, ощупал пальцами поверхность, поскрёб ногтем край. Поднёс к уху, как давеча корзину, и замер, прислушиваясь к чему-то, чего я расслышать не мог. Положил обратно и повернулся ко мне, и выражение его лица изменилось настолько, что мне стало не по себе. Не злость и не привычное ворчливое недовольство. Что-то совсем другое, чему я не мог подобрать названия.

— Это что же ты, падлёныш мелкий, тут делаешь? — голос Эдвина прозвучал тихо, почти шёпотом, и от этого шёпота по спине пробежал холодок. Орущий Эдвин привычен и безопасен, а вот тихий Эдвин это нечто новое и пугающее. — Ты что, получается, настоящий созидатель?

Слово прозвучало так, будто старик произносил его впервые за очень долгое время. С каким-то странным привкусом, не то чтобы благоговения, скорее оторопи, будто вышел утром за навозом и обнаружил во дворе дракона.

— А что такого? — пожал я плечами, стряхивая с пальцев остатки глины. — Ну может и созидатель. Что, никогда созидателей не видел, что ли?

Эдвин смотрел на меня долго, не моргая, и что-то в его взгляде постепенно менялось, становилось глубже и серьёзнее. Потом он окинул взглядом черепицы под навесом, мои перемазанные глиной руки, и снова уставился мне в лицо.

— Ну видел, вообще… — произнёс старик наконец, и голос его прозвучал глухо и задумчиво. — Но в последний раз это было лет девяносто назад.