Путь Строителя 2

Глава 8

Проснулся резко, и не сразу понял, что тот сон про избиение старостой городских недостроителей — это всего лишь сон. Эх, жаль, я бы подольше посмотрел на это…

Стоит отметить, что не ощущаю никакого мутного полусна, никакого мучительного расставания с подушкой, просто раз — и глаза открылись, а тело уже готово встать и куда-то бежать. Например, помогать старосте в избиении…

Но в любом случае, непривычное ощущение для организма, который двое суток работал на износ и спал от силы часов шесть за всё это время.

Сел на лежанке, прислушался к себе. Мышцы ноют, но не так, как вчера, когда каждое движение отзывалось острой болью от пяток до затылка. Сейчас скорее лёгкая тянущая усталость, с которой вполне можно жить и работать. Голова ясная, руки не трясутся, и даже спина, которая утром грозилась расколоться пополам, сейчас лишь слегка напоминала о себе при повороте.

Вот что значит первая ступень, улучшенная регенерация и совместимость с телом носителя. Это не просто строчки в системном уведомлении, а вполне ощутимый результат, который начал проявляться даже после нескольких часов сна. Раньше после такой нагрузки я бы едва шевелился как минимум до следующего вечера, а сейчас чувствую себя так, будто отдохнул полноценную ночь. Не, может не идеально, но терпимо, а при нормальном восьмичасовом сне организм, наверное, восстановился бы полностью.

Когда-нибудь обязательно проверю эту теорию на практике, но пока роскошь высыпаться остаётся за пределами моих возможностей. Дел столько, что я бы и трёхметровой лиственнице позавидовал, она хотя бы могла стоять на месте и никуда не бегать. Впрочем, она теперь вообще ничего не может, и это не может не радовать.

[Основа: 15/15]

Полная, под завязку, и греет изнутри так ровно и уверенно, что хочется встать и побежать строить что-нибудь прямо сейчас. Но сначала надо поесть, потому что Основа Основой, а желудок живёт по собственным законам, и законы эти весьма категоричны.

Так, а который вообще час? Судя по свету из окна, послеобеденное время, солнце стоит высоко, но уже клонится к западу. Выходит, проспал часов пять-шесть, и до заката остаётся ещё достаточно, чтобы переделать кучу дел. Если, конечно, выстроить хоть какой-то план, а не метаться как угорелый из одного конца деревни в другой.

Сел поудобнее, упёрся спиной в стену и принялся загибать пальцы. Во-первых, поесть нормально, по-человечески, не копчёную рыбу с ладони на бегу, а горячее, за столом, как цивилизованный член общества.

Деньги есть, если посчитать остатки от рыбной торговли на ярмарке, хорговские пять медяков на обед минус один на утреннюю булку, да плюс шесть за корзину Кейну, набирается медяков двадцать. По местным меркам вполне приличная сумма для подростка, хотя хотелось бы накопить на собственный топор.

Но хорговский пока при мне, гуляю с ним по деревне и лесу, а здоровяк даже не заикнулся. Впрочем, он всё равно спит, ему не до заикания. Значит, покупка подождёт, а нормальный обед организму нужнее любого инструмента, тем более после трансформации, когда тело перестраивается и его надо чем-то подпитать.

Во-вторых, верши, которые стоят в реке со вчерашнего вечера. Рыба там наверняка есть, и будет обидно потерять улов из-за лени или забывчивости. Вытащить, забрать добычу, насадить свежую приманку, закоптить что получится. Копчёная рыба — это не только еда, но и товар, который расходится на ярмарке быстро.

В-третьих, лес и всё, что в нём осталось после утреннего побоища. Материал ценный, особенно лиственничная древесина с её прочностью, пластичностью и устойчивостью к гниению. Оставлять такое добро без присмотра опасно, кто-нибудь из собирателей обязательно набредёт и присвоит, а мне потом доказывай, что это я ронял деревья и рисковал жизнью, а не случайный мужик с топором.

Телеги нет, и это проблема. Хорговская где-то у самого Хорга, а таскать брёвна и ветки на собственном горбу через полкилометра леса занятие для людей с куда большей мускулатурой. Тачку бы какую-нибудь, одноколёсную, с ней по лесным тропам куда проще, чем с двухколёсной телегой. Но тачка это к плотникам, а плотники за свою работу денег попросят, и колесо нужно, и ось, и ручки, короче, целый проект, на который сейчас нет ни средств, ни времени.

Ладно, будем работать с тем что есть, а есть у нас две руки, одна спина и пятнадцать единиц Основы, так что как-нибудь да справимся.

Поднялся, натянул на тело свое тряпье, прихватил топор… Деньги в карман, лопату на плечо и вперёд, в большой мир, полный горячей еды и приключений.

Трактир в деревне был один, стоял на центральной площади и представлял собой приземистое бревенчатое здание с низкой дверью, над которой покачивалась облезлая вывеска с чем-то, что когда-то изображало кружку пива, а теперь напоминало скорее перевёрнутый горшок. Память Рея подсказывала, что заведение называется «Котёл» или «Котелок», точнее выудить не удалось, а может оно и вовсе никак не называлось, просто все знали, где тут наливают.

Толкнул дверь и шагнул внутрь, и в тот же момент разговоры за столами стихли, будто кто-то разом убавил громкость. Десяток голов повернулись в мою сторону, и на лицах отразилась примерно одинаковая смесь удивления и настороженности. Оборванный подросток с топором на плече в заведении, где самому младшему посетителю лет тридцать, зрелище не самое привычное.

Проигнорировал взгляды и подошёл к стойке. За ней стояла крепкая женщина средних лет с засученными рукавами и румяным от печного жара лицом. Она окинула меня взглядом с ног до головы, задержавшись на ободранных руках и грязных штанах, и выражение её лица красноречиво объяснило, как именно она относится к появлению подобных личностей в своём заведении.

— Поесть бы, — коротко бросил я, не дожидаясь, пока она озвучит свои мысли.

Женщина не ответила, только кивком подозвала мужа из-за занавески, отделявшей зал от кухни. Появился хозяин, невысокий, жилистый мужик с прокопчённым лицом и цепким взглядом торговца, привыкшего оценивать платёжеспособность клиента за полсекунды. Оценил, и результат его явно не впечатлил.

— Рей, а ну давай отсюда, — он мотнул головой в сторону двери. — Нечего тебе тут делать.

Молча выложил на стойку три медяка. Монеты звякнули о дерево, и хозяин замолчал на полуслове, уставившись на них так, будто ожидал увидеть что угодно, но только не деньги.

— Откуда? — подозрительно прищурился он.

— Заработал, — пожал я плечами. — Что есть горячего?

Хозяин помолчал, покатал одну монету между пальцами, проверяя подлинность, и наконец буркнул:

— Похлёбка мясная с хлебом, три медяка.

Похлёбку принесли в глиняной миске, из которой поднимался густой мутноватый пар. Устроился за единственным свободным столом в углу, подальше от любопытных глаз, и зачерпнул первую ложку. Бульон жирный, наваристый, с кусками чего-то, что когда-то было мясом, а теперь превратилось в волокнистые жёсткие ошмётки. Попадалась и кожа, жилы, и пару раз хрустнуло на зубах нечто подозрительно хрящевое. Повар из хозяйки, мягко говоря, посредственный, да и мясо явно не первой свежести.

Но мне было плевать, потому что горячая еда после трёх суток копчёной рыбы и сухого хлеба — это уже совсем другой уровень существования. Желудок принял похлёбку с такой благодарностью, что по телу разлилось тепло, почти как от Основы, только честнее и проще. Хлеб оказался вчерашний, подсохший, но зато ржаной, плотный, и в бульоне размокал как раз до нужного состояния.

— Квас есть? — окликнул хозяйку, когда та проходила мимо.

— Медяк, — бросила она через плечо.

— Давай.

Квас оказался холодным, тёмным, ядрёным и настолько хорошим, что я на секунду замер с кружкой у губ, не веря собственным рецепторам. Кислый, с хлебным послевкусием, с лёгкой газированностью, и после первого глотка захотелось немедленно заказать ещё литр. Вот с копчёной рыбой такой квас залетел бы на ура, и мысль эта зацепилась и осталась: трактир, копчёная рыба, квас, совместный бизнес. Тут ведь явно нет ничего подобного в меню, а спрос будет, достаточно посмотреть, как посетители разрывают зубами сушёное мясо и запивают его кислым пивом.

Доел похлёбку, подобрал хлебом остатки со дна миски и откинулся на спинку лавки. Четыре медяка за обед с квасом, дороговато для деревенского трактира, но брюхо сыто, голова работает, и можно наконец думать не о еде, а о деле. Хотя со временем надо будет разобраться, почему так дорого. Либо продукты здесь и правда недешёвые, либо хозяин накинул за моё сомнительное прошлое, мол, раз уж пустил воришку за стол, пусть хотя бы переплатит.

Ловил на себе взгляды от тех или иных посетителей, но никто не подходил и не заговаривал. Сидел один за столиком, хотя за всеми остальными расположились группами, по трое-четверо, и негромко переговаривались, то и дело поглядывая в мою сторону. Репутация Рея в действии: мальчишка-воришка, подмастерье алкоголика, в трактире с монетами неизвестного происхождения. Ну-ну, думайте что хотите, а я пока допью квас и пойду зарабатывать следующую порцию этих самых монет.

Дверь скрипнула, и разговоры за столами стихли повторно, только теперь куда резче. В проёме возник Хорг, заполнив его целиком и заслонив дневной свет широченными плечами. Постоял секунду, привыкая к полумраку, потом шагнул внутрь и двинулся к стойке своей обычной тяжёлой походкой.

Я замер с кружкой у губ. Здоровяк меня не заметил, а может и заметил, но не подал виду. Подошёл к стойке, упёрся ладонями в потемневшее дерево и буркнул:

— Похлёбки. И кваса.

Хозяин кивнул, полез за миской, и тут его лицо расплылось в улыбке, от которой у меня непроизвольно сжались кулаки. Знаю я такие улыбки, видел их в прошлой жизни на лицах барменов и продавцов алкоголя, когда в магазин заходил постоянный клиент.

— Хорг, дружище! — хозяин наклонился к стойке и понизил голос, хотя в тишине трактира каждое слово звучало как колокол. — Тут такое дело, мне настойку завезли, знатную, из города. Слышал, ты вышку достроил, задаток получил, а? О тебе вся деревня только и говорит, какую чудную башню нам поставил!

Из-под прилавка появилась глиняная бутылочка, приземистая и пузатая, запечатанная тряпицей. Хозяин выставил её на стойку и подвинул к Хоргу, словно невзначай, как бы между прочим.

— Ну что, попробуешь? Специально для тебя берёг, честное слово. Грех же не отпраздновать такое!

— Задаток не получил, но… — Хорг уставился на бутылочку, и я увидел, как у него дёрнулся кадык. Взгляд остекленел, пальцы на стойке чуть разжались, и рука здоровяка потянулась к глиняному боку…

— Кхм! — я кашлянул громко, на весь зал, так что пара посетителей за соседним столом вздрогнула. Хорг обернулся, увидел меня, и его рука замерла на полпути. — Нам завтра вторую вышку ставить, так что сам свою сивуху пей!

Вырвалось, и тут ничего не скажешь. Не планировал, не обдумывал, просто увидел, как этот мерзавец за стойкой давит на единственное слабое место Хорга, и слова полетели сами. Молчать в таких ситуациях не умею, не научился за две жизни.

Тишина в трактире загустела до осязаемости. Хозяин медленно выпрямился и повернулся ко мне, и в его глазах полыхнуло такое бешенство, что температура воздуха между нами, казалось, подскочила на пару градусов.

— Ах ты мелкий ублюдок, — прошипел он сквозь зубы. — А ну пшёл вон отсюда! Будет мне ещё щенок указывать, кому что пить!

Он вышел из-за стойки, грузно и угрожающе, и двинулся ко мне. Мужик покрупнее меня раза в два, руки привыкли к тяжёлой работе, и по его лицу читалось совершенно искреннее намерение вышвырнуть оборванца за порог, а лучше через окно.

— Я ещё не доел, — откинулся на спинку лавки и скрестил руки на груди. — Или возвращай деньги, или никуда не пойду.

— Да я тебя, падлу мелкую… — он протянул руку, чтобы схватить за шиворот, но дотянуться не успел. Между нами возникла ладонь Хорга, широкая как лопата, и перехватила хозяйское запястье так спокойно и крепко, будто закрыла задвижку.

— Верни мальцу деньги, и он уйдёт, — произнёс Хорг ровным голосом, без угрозы и без нажима, просто констатируя факт. — А я от настойки откажусь. Правда ведь, завтра работать.

Хорг не воин и далеко не охотник, практиком его тоже не назовёшь. Но в его словах есть вес, который измеряется не духовными ступенями, а кулаками размером с голову ребёнка и репутацией человека, который однажды в одиночку перевернул гружёную телегу, застрявшую поперёк дороги. Или не перевернул, но деревенские рассказывают именно так, а опровергать никто не торопится.

Хозяин побагровел, дёрнул руку, но Хорг не отпустил. Пару секунд они стояли молча, глядя друг другу в глаза, и этот безмолвный разговор закончился ровно так, как и должен был. Хозяин резко выдернул запястье, залез свободной рукой в карман передника и швырнул в меня горсть медяков. Три монеты полетели веером, две упали на стол, третья звякнула о край и покатилась по полу, закрутилась и улеглась под лавку у стены.

— А теперь проваливай, — прорычал он, тыча пальцем в дверь.

Забрал два медяка со стола, сунул в карман и остался сидеть, глядя на хозяина совершенно спокойно.

— Третий медяк.

В груди разлилось тепло, знакомое и опасное. Кулаки сжались сами собой, и Основа загудела в унисон с нарастающей злостью, будто Путь Разрушения требовал встать и разнести тут всё, от стойки до потолочных балок. Но нельзя, головой понимаю, что нельзя, и так позволил себе лишнего, а точнее позволил Рею, потому что именно его импульсивность сейчас бурлила где-то на границе между мной и прежним хозяином этого тела.

Хорг нагнулся, поднял монету из-под лавки, сунул мне в ладонь и молча кивнул в сторону выхода. Кивок был недвусмысленный, и спорить с ним я не стал.

Поднялся, прихватил топор и лопату, и направился к двери, чувствуя спиной десяток пристальных взглядов. У порога обернулся и посмотрел на хозяина, который уже убирал бутылочку обратно под стойку. Лицо его я запомнил накрепко, как и то, что этот человек пытается споить мастера только ради того, чтобы заработать лишнюю монету. Когда-нибудь это знание обязательно пригодится, а пока достаточно того, что Хорг заказал квас и похлёбку, а не настойку.

Вышел на улицу и зашагал в сторону реки. Да уж, врагов наживать на ровном месте у нас получается куда лучше, чем друзей. Ну а деваться некуда, привык жить по совести, и переучиваться в новом теле не собираюсь. Трактирщик запомнит, Рея и без того не жалуют, а теперь ещё и заведение потерял, куда можно было зайти поесть горячего.

Хотя, положа руку на сердце, похлёбка того не стоила. Кожа в супе, дорого, да ещё и отношение хуже некуда, но переживём. Рыбу через трактир продавать тоже не выйдет, это теперь очевидно. Ну и плевать, на ярмарке сам распродам, времени много не надо. Или с Хоргом съедим, тоже приятно.

Подхватил лопату поудобнее, поправил топор на плече и свернул к знакомой тропе, ведущей вниз к берегу. Накопал червей в размякшей земле у забора, насадил на прутки и побрёл к реке, привычно ёжась от предвкушения ледяной воды.

Верши стояли на месте, никто не тронул. Забрался по пояс, стиснул зубы от холода и вытащил первую ловушку. Щучка, граммов на семьсот, бойкая и злая, забилась в руках, пытаясь цапнуть за палец. Следом посыпалась мелочь, плотва, пара окуньков с ладонь, и ещё одна щучка, поменьше первой, но тоже вполне товарного размера. Ожидал повторения сомика, но нет, видимо прошлый раз был исключением, место щучье и всё тут. Хотя кто ж эту рыбу разберёт, сегодня щука, завтра налим, послезавтра может и осётр заглянет, если вежливо попросить.

Во второй верше обнаружилась россыпь мелочи, караси и окуньки, штук двенадцать, ни одного крупнее ладони. Негусто, зато мелкими порциями употреблять удобно, просаливаются быстрее и коптятся равномернее. Кстати, соль заканчивается, надо докупить, бюджет теперь позволяет.

Насадил свежих червей на прутки-приманки, установил верши обратно, подправив положение, чтобы входное отверстие смотрело точнее по течению. Нанизал улов на прут через жабры, завязал покрепче и выбрался на берег, стуча зубами.

Вот только по дороге обратно глаз случайно зацепился за знакомую фигуру. Паренёк моего возраста, коренастый, с широким обветренным лицом, стоял на тропинке метрах в тридцати и старательно ковырялся в кустах, будто искал там что-то необычайно важное. При этом его взгляд, который секунду назад определённо был направлен на меня, торопливо метнулся в сторону.

Опять этот Грит… А ведь в прошлый раз я приметил кго еще на ярмарке, когда торговал копчёной рыбой. Тогда он точно так же стоял поодаль и изображал интерес к пучкам щавеля на прилавке у бабки Нирсы, а на самом деле следил за каждым моим движением.

Один раз случайность, два раза совпадение, но когда один и тот же человек из окружения Тобаса попадается на глаза в совершенно разных местах и каждый раз делает вид, что занят чем-то другим, это уже закономерность. Тобас приставил наблюдателя, и ничего удивительного в этом нет, сынок старосты не из тех, кто забывает обиды. Красная рожа, когда он дёргал ограждение вышки и не мог сдвинуть ни на миллиметр, до сих пор стоит перед глазами, и у самого Тобаса наверняка тоже.

Но и нападать на Грита с топором повода нет. Парень стоит на тропе, формально занимается своими делами, и даже если он по уши в грязных делишках своего хозяина, доказательств у меня ровно ноль. Ладно, про топор шутка, конечно. В качестве оружия я бы лучше лопату использовал, но это сути не меняет. Тем более, что может быть я просто выдумываю и на самом деле Грит просто хочет научиться ловить и готовить рыбу, а я себе намыслил страшных козней.

Так что просто прошёл мимо, кивнул ему по-деревенски, но по его растерянной реакции стало окончательно ясно, что следить за людьми у Грита получается примерно так же, как у Хорга танцевать.

Дома первым делом занялся рыбой. Правда, в этот раз вместо заточенной палки и неудобного топора у меня появился новый инструмент. По дороге с берега прихватил пару речных камней подходящей формы, с острыми краями и удобными выемками под пальцы. Дома обколол их друг о друга, скалывая лишнее мелкими точными ударами, пока не получилось нечто среднее между ножом и скребком. Край тонкий, острый, вполне пригодный для того, чтобы вскрыть рыбье брюхо и выскрести внутренности.

Примитивно, конечно, и в прошлой жизни за такой инструмент мне бы пожали руку разве что на уроке истории. Но здесь и сейчас каменный нож оказался на удивление удобным, куда лучше палки, которой я потрошил карасей в первые дни. Рыба вскрывалась ровно, чешуя снималась без лишних усилий, и через полчаса весь улов был выпотрошен, и щедро натер остатками соли.

Накрыл засоленную рыбу лопухом, придавил камнем и оставил просаливаться. Часа два-три хватит, а потом в коптилку, и к ночи будет готова. Пока же время терять нельзя, солнце клонится к западу и до темноты надо успеть в лес.

Поляна встретила тишиной и запахом свежей смолы от упавших сосен. Завал из трёх стволов лежал на месте, придавив останки лиственницы, и в дневном свете картина выглядела ещё внушительнее, чем утром. Сосны переплелись кронами, образовав непроходимую решетку из ветвей и хвои, а из-под этого хаоса торчал мертвый и неподвижный чёрный ствол.

Скинул лопату у края поляны, перехватил топор и приступил к расчистке. Первым делом принялся обрубать сосновые ветви, которые мешали подобраться к лиственнице. Работа монотонная, но с полной Основой шла на удивление легко, топор входил в древесину уверенно, ветви отлетали после двух-трёх ударов, и вскоре вокруг мёртвого ствола образовалось достаточно пространства, чтобы развернуться.

Лиственничные ветви оказались совсем другим делом… Даже мёртвые, они сохраняли невероятную гибкость и прочность, не ломались, а пружинили под топором, и отрубить каждую стоило куда больше усилий, чем сосновую. Зато материал великолепный, каждый прут блестел чёрным лаком, гнулся в дугу без малейшего хруста и при этом держал форму.

Тонкие ветки связывал в охапки, перевязывая теми же ветками. Толстые складывал отдельно, из них можно наплести не только корзин, но и чего-нибудь посерьёзнее. Работал поступательно, от верхушки к основанию, обрубая всё что обрубается. Охапка за охапкой, рейс за рейсом, от поляны до дома и обратно.

Носить на себе через лес оказалось даже чуть паршивее, чем ожидалось. Охапка лиственничных прутьев весит немного, но объёмная и цепляется за каждый куст и каждую низкую ветку. Сосновые ветки еще легче, но колючие и неудобные. К четвёртому рейсу плечи горели, руки покрылись свежими царапинами поверх старых, а ноги начали заплетаться на знакомых корнях. К шестому перестал считать ходки и просто двигался на автомате, вперёд-назад, вперёд-назад, как заведённый механизм.

К наступлению темноты на поляне остался голый лиственничный ствол с торчащими обрубками толстых ветвей, три ободранные сосны и нетронутое лиственное дерево. Вся мелочь перекочевала ко мне домой, где уже высилась приличная куча чёрных прутьев и ворох сосновых веток, которые пойдут на растопку.

[Основа: 12/15]

Три единицы потратил на особо упрямые ветви и на ускорение пары рейсов, когда ноги совсем отказывались слушаться. Негусто, зато материал спасён, и завтра останется только разобраться со стволом.

А ствол — это уже отдельная песня. Система не зря отметила повышенную прочность лиственничной древесины, потому что даже мёртвая, она рубилась тяжелее любой сосны. Но попробовать в любом случае стоило.

Разметил ствол, прикидывая, где древесина ровнее и без сучков, а где ветвистые узлы и наросты. Трёхметровый участок от низа до первого крупного разветвления выглядел идеально, ровный, гладкий, без единого изъяна. Такое бревно грех резать на куски, оно целиком пойдёт на что-нибудь серьёзное, когда придумаю, на что именно. А вот остальное, от разветвления до верхушки, можно рассечь на куски поменьше.

[Основа: 12/15 → 8/15]

Четыре единицы вложил в серию ударов, и тёмная древесина нехотя разделилась на три ровных отрезка. Каждый удар отзывался глухим, плотным звуком, не таким, как по обычному дереву, а тяжёлым и коротким, будто по камню. Лезвие входило неглубоко, и без Основы пришлось бы рубить до утра.

Ну а дальше начался отдельный аттракцион. Попытался приподнять трёхметровый ствол и понял, что он весит раза в три-четыре больше, чем сосновое бревно того же размера. Ноги вдавились в мягкую лесную подстилку, спина затрещала, а ствол лишь чуть-чуть приподнялся с одного конца и тут же шлёпнулся обратно.

[Основа: 8/15 → 5/15]

Три единицы ушли на то, чтобы сдвинуть эту чёрную дубину с места и начать волочить по земле, упираясь ногами в корни и камни. Ствол полз за мной неохотно, цеплялся за каждую кочку и каждый пенёк, оставляя за собой глубокую борозду в лесной подстилке.

Темнело куда быстрее, чем хотелось бы. Солнце давно скрылось за кронами, лес наполнился сумеречными тенями и незнакомыми звуками, от которых волосы на загривке шевелились сами собой. Где-то далеко ухнула сова, ближе хрустнула ветка под чьей-то лапой, и каждый такой звук прибавлял скорости моим ногам.

Ствол бросил у дороги, вернулся за отрезками, перетащил два из трёх за один заход, навалив на плечи и зажав подмышками. Третий потребовал отдельного рейса, и обратный путь к поляне в полной темноте, ориентируясь только по памяти и по едва различимым просветам между деревьями, оказался одним из самых неприятных переживаний за последние дни. Лес ночью живёт совсем другой жизнью, и в этой жизни мне отведена роль не хозяина, а скорее закуски.

[Основа: 5/15 → 2/15]

Последние единицы ушли на финальный рывок с трёхметровым стволом, который я тащил волоком по дороге, уже почти не чувствуя рук и ног. Тело двигалось на одном упрямстве, Основа помогала поддерживать хотя бы минимальный темп, а голова отключилась от всего, кроме одной мысли: дотащить и не сдохнуть.

Ворота деревни уже закрывались, когда я выскочил с бревном за спиной и охапкой лиственничных обрубков подмышкой. Стражник на вышке, наверняка ещё помнивший утреннюю историю с корзиной, при виде этого зрелища молча приоткрыл рот, но ничего не произнёс. Видимо, уже привык к тому, что подросток с хорговским топором таскает из леса всякую дичь, и перестал удивляться. А рот открыл тоже по привычке, наверное.

Протиснулся в закрывающуюся створку, волоча за собой бревно, которое застряло в проёме и чуть не снесло петлю. Стражник выругался, навалился на створку, бревно проскочило, и ворота захлопнулись за моей спиной с тяжёлым гулким стуком.

Дотащил всё до дома, свалил в кучу у стены и сел прямо на землю, привалившись спиной к стене. Ноги не держали, руки тряслись, по лицу стекал пот, смешанный с сосновой смолой и лиственничным соком. Зато весь материал при мне, от последнего прутика до трёхметрового ствола, и никакой случайный лесоруб уже не доберётся.

[Основа: 2/15]

Маловато, но за ночь восстановится, тем более на первой ступени. А сейчас надо встать, развести огонь под коптилкой и повесить просоленную рыбу, пока она не пересолилась. Потом можно рухнуть и спать, потому что завтра вторая вышка, а это значит, что снова придётся рано вставать, тащить, строить и терпеть.

Впрочем, рухнуть и спать это лишь планы на отдалённое будущее, а прямо сейчас организм подростка, подкреплённый горячей похлёбкой и первой ступенью, чувствовал себя вполне работоспособным. Усталость никуда не делась, ноги по-прежнему гудели, а руки отказывались сжиматься в кулак без боли в суставах, но голова работала ясно, и в этой голове уже копошились планы на ночь.

Начать стоило бы с черепицы, потому что её нужно много, гораздо больше, чем я успел заготовить за предыдущие ночи. Хоргу сарай уже нечем крыть, потому что вся старая черепица ушла на первую вышку, а впереди ещё три, и на каждую нужно штук по тридцать-сорок плиток как минимум, а то и больше. Сохнуть им ещё недели две, а значит каждая вылепленная сегодня штука приближает момент, когда можно будет крыть вторую вышку без экстренного потрошения чужих крыш.

Но для начала нужен огонь… Огниво осталось у Хорга, своего нет, а чтобы разводить костёр трением палочек я пока не настолько отчаялся. Зато на площади перед домом старосты горит факел, и горит он там каждую ночь, освещая крыльцо и пару метров вокруг. Зря он, что ли, горит?

Прихватил пучок сухой бересты, пару палок посуше, и побежал на площадь. Деревня уже давно спала, и только изредка можно было услышать какие-то шорохи за заборами и приглушенные голоса за закрытыми ставнями. Факел на крыльце старостиного дома потрескивал и плевался искрами, бросая рыжие отблески на бревенчатую стену. Поднёс намотанную на палку бересту к пламени, дождался, когда займётся, прикрыл ладонью от ветра и припустил обратно, стараясь не растерять драгоценный огонёк по дороге.

Добежал, раздул пламя, подсунул под коптилку заготовленную растопку из сосновых веток и мелкой щепы. Огонь занялся быстро, дрова были сухие, и через пару минут под перевёрнутой лопатой, которая служила поддоном для ольховых веток, уже набирался жар. Рыба уже висит внутри, так что просто подождал, пока из-под крышки коптилки пойдет первый дым.

Проверил лопату на ощупь, приложив ладонь к месту крепления черенка. Металл теплый, но не горячий, значит жар распределяется правильно и ольховые ветки тлеют, а не горят. Если перегреется, рыба не закоптится, а сварится в дыму, и вкус будет совершенно не тот, да и лопату лучше не пережигать, всё-таки ценный инструмент.

Вот, кстати, казалось бы, просто копченая рыба. В моем мире люди научились коптить неизвестно когда, это один из древнейших способов консервации. Тут тоже все умеют это делать, вот только получается так себе, вкус совсем не тот. Тогда как моя коптилка позволяет готовить продукты при правильных температурах, с правильным количеством дыма, а потому и вкус получается вне конкуренции.

Посмотрел на идиотскую конструкцию, понюхал ароматный дымок… Вроде нормально, так что можно оставить на пару часов и заняться другими делами.

А дел еще предостаточно… Пока коптится рыба, грех не прогуляться по чужим стройплощадкам и не посмотреть, что там осталось интересного. Гвозди, скобы, обрезки, в строительном мусоре всегда найдётся что-нибудь полезное, если не полениться поковыряться.

Площадка Бьёрна встретила тишиной и темнотой, рабочие давно ушли. Подобрался к куче мусора у забора, присел на корточки и принялся перебирать обломки при лунном свете. Работа не самая приятная, но и не самая сложная, главное не напороться на ржавый гвоздь в темноте, а то объяснять Хоргу, почему у подмастерья загноилась рука, будет затруднительно.

Улов оказался скромным: пять гвоздей, из которых три более-менее ровные, а два придётся долго выпрямлять. Пара скоб, гнутых до полной непригодности, но железо есть железо, при большом желании и кривую скобу можно пустить в дело. Ничего выдающегося, но для начала сойдёт, а железный запас лишним не бывает.

Зато кое-что другое привлекло внимание куда больше, чем ржавые гвозди. Штабель брёвен у площадки заметно усох. Из двенадцати, что я видел утром, осталось от силы шесть-семь, и стопка досок тоже поредела. Значит, староста всё-таки разобрался с распределением, и Бьёрну пришлось поделиться. Куда делась вторая половина, к нам или к городским, в темноте не определишь, но сам факт грел душу не хуже костра.

Двинулся дальше, к площадке Ренхольда на западном участке. И замер на подходе, потому что площадка вовсе не пустовала, хотя время давно перевалило за полночь. Два подмастерья городского подрядчика копошились при свете чадящего факела, и по их согнутым спинам и судорожным движениям лопат было понятно, что занимаются они этим отнюдь не по доброй воле.

Они разбирали собственную конструкцию, которую ставили с такой городской уверенностью. Столбы, которые утром стояли в своих смехотворных ямах глубиной в локоть, теперь лежали рядком на земле, а подмастерья яростно углубляли ямы, сопя и переругиваясь вполголоса. Одна яма уже была выкопана до нормальной глубины, вторая на подходе, а к двум оставшимся ещё даже не приступили.

Разнос им устроили знатный, это очевидно. Староста не из тех, кто повышает голос, но одного его тяжёлого взгляда из-под кустистых бровей хватает, чтобы взрослые мужики начали копать ямы среди ночи. Жаль, не видел этого лично, зрелище наверняка стоило потраченного времени. Ренхольд, небось, руки за спину заложил, бровь свою городскую поднял, а потом её же и опустил, когда староста объяснил ему разницу между халтурой и работой.

Забавно будет, если на этот раз они заглубятся нормально, но не подложат камни и не обожгут концы… Но ничего, пусть сначала возведут постройку, а я уже потом посмотрю, как там у них процесс.

Копаться в мусоре при свидетелях не стал, развернулся и тихо ушёл обратной дорогой. Подмастерья меня не заметили, слишком заняты были попытками угодить своему явно разгневанному начальству, и мешать им в этом благородном деле совершенно не хотелось.

Вернулся домой, проверил коптилку. Рыба потемнела, начала покрываться золотистой корочкой и пахла так, что желудок проснулся и потребовал немедленной дегустации. Снял одного окунька, надломил у хвоста и попробовал. Мясо плотное, солоноватое, с глубоким дымным вкусом, просолилось именно так, как надо. Доел окунька за минуту, облизал пальцы и с трудом удержался от того, чтобы снять ещё одного. Нет, остальное на продажу и на завтра, а обжорство никогда ни к чему хорошему не приводило.

Пока рыба доходит, пора бы заняться черепицей. Но для глины нужно сбегать на берег, а для этого нужна тара, второй раз так замазывать рубаху глиной уже как-то не хочется. В прошлый раз относительно удобно таскал в ведре и на телеге, но ведро хорговское, телега тоже, а бегать к реке и обратно с горстью глины в руках занятие для совсем уж отчаянных. Впрочем, я как раз вполне к таким отношусь…

Так что схватил лопату и направился к знакомой дыре в частоколе. Речной берег в лунном свете выглядел мирно и даже красиво, если не думать о том, какая ледяная вода скрывается под серебристой поверхностью. Добрался до глиняного обрыва, вогнал лопату в пласт и принялся ковырять. Накопал сколько мог унести, сгрёб охапку влажных комьев и потащил обратно, прижимая к груди. Половина осыпалась по дороге, руки перемазались по локоть, а принесённого хватило бы от силы на три-четыре черепицы.

Нет, так дело не пойдёт, на каждый рейс уходит минут двадцать, а приношу с гулькин нос. Тачка решила бы проблему, но тачки нет. А вот корзина решила бы даже лучше тачки, ведь корзину можно нести на спине, а руки останутся свободными для лопаты и топора. Дома лежит целая куча лиственничных прутьев, пальцы помнят плетение с сегодняшнего утра, и корзина из лиственницы не размокнет от мокрой глины, потому что система прямым текстом указала на устойчивость материала к влаге. Так что черепица подождёт, а корзина для переноски нужна прямо сейчас.

Вернулся домой, выбрал из кучи подходящие прутья. Шесть толстых для каркаса, отобранных по длине и толщине, и несколько десятков тонких для оплётки. На этот раз корзина нужна не маленькая и аккуратная, как та, что продал Кейну, а большая, рабочая, с широким дном и крепкими стенками, чтобы выдерживала вес мокрой глины и не развалилась от тряски при ходьбе.

Воткнул направляющие в землю кружком, пошире, чем в прошлый раз, и взялся за тонкий прут. Наружу, внутрь, наружу, внутрь, пальцы вошли в ритм, и работа пошла быстро, чёрные прутья ложились плотно и ровно, без щелей и зазоров.

[Основа: 4/15]

За время работы в лесу и беготни по деревне подкопилось немного, и пальцы ощущали знакомое тепло на кончиках. Привычное ощущение, которое в последние дни стало почти фоновым, как шум крови в ушах. Пятый ряд, шестой, седьмой, корзина росла на глазах, и с каждым рядом тепло в пальцах становилось отчётливее.

[Основа: 4/15 → 5/15]

Единичка набежала где-то на восьмом ряду, и при её появлении по лицу расплылась улыбка, которую я даже не пытался сдержать. Потому что вспомнил кое-что важное, то, о чём думал ещё утром на поляне, когда анализировал корзину и увидел строчку про вместимость Основы. Тогда решил, что обязательно попробую, и вот он, идеальный момент.

Сосредоточился и выпустил тепло из груди, направив его не в замах и не в рывок, а вниз, к рукам, к самым кончикам пальцев, туда, где они касались чёрного лакированного прута. Закололо, не больно, а скорее щекотно, будто по коже побежали мелкие искры, и в следующий момент я увидел, как от подушечек пальцев к пруту потёк едва заметный свет. Не яркий, не слепящий, а мягкий, тёплый, золотистый, различимый только в ночной темноте и только если смотреть в упор.

Прут в руках словно ожил, стал податливее, лёг в оплётку так точно и плотно, будто сам знал, куда ему нужно. Следующий ряд пошёл ещё ровнее, пальцы двигались увереннее, и каждый виток сопровождался тем же мерным золотистым свечением, перетекающим от кожи к древесине.

[Основа: 5/15 → 4/15]

Единичка ушла на три ряда оплётки, но результат ощущался буквально пальцами, даже смотреть не надо. Там, где прутья получили порцию Основы, стенка корзины стала плотнее, жёстче, и при нажатии не прогибалась, а пружинила так уверенно, будто была не плетёной, а цельной. Обычные ряды тоже крепкие, лиственничная древесина сама по себе прочная, но разница между напитанным и обычным рядом чувствовалась пальцами безошибочно.

Не стал останавливаться на достигнутом, а то очень уж интересно, что в итоге выйдет. Основа восстанавливалась от работы, медленно, по крупицам, но восстанавливалась, и каждую восстановленную единичку я тут же направлял обратно в прутья.

Получился замкнутый поток: созидание кормит Основу, Основа течёт в изделие, изделие становится лучше, система оценивает качество выше, Основа восстанавливается чуть быстрее. Круг замкнулся, и мне оставалось лишь поддерживать его, не прерывая ритм и не отвлекаясь на посторонние мысли. Причем что забавно, в моем развитии эти самые круги встречаются регулярно. То же самое вполне можно сказать и про работу Созидания и Разрушения, они тоже дополняют друг друга.

[Основа: 4/15 → 5/15 → 4/15 → 5/15]

Циклы пошли ровнее, Основа колебалась между четвёркой и пятёркой, не проседая ниже и не накапливаясь выше, потому что каждую лишнюю каплю я немедленно вкладывал в очередной виток. Пальцы двигались сами, голова отключилась от подсчётов и расчётов, и осталось только ощущение потока, непрерывного, мерного, тёплого, проходящего через грудь, через руки, через кончики пальцев в чёрную лакированную древесину.

Потерял счёт рядам, потерял счёт времени. Луна переползла через половину неба, тени от забора сместились и легли по-другому, а я всё плёл, ряд за рядом, виток за витком, и золотистые искры на кончиках пальцев давно перестали казаться чем-то необычным. Стали частью процесса, такой же естественной, как движение рук и шорох прутьев.

Очнулся, когда пальцы сомкнулись на пустоте и оказалось, что плести больше нечего. Корзина стояла передо мной на земле, готовая, с загнутым верхним краем и двумя ручками из скрученных толстых прутьев. Большая, глубокая, с широким устойчивым дном и стенками, которые при нажатии отзывались глухим упругим звуком, совсем не таким, как у первой корзины. Первая была хорошей, а эта ощущалась другой, плотнее, цельнее, будто каждый прут сросся с соседним и стенка превратилась в единый монолит.

[Путь Созидания I: 0 % → 1 %]

[Основа: 3/15]

Да уж, всего процент… Но теперь мне торопиться некуда, так что можно только порадоваться прогрессу. Ну и три единицы Основы тоже негусто, и анализировать корзину сейчас значило бы потратить ещё одну, а при двойке в запасе это уже рискованно. Любопытство, конечно, грызло изнутри, хотелось увидеть, что система скажет про изделие, напитанное Основой во время создания, но здравый смысл говорил подождать. Утром Основа восстановится, тогда и посмотрим. А пока достаточно того, что корзина даже по ощущениям явно отличается от предыдущей, и отличается в лучшую сторону.

Поднялся, размял затёкшие ноги и огляделся. Небо на востоке из чёрного превратилось в тёмно-синее, а значит до рассвета осталось часа полтора, может два. Коптилка давно прогорела, рыба остывала под крышкой, и запах копчёного мяса висел над двором густым, почти осязаемым облаком.

Жаль, не срослось сегодня с черепицей, конечно, но все равно доволен тем, как прошла ночь. Сегодня я не просто научился чему-то новому, а приобрел без сомнений самый главный навык. Ну и корзину сделал, причем даже пока не представляю, насколько хорошо у меня это получилось. Кажется, что по хорговской классификации как минимум «сойдет».