Пьесы для художественной самодеятельности. Выпуск II

Н а д я К а л е б о ш и н а.

Л е о н и д Р у ч ь е в.

С е р б о в а А н н а Г е о р г и е в н а.

М а л о з е м о в.

А д а м о в А р т е м и й Н и к о л а е в и ч.

К р у т о в А н д р е й С т е п а н о в и ч.

Я к о р е в а.

Ш е в л я к о в В а с и л и й С е р г е е в и ч.

П а в л и к Б о г а т ы р е в.

Х р а б р е ц о в.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Заводоуправление. Отдел главного механика завода. В окна светит добрый июньский день.

Обстановка комнаты: чертежные столы, стулья, шкафы, телефон. Две двери: справа — входная, в глубине — дверь с табличкой: «Главный механик А. Н. Адамов».

Работают за своими столами конструкторы отдела М а л о з е м о в, Р у ч ь е в и А н н а Г е о р г и е в н а. Для них привычно, не отрываясь от занятий, перебрасываться фразами, острить, напевать.

Л е о н и д (чертит, напевая тихонько).

А н н а Г е о р г и е в н а. Очень жалобно. Просто за сердце хватает.

Л е о н и д. Да? Вот я и говорю… (Напевает.)

М а л о з е м о в. Между прочим, судя по некоторым данным, сегодня у нас суббота. Н-да-с!

Л е о н и д. Действительно, суббота! Смотрите-ка, узнал, товарищ, проник в тайну бытия! Как он только сумел это сделать, не понимаю?

А н н а Г е о р г и е в н а (включаясь в игру). Не знаю. Не представляю себе. Интуиция, очевидно.

Л е о н и д. Нечеловеческие способности у этого Малоземова! Сразу, с маху определить: «сегодня у нас суббота»… Колдун! Шаман! Фармацевт!

М а л о з е м о в. Внимание! Повторяю! Мы в преддверии выходного дня… Ваши планы на завтра, Анна Георгиевна?

А н н а Г е о р г и е в н а. Не думала еще, Игорек. Чем-нибудь займусь. Нечитаные журналы лежат, по хозяйству кое-что надо сделать…

М а л о з е м о в. Так, ясно… Потерянный для общества человек. Твои планы, Леня? Стоп, стоп, стоп… Тут есть зернышко! Неплохая штука! Помозгуем!

А н н а Г е о р г и е в н а. О чем вы, Игорь?

Л е о н и д. Тс-сс! Конструктора Малоземова осенила идея!

М а л о з е м о в (торопливо). Братцы, умоляю, не обращайтесь ко мне! Меня нет, я умер! (Энергично работает арифмометром.)

Л е о н и д (после паузы). Н-да, суббота, короткий день. Ах, скорее бы он уже кончился!

А н н а Г е о р г и е в н а. Устали?

Л е о н и д. Нетерпение! Жду! Ведь освобожусь пораньше не я один, еще кое-кто… А это значит, что мне будет уделено больше времени и больше… ну и так далее и так далее…

А н н а Г е о р г и е в н а (тихо). Насколько мне известно, вас в этом смысле как будто не очень обижают…

Л е о н и д. Не ропщу! Напротив! Но… «л’аппети виен ан манжан» — аппетит приходит во время еды… Не знаю, как у некоторых…

А н н а Г е о р г и е в н а (крайне смущенная). Ладно, довольно! Мы мешаем Игорю работать.

Л е о н и д. Ну вот еще… (Громко.) Игорь, мы тебе мешаем? Он и не слышит вовсе.

А н н а Г е о р г и е в н а. Все равно, займитесь делом. (Уткнулась в бумаги. Слышно торопливое щелкание малоземовского арифмометра.)

Л е о н и д (перелистав одну из своих папок, встает, кладет ее в шкаф; на обратном пути останавливается у стула Малоземова). Все крутишь? Крути, верти, Гаврила!.. Ну-ка, давай цифры, быстро!

М а л о з е м о в. Сто девяносто семь возвести в куб, результат споловинить, умножить на двадцать три.

Л е о н и д. Ясно. Один момент! (Производя в уме вычисления, бормочет.) Сто девяносто семь на сто девяносто семь — тридцать восемь тысяч восемьсот девять… На сто девяносто семь! Гм… гм… гм… Так: куб — семь миллионов шестьсот сорок пять тысяч триста семьдесят три. Половиним! Есть… Три миллиона восемьсот двадцать две тысячи шестьсот восемьдесят шесть и пять десятых… На двадцать три! (Закрыл глаза. Пауза. Громко.) Записывай! Одиннадцать миллионов четыреста шестьдесят восемь тысяч ноль пятьдесят девять и пять десятых!

М а л о з е м о в (записав, продолжает вертеть ручку арифмометра. Кричит). Верно! Одиннадцать миллионов четыреста шестьдесят восемь тысяч ноль пятьдесят девять и пять десятых! Ф-фу, руку отмотал… Ты дьявол, Ленька! Нет, честное слово, ты гениален!

Л е о н и д. Заткнись! Работай, бездельник!

Я к о р е в а (появляясь на пороге). Привет, народы!

Л е о н и д. А-аа… Нянюшке советского спорта!

Я к о р е в а. А что, именно нянюшка! С вами забот — полон рот! (Пожимая руки, покровительственно.) Ну, как вы тут поживаете, товарищи? Все в порядке — настроение, самочувствие?

А н н а Г е о р г и е в н а. Спасибо, Антонина Павловна, не жалуемся.

Л е о н и д. Товарищ заведующая… То есть, виноват, товарищ директор стадиона! Рапортуем: настроение бодрое, самочувствие бодрое, выполнение плана…

Я к о р е в а. Все зубоскалишь, Леонид Петрович? Ты лучше к олимпиаде как следует готовься, не за горами дело. (Присаживаясь.) На минутку зашла. Интересуюсь: когда и куда наш чемпион отдыхать собирается ехать? Путевочку надо добыть. Куда тебе? Хочешь — на Южный берег Крыма, хочешь — на Кавказ: в Гагры, в Сочи…

Из кабинета Адамова три звонка.

А н н а Г е о р г и е в н а. Игорь, вас Артемий Николаевич зовет! Игорь!

М а л о з е м о в (отрываясь от работы). Что? Меня? (Звонки.) Адам зовет… (Взглянул на часы.) Точен, дракон: ровно пятнадцать тридцать. (Отобрав чертежи, проходит в кабинет Адамова.)

Я к о р е в а. Как же решаешь, Леонид Петрович, а?

Л е о н и д. Крым… Южный берег… А много в завкоме путевок в Крым?

Я к о р е в а. Много ли, мало — для тебя добьюсь. Один поедешь или парочку путевок хлопотать? Нажму! Что смутился… Ты, дорогой товарищ, раз навсегда запомни: и помышлять нечего куда-нибудь из наших краев. Лучше нигде не будет. Значит, с путевками все ясно, так?

Л е о н и д (усмехаясь). Ясно. Грубый подкуп, да еще при свидетелях.

Я к о р е в а. Что — подкуп, какой подкуп? Леня Ручьев — звезда спорта, наша слава, наша гордость! Весь завод это понимает. Давай заказывай — куда, когда…

Л е о н и д. Большое спасибо, Антонина Павловна. Но если все так мило складывается, вопрос о поездке мне надо согласовать кое с кем…

Я к о р е в а. Ладно! Согласовывай! Только особенно не тяни. (Уходит.)

М а л о з е м о в (выходя из кабинета Адамова). Ну, братцы, Артемий Николаевич сегодня — само благодушие! Отец родной! Кому что надо — идите, не откажет.

А н н а Г е о р г и е в н а. Мне полцарства нужно.

М а л о з е м о в. Даст.

Л е о н и д. А побольше? У меня глаза завидущие.

М а л о з е м о в. Отвалит! Мне во всяком случае совершенно твердо обещал в конце месяца отгул за переработку отдать.

А н н а Г е о р г и е в н а. О-оо, даже до таких щедрот дошло дело?!

Стук в дверь. На пороге появляется Н а д я.

Н а д я. Здравствуйте! Извините, пожалуйста, может быть, я помешала…

М а л о з е м о в. Извиним ее или нет? Как, товарищи?

Л е о н и д. Извиним.

Н а д я. Я из цеха холодной штамповки, сверловщица.

М а л о з е м о в. Очень приятно.

Н а д я. Я о серьезном деле поговорить с вами хочу…

М а л о з е м о в. Еще более приятно.

А н н а Г е о р г и е в н а. Игорь!.. Садитесь, девушка.

Н а д я (садясь, Малоземову). Вы всегда такой… (Постучала себя пальцем по лбу.) или это вы только со мной так разговариваете?

Л е о н и д прыснул.

М а л о з е м о в (сконфуженно). Резко, девушка, резко! Я ведь шутил.

Н а д я (сердито). А я не для шуток сюда пришла, я уже предупредила! (Помолчав, Анне Георгиевне.) Вот вы — отдел главного механика — придумали защитное приспособление у штампа. А у нас в цехе прессовщики вашим устройством почти совсем не пользуются.

А н н а Г е о р г и е в н а. То есть как не пользуются? А что смотрит мастер, начальник цеха?

Н а д я. Ну эти корят, ругаются, но все равно — пренебрегают рабочие.

М а л о з е м о в. Что за нелепость — «пренебрегают»… Разве не понимают, чем это может кончиться?

На реплике Малоземова в дверях кабинета появляется собравшийся уходить А д а м о в. Незамеченный останавливается, слушает разговор.

Н а д я. Понимать-то понимают, но… как бы вам сказать… Невыгодна ваша придумка рабочим. При штамповке, при подвижке листа каждый раз включай и выключай устройство, включай и выключай… Много времени теряется в течение дня, бьет по выработке. Вот взяли и плюнули: рискуют! А несчастье в любой момент может произойти. Знаете, с какой силой падает пуансон.

Л е о н и д. Ты тут при чем? Ты ведь на сверлильном станке работаешь?

Н а д я. А я ни при чем. Просто рядом стою и вижу. Глаза у меня есть.

М а л о з е м о в (Леониду). Мое устройство! Я его проектировал, когда ты в командировке был. (Наде.) Ничего иного не придумаешь: какое-то время приходится терять; с опасностью надо считаться!

Н а д я. А рабочие не считаются.

М а л о з е м о в. За это жучить надо! Наказывать! Где у вас дисциплина? А еще цех коммунистического труда называется.

Н а д я (возмущенно). Вот то-то и есть, что коммунистического… Чего ради рабочий из-за вас должен снижать выработку, плестись в хвосте, позориться да еще терять в зарплате? Вы должны постараться, вы обязаны…

А д а м о в (выступая вперед). Тихо, тихо!.. «Обязаны»?!. Отдел главного механика имеет свои задачи, девушка! Среди прочих и эта канитель — техника безопасности. Среди прочих — понятно? И не шуми. (Малоземову.) Дай-ка схему устройства! И пожалуйте все ко мне!.. Ч-черт, только соберешься куда-нибудь, всегда задержат! (Уходит в кабинет.)

М а л о з е м о в поспешно отыскивает в шкафу нужную папку. Пошел к Адамову. За ним — А н н а Г е о р г и е в н а, Л е о н и д, Н а д я.

Л е о н и д (у дверей, Наде). Ты зачем?

Н а д я. Так всех же!

Л е о н и д. А ты что-нибудь понимаешь в этом? (Перед самым носом Нади закрыл дверь.)

Н а д я (в дверь). Ваш Игорь много понимает, да! Сотворил!.. (Растерянно.) Мне что же, здесь оставаться или уходить? (Ответа нет. Тихонечко приоткрывает дверь, заглядывает. Дверь резко захлопывается.)

Н а д я (испуганно отпрянув). Подумаешь!.. Тоже мне секретное совещание… Наломали дров, а теперь шу-шу-шу, шу-шу-шу — лазейку ищут!.. А вот и не уйду. Сяду и буду ждать. Должны сказать, что предполагают сделать. (Усаживается за стол.)

Пауза.

Телефонный звонок.

Н а д я (неприязненно глядя на дверь кабинета). Пожалуйста, зовут. Поговорить хотят.

Звонки.

(В сторону телефона.) Чего звонить, чего звонить? Только бы от дела отвлечь!

Звонки.

Ну что ты скажешь, не дают людям работать!

Звонки.

(Решительно снимая трубку.) Алло! Да! Нет Ручьева!.. И Малоземова нет!.. И Анны Георгиевны нет!.. У главного механика сидят!.. Ну, кто, кто… Из цеха человек, девушка одна… Иду, товарищ тренер! Иду, иду! (Кладет трубку на стол. Не подымаясь с места, шлепает у мембраны ладонями, имитируя звуки удаляющихся человеческих шагов. Пауза. Такими же шлепками изображает возвращение человека. Берет трубку.) Алло, товарищ Храбрецов! Не может… Никто не может… Серьезный вопрос у них, через час звоните!.. Знаю. Сделали они для пресса защитное устройство, а оно ни к черту. Вот и обсуждают — почему, отчего… (Быстро.) Нет, нет, не звоните главному! Ага, злющий-презлющий. На меня как заорет: «Не отрывайте от важных дел!» — и еще кое-чего добавил. Вам, наверно, больше добавит…

Из кабинета, продолжая разговор, выходят А н н а Г е о р г и е в н а, М а л о з е м о в, А д а м о в и Л е о н и д. Н а д я бросает трубку, вскакивает.

А н н а Г е о р г и е в н а (Малоземову). От факта не уйти: слишком велика потеря времени, накладно рабочему.

А д а м о в (Леониду). Стало быть, поработаешь, возьмешься? В твоей мысли есть резон.

Л е о н и д. Могу. Если Игорь не возражает. Тем более, я скоро буду свободен.

А д а м о в. Не возражает. На тебя возложу задание. Выправлять надо казус, товарищи, выправлять. Неровен час… (Наде.) Вот… Леонид Ручьев на это дело сядет! Конструктор Ручьев. Отличная голова! Совершенно новый, оригинальный подход к решению задачи выдвинул.

Л е о н и д. Я ничего не утверждаю, это только первая мысль… Но, по-моему, «да ист дэр хунд бэграбэн».

А д а м о в. Ищи, найдешь. Уверен. (Почти с отцовской нежностью.) Смотрю я на тебя и думаю: откуда ты такой взялся? Невероятно одарен, как бес одарен!

Л е о н и д. О, да, — вундеркинд! Удивляюсь, почему туш не звучит все время… Игорь, включи радио!

А д а м о в (ласково треплет его по плечу). Значит, решили: за тобой буду числить работу. Свяжись с руководством цеха, пусть оформят заявку… (Наде.) Он такой, он сделает. Талантище! (Ко всем.) Я ушел к директору. (Исчезает за дверью.)

Л е о н и д (после паузы). Ты на меня в обиде, Игорь, я не должен был вмешиваться?

А н н а Г е о р г и е в н а. У вас на редкость все блистательно получается! Мы работаем, работаем, а вы вот так, походя, — поглядел, прищурился…

Л е о н и д. Гений! Феномен! (Обнимая Малоземова.) Не хмурься, дружба: ведь это дело! (Меняя тему разговора, вдруг кричит.) Братцы, она! Будь я проклят, она! (Подскочил к Наде, быстро.) Ты та девушка, что после областных соревнований с победой меня поздравляла, — говори!

Н а д я (смущенно). Узнали? Верно, это я — Надя Калебошина.

А н н а Г е о р г и е в н а (Леониду). Однако вы ее не забыли…

Л е о н и д. Тут забудешь, как же: такое дикое поздравление.

Н а д я. Почему дикое? Ведь это же правда: когда вы на стадионе, стихи вспоминаются!

А н н а Г е о р г и е в н а (улыбаясь). Именно эти? «Его глаза сияют. Лик ужасен. Движенья быстры. Он прекрасен. Он весь, как божия гроза!»

Н а д я. Именно эти! Конечно, «как божия гроза» не совсем подходящее сравнение.

Л е о н и д. Только-то! А в остальном?

Н а д я. В остальном? В остальном, по-моему, все верно. Ну, что, что за хохот, что особенного я сказала?

Громко и протяжно звучит заводской гудок.

Ой, гудок. Конец дня! Ладно, хватит вам… До свидания! (Леониду) Значит, займетесь нашим делом, да? Я буду наведываться. (Убегает.)

А н н а Г е о р г и е в н а (продолжая смеяться). Милая, чудная девчоночка! Замечательная!

М а л о з е м о в (он хотя и сердит, но тоже не может сдержать смех). Да, простодушие — ехать некуда.

Повторяется заводской гудок.

Кончаем, кончаем, не кричи! (Убирая свой стол.) Вы не идете? Впрочем, и так надоели вы мне за целый день. (Встал, взял свой портфель.) Общий поклон! (Уходит.)

Л е о н и д (после паузы). Похоже, и нам пора! (Собираясь, напевает.)

А н н а Г е о р г и е в н а (вздохнув). Да, «непокорные»… Ах, если бы так было на самом деле! К сожалению, женщины глупы.

Л е о н и д (неожиданно повернувшись, мягким движением берет ее руки). Женщины — замечательные создания! Изумительные создания! Что может быть на свете прекраснее женщины? (Прижал ее к себе.)

А н н а Г е о р г и е в н а. Леня… Ленечка! Леня, милый, не надо! Тут же люди кругом, Леня! Ну не надо, я прошу… (Поцелуй прерывает ее речь.)

В дверях появляется Н а д я. Увидев происходящее, застывает на пороге.

А н н а Г е о р г и е в н а (вдруг заметив ее, отталкивает Леонида). Ты что? Что тебе? Ты зачем вернулась?

Л е о н и д (быстро оценив положение). Вы не все режиссерские указания выполняете, Анна Георгиевна. Вяловато идет сцена. Нам еще репетировать и репетировать.

А н н а Г е о р г и е в н а (Наде, резко). Ты почему не отвечаешь? Я тебя спрашиваю, в чем дело, что тебе надо?

Н а д я (растерянно). Мне… я… Мне товарища Ручьева. Леню. (Торопливо.) Вот что, Леня… то есть, товарищ Ручьев! Я пришла… Я хотела спросить, почему вы в клубе никогда не бываете? Никогда вас не увидишь… Пришли бы сегодня, а? На летней площадке концерт будет, потом танцы.

Л е о н и д. С чего это вдруг ты меня приглашаешь? Кавалеров нет?

Н а д я. Совсем не потому. Кавалеров у меня много. Просто… Все-таки молодежи развлекаться нужно. Вот, например, сегодня…

Л е о н и д (перебивая). Все абсолютно верно, Надюша. Но сегодня, увы, не буду: занят сегодня.

Н а д я. К ней пойдете, да? (Показывая на Анну Георгиевну.)

Л е о н и д (сердито). Ну это уж слишком! Не понимаю, как это тебя касается, милая.

Н а д я. Меня? Конечно, меня это никак не касается. Совершенно никак не касается. Как это может меня касаться?.. (Вдруг всхлипнула, бросилась вон из комнаты.)

Пауза.

А н н а Г е о р г и е в н а (с тоской). Ах, тянутся к тебе девчонки, Леонид, ах, как тянутся!

Л е о н и д. Еще бы… Они дни и ночи дежурят под моим» окнами! Они выстраиваются в очередь, чтобы только одним-глазком взглянуть на меня! (Привлекает ее к себе.) Радость моя, никто, слышишь, никто, кроме тебя, мне не нужен! Никто!

З а н а в е с.

Один из уголков заводского стадиона. Слева — длинная низкая скамейка, предназначенная для отдыха спортсменов.

Июль. День на исходе.

За кулисами — звуки, характерные для жизни стадиона в активные часы. Через сцену время от времени проходят, пробегают тренирующиеся ю н о ш и и д е в у ш к и.

Где-то, по-видимому, не очень далеко, идет игра в волейбол: доносятся удары по мячу, свистки судьи, возгласы игроков.

Входит Л е о н и д. Он в спортивной форме, в руках бамбуковый шест для прыжков. Л е о н и д разгорячен и явно чем-то раздосадован. Он оборачивается, сердито, как копье, мечет шест за кулисы, направляется к скамейке, садится.

Пауза.

Появляется Н а д я. Она в простеньком платьице, но в руках модная большая сумка, на ногах — туфли на тонких высоченных каблуках.

Н а д я (проходя). Здравствуйте, Леня!

Л е о н и д. А-аа, Надя Калебошина… Здравствуй! Какими судьбами здесь?

Н а д я. Вовлекли. В баскетбол играю.

Л е о н и д. Ну и как, интересно?

Н а д я. Мне-то интересно. А вот капитану команды не очень интересно. Мажу и мажу.

Л е о н и д. Печально. Но — не робей, тренируйся больше. Располагайся, потолкуем! Торопишься?

Н а д я. Не особенно. (Садится, растирает ногу.)

Л е о н и д. Позволь, позволь, это что же, голубушка… На стадион… И в таких туфельках?

Н а д я. Не на стадион, а со стадиона. А с работы — почему нет? Кончила игру, приняла душ, иду домой. Может быть, через парк пойду. (Снимая туфли.) Хороши, правда? Хороши, чтоб они сгорели.

Л е о н и д. Вот те на, пожелала? Тесны? Жмут?

Н а д я. Да нет, каблуки-«гвоздики» проклятые? Вы попробуйте, походите на таких! Замучилась я с ними. Долой сорвать? Жалко, модные.

Л е о н и д. Модные… Нравиться хочешь?

Н а д я. Хочу, а как же! Я девушка: мне это полагается.

Л е о н и д. Ты хоть кавалерам о своем желании не рассказывай. Неудобно.

Н а д я (простодушно). Почему неудобно, что тут плохого?

Л е о н и д (назидательно). Человек должен нравиться своим содержанием, душой… Дело не в модных каблуках.

Н а д я. Дело не в модных каблуках, конечно, но и в модных каблуках тоже, я знаю.

Л е о н и д. Ах, знаешь… Тогда не жалуйся. Если хочешь быть красивой, надо страдать, как говорят французские модницы.

Н а д я (вздыхая). Я — русская модница: хочу быть красивой и не страдать. Можно так?

Л е о н и д. Можно. Пожалуйста. Ах, ты, юная… (Погладил ее по спине.)

Н а д я (не шевелясь). Это что — тоже репетиция? Я в драмкружке не состою. (Леонид поспешно убрал руку.)

Н а д я (после паузы, тихо). Вот товарищ Сербова, Анна Георгиевна, — красивая, ей никакие каблуки не нужны. И вы очень красивый, Леня, — верно, верно, я правду говорю.

Л е о н и д. Ох, теперь все, теперь до самого неба нос задираю. Гляди, как тянется. (Рассмеялся.) Но-но, и ты не унывай, Надюша. Все твое — впереди. Повзрослеешь, похорошеешь…

Н а д я. Когда-то оно будет…

Л е о н и д. Хочешь, скажу, когда! Открой левую ладошку, судьбу расскажу.

Н а д я. Погадаете? Вы и это умеете?

Л е о н и д. А как же, все умеем: и это, и то, и то, и это. «В Греции все есть!»

Н а д я. Да, да, я слышала, у вас все получается — талант! (Живо.) А вы, Леня, начали работу над защитным устройством? Много уже сделали?

Л е о н и д (укоризненно). Уютный уголок, скамеечка, молодой человек и девушка… А ты — защитное устройство!..

Н а д я. Знаю, знаю: молодым людям про чувства полагается говорить. А если еще что-нибудь интересное придет в голову? Нельзя? Да?

Л е о н и д (пристально глядя на нее). Занятная ты девица, Наденька, занятная. И… и довольно милая, я бы сказал.

Н а д я. «Довольно» — это значит чуть-чуть, капельку?

Л е о н и д. Но — не огорчаться. Мы ведь друг друга совсем не знаем, первый раз встретились.

Н а д я (тихо). А я ничего. Я не огорчаюсь. Разве что-нибудь заметно? (Отвернулась. После паузы, задумчиво.) Интересно, при коммунизме человек будет страдать или не будет? (Помолчала.) Наверно, будет. Не ото всего, конечно, но будет.

Л е о н и д. Вот как! От чего же тогда человеку придется страдать, по-твоему? (Молчание.) Странно! Прекраснейшие перспективы, все предоставляется — и душе, и телу, а человек страдай. Парадокс! (Молчание.) Н-да, не густо. Не много ты можешь сказать о коммунизме. А ведь строишь его!

Н а д я. Усмешечка ваша ни к чему. И строю! И совсем неплохо строю, не хуже других! (Протягивая руку.) Вы погадать хотели. Давайте…

Л е о н и д. Вот ловко! Ай-ай-ай! И не стыдно гаданьем заниматься, девушка? Суеверие, предрассудок.

Н а д я. Я знаю, стыдно: пережиток капитализма. Вы только не торопитесь. Как на картах — «что было, что есть, что будет».

Л е о н и д. Настаиваешь? Ах ты, «строительница»!.. (Беря ее руку.) Ну-с, имеем ладонь!.. Резко выражены линии Юпитера, Козерога, бугор Сатурна… Гм… гм… Счастья у тебя много, Наденька, очень много… Стоп, не дыши, — главное! Ужас, сколько молодых людей увлечены тобой, девушка! Считать — не пересчитать! Так, верно я говорю?

Н а д я. Нет, неверно. По-настоящему — один только Павлик.

Л е о н и д (строго). Это кто такой Павлик?

Н а д я. Да комсорг наш, Павлушка Богатырев. Вы его должны знать: он ваш первый болельщик.

Л е о н и д. Ну, как же, как же… Богатырев! Павлушка!.. Нет, не помню такого. Хороший парень, а?

Н а д я. Очень хороший. Душа-человек.

Л е о н и д (откашливаясь). Кха-кха… кха… першит что-то в горле. Гадаешь, гадаешь без устали… Пивка бы сейчас холодненького.

Н а д я (доверительно). А я есть до чего хочу! Умираю! Думала, сразу со стадиона домой…

Л е о н и д. А я заговорил тебя… Виноват, каюсь. Сейчас мы дело поправим. Секундочку! Слетаю под душ, оденусь — и двинули. В «Тереке» неплохо кормят.

Н а д я. В «Терек»? В ресторан? Не пойду.

Л е о н и д. Почему? Что за глупости… Посидим, поедим, потанцуем, заодно за столиком гаданье продолжу.

Н а д я. Нет, не пойду. (Помолчав.) Павлик, когда в ресторан приглашает, всегда заранее об этом говорит.

Л е о н и д (несколько раздраженно). Позволь, при чем тут Павлик? Присела ко мне, сидишь со мной — и все время в глаза мне Павлика тычешь!

Н а д я (надевая туфли). Во-первых, присела не к вам, а просто так, на скамеечку. Скамейка — общее место отдыха. Во-вторых, не тычу Павлика: совсем он мне и не нужен. А в-третьих, просто ничего вы не понимаете, Леня: не могу я на «гвоздиках» танцевать, хожу еле-еле. А в ресторане танцевать надо.

Л е о н и д. Вот еще — «надо»… Силой никто не заставляет. Останемся за столиком, будем слушать музыку.

Н а д я. Ох, нет, тут я не выдержу! Кругом танцуют, а я — сиди. Такого еще не бывало.

Л е о н и д. Но ты же умираешь с голоду, сама говорила! Да и я зверски проголодался…

Н а д я. Ладно, не пропадем мы с вами. Стеснялась вначале, а теперь… (Раскрывает сумку, вынимает несколько бубликов.) Пожалуйста, очень вкусные… Я всегда, как увижу свежие, сколько можно беру.

Л е о н и д. Гм, бублички… «А ля фуршет», значит… Ну что же, пока пусть будут бублички! (Оба с аппетитом жуют.)

Торопливо входит Х р а б р е ц о в.

Х р а б р е ц о в (хмуро). Приятно кушать, дорогие!

Л е о н и д. Просим к столу, товарищ тренер! Первое уже съели, второе кончаем, увы, осталось только третье.

Н а д я робко протягивает Х р а б р е ц о в у бублик.

Х р а б р е ц о в (беря). Спасибо. (Леониду.) Мучное! Жиры набираешь, спортсмен! А об олимпиаде думаешь?

Л е о н и д. Что нам думать? Нам готовиться нужно, а не думать.

Х р а б р е ц о в. Вот именно, золотые слова! (Присаживаясь.) Ты почему тренировку прекратил, Леонид? Воспользовался тем, что я отлучился?

Л е о н и д. Ничего не воспользовался. Сказал, не буду больше бегать — и не буду! Дорожку сначала как следует обработайте.

Х р а б р е ц о в. Чем плоха дорожка? Всех устраивает, а тебя не устраивает.

Л е о н и д. А меня не устраивает! (Акцентируя.) Вы, граждане, считайтесь со всем тем, что меня не устраивает!

Х р а б р е ц о в. Капризы, Ленечка? Дорожка, шест… (Наде.) Дайте еще бубличка! Нету? Ни одного? Жаль. (Леониду.) Ну, ладно, дорожку — это так-сяк — двадцать раз тебе обработаем. А уж насчет шеста…

Л е о н и д. С бамбуковым прыгать не буду. Устарело.

Х р а б р е ц о в. Нет же фибергласовых, пойми. Всю область обрыскал, в республиканском совете все углы обшарил! Да и какая разница в конце концов, на результатах это не отражается.

Л е о н и д (спокойно). С бамбуковым не прыгаю.

Х р а б р е ц о в (отчаянно). Что же мне в Москву за шестом ехать?!

Л е о н и д. А хоть бы и так — в чем дело! Впрочем, не хотите учитывать требований — выставляйте на олимпиаду другого, я не навязываюсь.

Х р а б р е ц о в. Ну, уж это глупости: «другого»… (Встал.) Что же, в Москву покачу, придется! Ах, будь ты неладен, Ленечка… (Наде.) Значит, нет еще бублика? Ни-ни? (Увидел что-то за кулисами, кричит.) Что вы делаете, ребята, что вы делаете?! (Убегает.)

Н а д я (после паузы). До свидания, мне идти пора.

Л е о н и д. Ты что?! Почему пора? Я собираюсь программу вечера предложить, а она… Послушай, мне вовсе не хочется расставаться с тобой.

Н а д я. Ой, мне, наверно, в сто раз больше вашего не хочется! Но нельзя. Сестренка приезжает, встречать нужно. Я ведь сама не здешняя. Сибирячка.

Л е о н и д. Ах, вон какая штука: сестренка…

Н а д я. Некрасиво будет, если я ее не встречу, верно?

Л е о н и д. Да, пожалуй… (Поднимается.) Тогда… мой самый добрый привет тебе и твоей сестренке…

Н а д я (растроганно). Спасибо! Большое, большое спасибо! До свидания.

Л е о н и д (задерживая ее руку в своей). Галчонок, а что если нам завтра увидеться? Скажем, с утра на поезд — и на целый день за город! Погуляем, покупаемся, по лесу побродим…

Н а д я (усмехаясь). Месяц назад вы даже не хотели в клуб заглянуть, когда я звала, а теперь — немедленно, с утра завтра… Завтра с утра — рабочий день, Леня!

Л е о н и д. Эту планку возьмем как-нибудь. К тебе гостья приехала. Ты попросишь разрешения побыть с ней. А я… (Вдруг быстро.) Молчи! Отвернись! Мы с тобой незнакомы!

Справа из-за кулис выходят К р у т о в, А д а м о в, Я к о р е в а.

Л е о н и д (идя им навстречу). Начальству физкультпривет!.. Директору завода… главному механику… хозяюшке стадиона еще раз…

К р у т о в (пожимая ему руку). Смотрел, смотрел, любовался. Красиво работаешь! Двигаешь показатели!

Я к о р е в а. Уверенно. Не зря пришли, Андрей Степанович! Прыжок с шестом — три метра девяносто. В длину — семь метров двадцать. Копье…

А д а м о в (перебивая). Нет, стайер, стайер-то какой! Пять тысяч метров за четырнадцать минут! Почти мировой рекорд!

Я к о р е в а (Крутову). По счету десятиборья восемь тысяч очков набирает. Всех умоет на олимпиаде наш Леонид Петрович!

Л е о н и д (улыбаясь). Бью челом, товарищи начальство! Позвольте завтра не быть на работе. Хочу поехать за город, для тренировочной разминки.

К р у т о в. Для разминки? Ну что же, это дело доброе, полезное.

Я к о р е в а. Ага. Разминка — главный закон в спорте!

А д а м о в. Обещай: займешь первое место на олимпиаде — тогда пущу, не займешь — дудки.

Л е о н и д. А вот для того, чтобы «занять», и надо съездите». Кстати, предупреждаю: не один раз придется съездить.

А д а м о в (Крутову). Чуешь, заявку делает! А сам никаких гарантий не дает.

К р у т о в. Ты уж Ручьева не прижимай, Артемий Николаевич. Спортивная необходимость.

А д а м о в. Обязательно прижму, а как же!.. (Взгляд его останавливается на широко раскрытых глазах Нади.) Все! Ларчик просто открывается! Вот она — «спортивная необходимость»! (Показывает на Надю.) Но мы ничего не видим. Правда, товарищи?

К р у т о в. Абсолютно! Никого и ничего!

Я к о р е в а. Пустая скамеечка — и только.

Все трое повернулись, уходят.

Л е о н и д (вслед). Сэнкью! Данке шён! Весьма признателен! (Наде.) Ну вот, все улажено. Где встречаемся завтра?

Н а д я. Я не поеду, Леня.

Л е о н и д. Что? Здрасте! Причина?

Н а д я. Не могу. Я работаю.

Л е о н и д. Отпросишься!

Н а д я. Не буду отпрашиваться. Не хочу.

Л е о н и д. То есть… Позволь! (Он изумлен.) Я… я тебе предлагаю…

Н а д я (торопливо). Это ничего, Леня, мы встретимся! Я же сама мечтаю об этом… Встретимся! Не обязательно утром или днем. Все вечера в нашем распоряжении! (Словно клюнув, чмокнула его в щеку, убегает.)

Л е о н и д долго растерянно смотрит ей вслед. Пожал плечами, отвернулся.

З а н а в е с.

Кабинет А д а м о в а. Утро обычного делового дня. В кабинете двое — А д а м о в и Ш е в л я к о в.

А д а м о в (с досадой). Прибежала, нажаловалась, попрыгунья…

Ш е в л я к о в. Она не попрыгунья, а член партии. Кстати, ты тоже член партии, Артемий Николаевич!

А д а м о в. Головомоечку решили мне учинить, товарищ секретарь?

Ш е в л я к о в. Скажи спасибо, что на бюро не вызвал! А ты как думал: коммунист позволяет себе совершенно непозволительно разговаривать — грубит, скандалит, а я промолчу?! (Резко.) Соловьева заведует агитпунктом — выполняет партийное и государственное дело.

А д а м о в (мрачно). Я не скандалил. Я только выразил протест. Могу и сейчас то же самое повторить! Считал и считаю, что такого парня, как Ручьев, можно и не гонять по квартирам. Для перевыборной кампании на заводе немало народа найдется…

Ш е в л я к о в (перебивая). Твоя приверженность к спорту общеизвестна, товарищ Адамов, но уж такая опека…

А д а м о в (запальчиво). Да, я люблю спорт! И ничего плохого в этом не вижу! Но в данном случае дело не в спорте и не во мне — дело в большем! Ручьев — уникум, исключительный молодой человек, таких беречь, ценить надо!

Ш е в л я к о в. Погоди, погоди! Никто не умаляет достоинств Ручьева: он паренек способный…

А д а м о в (темпераментно). Не то! Он талантлив, всесторонне талантлив! Пожалуйте… Конструкторская интуиция!.. В расчетах — кудесник: головоломнейшие вычисления в уме производит! Полиглот: три иностранных языка самостоятельно освоил! Великолепно владеет роялем! И, наконец, спортсмен! И какой спортсмен, боже мой! Потенциальный чемпион страны по десятиборью!

Ш е в л я к о в. Все так. Но не слишком ли велики восторги? Вы же из него идола делаете, вы, осатанелые поклонники!

А д а м о в (ехидно). Виноват, кто это мы, «осатанелые поклонники»?

Ш е в л я к о в. Ты, директор, Якорева… Много вас, идолопоклонников, на заводе, черт бы вас драл!

А д а м о в (усмехаясь). Так точно, много! Между прочим, если прямо говорить, не мешало бы в число идолопоклонников включить и секретаря парткома завода — Шевлякова Василия Сергеевича. (Быстро.) Ни слова! Я свидетель, как ты на стадионе стучал ногами и орал: «Браво, Леня! Замечательно!»

Ш е в л я к о в (несколько смутившись). Да, это есть, я тоже ору и стучу… Аллах его знает, психоз какой-то овладевает нами во время соревнований… (После паузы.) Ну, ладно, что мне, то мне, а что тебе, то тебе! Кстати, не скажешь ли, дорогой, почему Ручьева нет сейчас на работе?

А д а м о в. Как нет на работе? (Потянулся к звонку, но тут же отдернул руку.) Ах, да, я и позабыл, я же его отправил с поручением.

Ш е в л я к о в. Наверно, давно отправил, а? Прошу к телефону — его нет, прихожу — его нет… «Поручение»… Ох, чую, бить тебя нужно, Артемий Николаевич! И не только за тон разговора с Соловьевой!

Комната конструкторов отдела. Около трех часов того же дня. На своих местах, за столами, М а л о з е м о в и А н н а Г е о р г и е в н а. Леонида нет.

А н н а Г е о р г и е в н а (работая, негромко). Это правда, Игорек, он не болен?

М а л о з е м о в. Здоров, как бык. Валяется на тахте, кругом журнальчики… По-моему, просто в растрепанных чувствах товарищ. Поругались вы с ним, что ли?

А н н а Г е о р г и е в н а. Нет. Не из-за чего нам ругаться. (Улыбаясь.) Да и негде. Служба не очень подходящее для этого место.

М а л о з е м о в. А я, кстати, меньше всего имею в виду служебные часы.

А н н а Г е о р г и е в н а (опустив голову, тихо). Этого давно уже нет, Игорек. Три недели. (После паузы.) Он расстроен? Удручен?

М а л о з е м о в. Я бы не сказал, что удручен. Он довольно-таки бодро послал меня к черту «за лицемерное проявление заботы о людях»… Вот гусь! Это я-то лицемер! Поворачивается язык у человека!

А н н а Г е о р г и е в н а. Вы, кажется, начали рассказывать о его состоянии…

Малоземов Ах, да, простите… Состояние… Ну что же, не очень оно такое критическое, но меланхолия определенно чувствуется. Не черная меланхолия. Скорее, я бы сказал, лирическая меланхолия, знаете, этакая помесь: грусть и мечта… На лице грусть, а в глазах мечта.

А н н а Г е о р г и е в н а (небрежно). Вон как? О чем же он мечтает? Или, правильнее спросить, о ком он мечтает, а?

М а л о з е м о в. То есть? (После паузы, мягко.) Ну-ну, не выдумывайте. Никого у него нет. Он меня хоть и часто посылает к черту, но все же мы с ним настоящие друзья. Я бы знал.

А н н а Г е о р г и е в н а (не поднимая головы). Извините меня, Игорь, я отвратительная: из-за меня вы не пообедали сегодня.

М а л о з е м о в. Ох, «из-за меня»… А почему вам не предположить, что и других могло заинтересовать отсутствие товарища? Не вышел человек на работу… В чем дело? Что случилось?..

В дверях своего кабинета появляется А д а м о в. Постоял, мрачно оглядел комнату, ушел обратно к себе.

М а л о з е м о в. Чего это наш Адам выскочил? Что-то ему нужно было…

А н н а Г е о р г и е в н а (обеспокоенно). Уж не трезвонят ли, из штамповочного? Я Артемию Николаевичу ничего не говорила.

М а л о з е м о в. И я не говорил. Не нервничайте. Ленька придет в себя — наверстает.

Пауза.

Л е о н и д (появляясь на пороге). Привет, дорогие сограждане! Вы по мне скучали? Я здесь!

А н н а Г е о р г и е в н а (не отрываясь от работы). Надо полагать, чувство было взаимным, уважаемый согражданин!

Л е о н и д. Безусловно. Я потому и явился. (Идет к своему месту.)

А н н а Г е о р г и е в н а (сухо). Из цеха штамповки ретиво запрашивают. О защитном устройстве беспокоятся, ждут.

Л е о н и д (садясь за стол). Ладно, столько ждали — еще потерпят. (Вынимает и раскладывает на столе папки с материалами.)

А н н а Г е о р г и е в н а (после паузы, Малоземову). Леонид Петрович что-то у нас не в рабочем настроении последнее время…

М а л о з е м о в (поспешно). Ну, самочувствие в работе конструктора — великая штука! (Делает укоризненные знаки Анне Георгиевне.) Разумеется, задание есть задание, тут ничего не попишешь. Я вот пыхчу, пыхчу…

Л е о н и д (перебивая, ледяным тоном). Мне, конечно, очень приятно, что некоторые так пристально наблюдают за моим настроением. Но настроение — это сугубо личная вещь и…

А н н а Г е о р г и е в н а (быстро). Посторонним до него нет дела, это вы хотите сказать?

М а л о з е м о в. Посторонним? (Встал.) Вы что… вы кому это говорите, Анна Георгиевна?

Л е о н и д (зло). Садись, ты… «пыхтящий» мужчина! (Пауза. Вдруг рассмеялся.) Ха-ха-ха… Чур не рычать, чур не набрасываться, Анна Георгиевна! Как-никак я вроде больной, не в себе, меня баловать надо… (Хлопая Малоземова по плечу.) Вот он, мой настоящий заступник. Силен! Грудью встал!

М а л о з е м о в, отстранившись, молча садится на свое место.

Л е о н и д (всплеснув руками). Пожалуйста, и этот обиделся! У вас определенно портится характер, друзья. Если дальше так пойдет, в один прекрасный момент вы меня просто живьем слопаете.

А н н а Г е о р г и е в н а (улыбаясь). Легко уйти от такой опасности: избегайте общества людоедов — только и всего.

Л е о н и д. Аусгешлоссен. Исключается. Это не в моих силах.

А н н а Г е о р г и е в н а. Не в ваших силах? Но почему же не в ваших силах? (Она все так же улыбается, но чувствуется, что напряженно ждет ответа.)

Л е о н и д (не глядя, лениво). Помилуйте, работаем на одном заводе, в одном отделе, как же тут избежишь?

А н н а Г е о р г и е в н а. Ах, вот что… Совершенно верно! Хочешь не хочешь, а приходится сталкиваться! Как ни противно… (Она вдруг вскочила, быстро вышла из комнаты.)

М а л о з е м о в (после паузы, робко). Прости, Леня… Безусловно, это не мое дело, ты вполне можешь в очередной раз послать меня куда следует. Но я вам друг, и тебе, и Анне Георгиевне. И честно скажу, я не понимаю, что у вас происходит. Какая-то едкая пикировка, злое поддразнивание друг друга. Что случилось? Ты очень переменился в последнее время, Анна Георгиевна права.

Л е о н и д (хмуро). Уж не она ли просила тебя со мной побеседовать?

М а л о з е м о в (вспылив). Ты идиот! Дурак! Ты понимаешь, что это за женщина?! Да ведь она трижды тридцать раз умрет, прежде чем о таком попросит!

Л е о н и д. Ладно, рыцарь, остынь! (Встал, шагает по комнате.) Ничего в наших отношениях не изменилось. Только, видимо, нам друг от друга отдохнуть следует. Анна Георгиевна… Трудный у нее характер, не простая она. (Помолчал, про себя.) А ведь есть на свете совсем иные люди — ясные, радостные, милые…

М а л о з е м о в. Ты о ком это? (Леонид задумался, не слышит вопроса.) Кого ты имеешь в виду, Леня? Ты с кем-нибудь встречаешься?

Л е о н и д (очнувшись). А? С кем я встречаюсь… При чем здесь Надя?

М а л о з е м о в. Ага, значит Калебошина…

Л е о н и д. Что Калебошина, что Калебошина?! Между мной и Калебошиной ничего нет и быть не может! Она еще совсем девочка, девчонка — Надька!

Пауза.

Своеобразная кроха! Никогда наперед не знаешь, что она скажет, но всегда знаешь, что она скажет правду: то, что думает, то, что чувствует, так, как понимает. Видал — миндал? Далеко не все люди это делают.

М а л о з е м о в (мрачно). Видал — миндал. Увидел. Глаза бы мои не глядели.

Л е о н и д. Ты, балда, ты в чем меня подозреваешь? Уж не думаешь ли… (Хохочет.) Уж не думаешь ли, что я влюбился а кроху? (Очень искренне.) Кто — я? С ума спятил парень! Я ему толкую, объясняю — она совсем еще малышка, ребенок. Бросается в глаза натура, примечательная девушка — вот и все!

М а л о з е м о в отчаянно ерошит волосы.

Но-но, не рви свои кудри, добрый молодец! Сейчас Анна Георгиевна войдет, и мы опять с ней поладим. Ты что, думаешь, пропало чувство? Да я ее так люблю, как тебе и не приснится! Просто на меня иногда накатывает… Сам не знаю, отчего это… (Отошел к столу, сел.)

В комнату входит А н н а Г е о р г и е в н а. Ни на кого не глядя, занимает свое место.

М а л о з е м о в (после паузы, возмущенно). Что за безобразие, какие замеры нам представляют! Ох, сейчас и нахлобучку Мореву дам! Начальник цеха называется… (С шумом отодвигает стул, выходит из комнаты.)

Л е о н и д и А н н а Г е о р г и е в н а одни. А н н а Г е о р г и е в н а незаметно наблюдает за Леонидом. Он работает, в какой-то момент поднимает голову, устремляет рассеянный взор вперед.

А н н а Г е о р г и е в н а (подходя к нему, тихо). Замечтался, Ленечка?

Л е о н и д (вздрогнув). А? Ах, это вы… (Вдруг испуганно вскакивает.) Что с тобой, что с тобой? Ты так побледнела. Ну-ка сядь, садись. Вот так! А теперь подними голову и погляди на меня… Что, в чем дело, что произошло? Неужели ты до сих пор не знаешь Леньку Ручьева?

А н н а Г е о р г и е в н а (медленно). А ты знаешь его? Ты уверен, что ты его знаешь?

Л е о н и д. А как же, отлично знаю! Барбос, скотина невероятная! (Заглядывает ей в глаза.) Ну?.. Ну?.. Стоит ли обращать на идиота внимание, Анночка? Верно, действительно веду себя, как хам, как свинья, последнее время. Но неважно, что мы подолгу не видимся: я с тобой, я всегда с тобой! Все остальное — к черту! Чепуха, абсурд!

А н н а Г е о р г и е в н а (лихорадочно). Да, да, ты прав, абсурд! Болтовня, досужий вымысел! Зачем тебе Калебошина, что может такая девочка дать?

Л е о н и д (обнимая ее). Разве я когда-нибудь тебя оставлю? Ты умница, ты красавица! Прелесть моя… (Целует ее руки.) Холодные пальцы! И ладошки холодные! Прости, меня, Анночка, прости — и успокойся! Я знаю, я негодяй, я тебя очень расстроил сегодня… Ей-богу, сам не пойму: черт меня подмывает, что ли?..

А н н а Г е о р г и е в н а. Ах, пустое. Не в этом дело, милый, я не обиделась. Просто я вдруг необыкновенно остро почувствовала, что ты мальчик, а я… я стара для тебя.

Л е о н и д. Чушь! Глупости! У нас разница всего только в четыре года!

А н н а Г е о р г и е в н а. Не с тобой у нас разница, не с тобой я тягаюсь. Эта Наденька — она сама юность, она…

Л е о н и д (кричит). Замолчи! Замолчи! Слышать ничего не желаю! Я любил и люблю тебя! И буду любить! Буду, буду, буду!..

З а н а в е с.

Тенистый сквер на берегу реки. Сквозь листву деревьев просвечивает водная гладь. Дорожка, клумбы, цветы.

Будний день. Утро. На скамейке под раскидистым дубом сидят Н а д я и Б о г а т ы р е в. Н а д я удивительна хороша сегодня. В ней словно олицетворены обаяние юности, свежести, непосредственности. Н а д я счастлива, и это чувствуется во всем: в глубоком тоне ее голоса, во взгляде, в легких, ласкающих прикосновениях пальцев руки к листьям дерева.

Б о г а т ы р е в (после паузы). Конечно, я понимаю… Не то чтобы я был очень уж такой отталкивающий, просто во мне нет ничего привлекательного.

Н а д я. Вот и не так! Неверно! Ты хороший, добрый, душевный! И внешностью интересный! Ты даже не знаешь, сколько девчат заглядывается на тебя!

Б о г а т ы р е в. Пускай хоть сто, хоть тысяча! Мне это безразлично.

Н а д я. Сейчас безразлично! А через какое-то время… У нас ведь замечательные девчонки, Павлик!

Б о г а т ы р е в. Да, замечательные. (Тяжело вздохнул.)

Н а д я (умоляюще). Ну скажи, ну что мне тебе ответить? Я же искренне говорю, я не могу иначе.

Б о г а т ы р е в (угрюмо). Конечно, не можешь. Мне заранее было известно, что ты ответишь.

Н а д я. Зачем же ты завел весь этот разговор? Только разбередил себя.

Б о г а т ы р е в. Разве скажет когда-нибудь дурак, зачем он глупость делает? Дурак — он и есть дурак.

Н а д я. Мне тебя очень жалко, Павлик… (Помолчала.) Знаешь, что я тебе от души посоветую? Плюнь ты на меня! Вот ей-богу! Раз навсегда плюнь, забудь. Хорошо?

Б о г а т ы р е в. Когда? Сейчас плюнуть или позже?

Н а д я. Я серьезно говорю, а ты — шуточки… А что, только свету в окне — Надька Калебошина? Таких Надек — пруд пруди! Взял да и начихал с высокого дерева!

Б о г а т ы р е в. Ладно. Я так и сделаю. Подберу хорошее дерево…

Н а д я. Конечно! Подумаешь… (Горячо.) Ты работай побольше: загрузись! У тебя, кстати, сейчас забот вон сколько… Секретарь комитета комсомола завода! (Вдруг ахнула.) Мама дорогая, какая же я свинья!.. До сих пор как следует с выборами не поздравила! (Хватает его руку, долго молча трясет.)

Б о г а т ы р е в. Спасибо. Постараюсь оправдать доверие и… и отпусти руку, пожалуйста: у меня растяжение. Неделя уже как все трясут и трясут… А потом бока мять будут: не справился, мол, с работой. Ты первая, наверно, дубасить начнешь.

Н а д я (дрогнувшим голосом). Ох, Павлик, я, кажется, от всех твоих шуточек сейчас зареву.

Б о г а т ы р е в. А я тогда убегу! Пожалуй, я даже сейчас убегу. Только, вот что… два слова напоследок. Я хочу тебе сказать, Надя… Если тебе будет трудно… Ну, скажем, беда, горе какое-нибудь… В общем, ты знай, помни: что бы там ни было, как бы там ни было — я здесь, рядом…

Н а д я (останавливая его, шепотом). Ладно, ладно… (Пауза. Справившись с волнением.) Знаешь, Павлик, ты такой хороший! Ей-богу, лучше тебя нет никого на свете!

Б о г а т ы р е в. Ну один-то есть лучше меня.

Н а д я (тихо). Он не лучше, ты лучше. Только… я люблю его… Понимаешь?

Б о г а т ы р е в. Понимаю. (Нервно.) Что ты все на часы поглядываешь? Ты ведь в вечернюю смену работаешь!

Н а д я. Когда мы встретились, я тебе сказала: проводить проводи, а там… (Встала, протягивая руку.) Не сердись, Павлик.

Б о г а т ы р е в рывком жмет ей руку, уходит.

Пауза.

Л е о н и д (появляясь в другом конце аллеи, кричит). Надя!

Н а д я рванулась ему навстречу.

Л е о н и д (поймав ее). Какая ты сегодня очаровательная, кроха!

Н а д я (кокетливо). Нравится платье? Мне к лицу? Даже все прохожие оборачиваются и смотрят на меня. До чего приятно!

Л е о н и д. О, женщины: вы существуете в мире!

Н а д я. А ведь это хорошо, что женщины существуют в мире, правда? И что мужчины существуют — тоже хорошо! Мужчина, ты рад, что я пришла? Ну что так тяжело дышишь?

Л е о н и д. Мало сказать — рад. Каждая наша встреча для меня праздник, галчонок! Никогда не думал, что буду к кому-нибудь так стремиться.

Н а д я (отстраняясь и заглядывая ему в глаза). Ты серьезно?

Л е о н и д. Очень серьезно! Не знаю, имею ли я право тебе все это говорить…

Н а д я. Почему не имеешь права? Не понимаю! Ах, вот что… (Пауза.) А я скажу! Я сама себе даю это право! Слушай… Ты — любовь моя, любовь единственная! Ты мне такой дорогой… Вот дай руку, положи на сердце — веришь, да?

Л е о н и д (вырывая руку). Отойди! Стань подальше!

Н а д я. Чего ты испугался, Леня? Кого боишься?

Л е о н и д. Никого я не боюсь. (Глухо.) Я себя боюсь. Ну, ладно, давай на скамеечку, поболтаем… (Резко.) Не придвигайся! Сказано тебе — не придвигайся!

Н а д я (приближая к нему свое лицо). Я тебя люблю, слышишь? Еще раз скажу: я тебя люблю…

Л е о н и д (осыпая поцелуями ее лицо). Надька! Сумасшедшая! Галчонок мой дорогой!..

Н а д я (после объятия в изнеможении откидывается на спинку скамейки). Какая я счастливая! Ой, даже никогда и не предполагала… А ты, Леня?

Л е о н и д (прикладывая палец ко рту). Не надо! Нельзя об этом говорить! Говори о чем хочешь, но только не об этом.

Н а д я. Сглазить можно, да? А мне сейчас ни о чем другом не хочется говорить — вот ведь я дура какая! (Быстро.) Хорошо, хорошо, не буду.

Пауза.

Между прочим, это верно, что десятиборцы перед бегом на дальние дистанции бумажки в туфли кладут? Для чего? Тоже чтобы не сглазить?

Л е о н и д. Ну, чепуха! Просто старт будет хорошим и второе дыхание появится.

Н а д я (лукаво). А какую бумагу надо? Ты какую кладешь?

Л е о н и д (он несколько смущен и с повышенным интересом рассматривает шарфик на шее Нади, откашливаясь). Кха… кха… кха… Симпатично разрисован. Фабричная или ручная работа?

Н а д я (срывая с шеи шарф). На, возьми на счастье! Для победы! Олимпиада ведь скоро… А что, не хуже бумажек будет, я тебе говорю! Порвешь на кусочки… и в туфли…

Л е о н и д (небрежно отбрасывая шарф). Уж как-нибудь Леонид Ручьев без амулетов обойдется! (Подумав.) А впрочем, возьму, пожалуй… (Берет шарф.) Ты что-нибудь о рыцарских временах слыхала?

Н а д я. Ну как же… Про феодалов я все знаю: сюзерен, вассал, война Алой и Белой розы… Я Вальтер Скотта всего прочитала.

Л е о н и д (с легкой иронией). О, ты у меня образованная!.. Так вот, помнишь, в те ужасные феодальные времена были рыцарские турниры. Дамы перед боем дарили своим избранникам шарфы — и каждый рыцарь шел сражаться, повязав шлем шарфом своей дамы. У меня, к сожалению, шлема нет, но я могу положить сюда… (Рванул ворот рубахи, прижал шарф к сердцу.) И выйти с ним на соревнование, на турнир, на встречу с противниками. Хочешь?

Н а д я (ахнув). С этим моим шарфиком?

Л е о н и д. В нем кусочек твоего тепла, девочка. А оно мне куда дороже, чем все шелка самых расчудесных дам.

Н а д я (она очень растрогана). Ленечка!.. Леня! А я… Ох, вот не умею я ничего такого сказать. Я тупица — ничего не умею; ни песни петь, ни стихи сочинять… Ты брось меня. Леня, правда, зачем тебе такая?

Л е о н и д. Брошу, конечно. (Обнял ее.) Увы, стихи я тоже писать не умею.

Н а д я. Ты не умеешь?! Неправда! Ты все, все на свете должен уметь! Ты — чудо! Ей-богу, все так считают!

Л е о н и д. Ну, если все — подчиняюсь. (Рассмеялся). Чудо-юдо-рыба-кит!.. Нет, вообще-то бесспорно, Леонид Ручьев кое-что умеет делать. Но это касается главным образом техники, математики, лингвистики, музыки, спорта…

Н а д я. «Бурлю, бурлю, бурлю»… Только красной бородки не хватает.

Л е о н и д. Ты что себе позволяешь, а? С кем ты меня сравниваешь? Получай за это! (Крепко обнимает ее.)

Н а д я. Все равно — Леню люблю, а индюков не люблю, Леню люблю, а индю… Ой!

Л е о н и д (поспешно отпуская ее). Прости, маленькая! Больно, да?

Н а д я (с трудом переводя дыхание). Ничего, продолжай. Кажется, еще три ребра осталось.

Л е о н и д нежно ее целует.

Н а д я (спрятав лицо у него на груди, после паузы). Знаешь, Леня, вот я сейчас подумала: у нас часто говорят — проклятый капиталистический мир и так далее. А ведь феодальный мир — он еще страшнее был. Верно? Но все-таки что-то и тогда было красивое. Рыцари… турниры… цвета своей дамы… Наверно, нам нехорошо так думать, да? А по-моему, и сейчас должны быть рыцари! Всегда они должны быть! Рыцарь — это честный, благородный человек, защитник слабых и угнетенных… (Прижала руку Леонида к щеке.) Ленечка! Рыцарь!..

Кабинет А д а м о в а. А д а м о в и Ш е в л я к о в. Оба необычайно взволнованы.

Ш е в л я к о в (шагая по комнате, продолжает рассказ). …Вот как же? Вот так же: немного замешкался парень — и вся недолга! Шестьдесят тонн как ахнет на руку… Правда, он сам виноват, работал без ограждения. Но вы-то, вы-то ведь знали, что старым ограждением рабочие не пользуются, вы взялись сделать новую защиту! Почему же до сих пор не выполнили заказ? (Вынув трубку и хлопая себя по карманам.) Где я, к шуту, табак свой оставил? А пропади он пропадом!.. Дай папиросу! (Крошит поданную Адамовым папиросу в трубку, закуривает.)

А д а м о в. Н-да, сюрпризец, ничего не скажешь.

Ш е в л я к о в. Ну нет, сказать кое-что вам все-таки придется! Отдел не меньше виноват, чем сам рабочий! Черт вас не поймет. И ведь трудились вы все время вроде неплохо, отлично даже трудились! (Кричит.) Что случилось? Объясни, почему замариновали такое важное задание? Губы кусаешь… Имей в виду, ты в первую голову ответишь, Артемий Николаевич!

А д а м о в (угрюмо). Шишки на Макара валятся: старая истина.

Ш е в л я к о в. Кто непосредственно выполнял заказ штамповки, кому ты его поручил?

А д а м о в (совсем мрачно). Ладно. Разберусь во всем, доложу и тебе, и Крутову. Принято!

Ш е в л я к о в (гневно). «Доложу, доложу»… Доложить ты сумеешь, не сомневаюсь! (Уходит.)

А д а м о в, выждав секунду, несколько раз резко нажимает кнопку настольного звонка. Входят А н н а Г е о р г и е в н а и М а л о з е м о в.

А д а м о в. Садитесь! Где Ручьев?

М а л о з е м о в. Не приходил еще. (Быстро.) Кажется, у него с утра какая-то тренировка за городом.

А д а м о в (свирепо). За городом? Чудесно! Я ему покажу «за городом»… Известно ли вам, уважаемые, что случилось в цехе штамповки?

М а л о з е м о в. Да. Звонили оттуда. Клянут нас на чем свет стоит.

А д а м о в. Клянут… Это еще только цветочки, ягодки впереди. (Кричит.) Под суд идти придется, не думайте! Не шутка! Человека искалечило!.. Из-за кого, я спрашиваю, из-за кого!.. Р-работнички милые! (Гремит.) Где Ручьев? Почему не вижу Ручьева? Ему дана работа над новым защитным устройством для штампа, а он не является?!

А н н а Г е о р г и е в н а (поднимаясь, медленно). Не кричите, Артемий Николаевич. Ручьев здесь ни при чем. Я виновата, я не выполнила задание.

А д а м о в. Вы? То есть как это — вы? Насколько я знаю, дело поручено ему, а не вам. Ваша фамилия Сербова, а не Ручьев. Не так ли?

А н н а Г е о р г и е в н а. Да. Я Сербова, Анна Георгиевна. И тем не менее во всем виновата именно я.

М а л о з е м о в (удивленно). Анна Георгиевна?

А н н а Г е о р г и е в н а (быстро). Ага, вы тоже вспомнили, Игорек… Это было уже давненько, Артемий Николаевич. Леонид некоторое время отсутствовал в отделе, а тут запрос за запросом из цеха… В общем, я предложила Леониду… Леониду Петровичу: мол, могу взять это задание на себя. Принцип устройства мы обсудили, договорились… Постойте, постойте, чему вы удивляетесь? Ведь передача заданий в связи с тренировками Ручьева у нас нередко практикуется! Так было и на этот раз! Готовится к олимпиаде…

А д а м о в (пристально глядя на Анну Георгиевну). Интересно! А почему же я об этой передаче ничего не знаю?

А н н а Г е о р г и е в н а. Тут, пожалуй, повинен Леонид Петрович. Мы условились, что он сам об этом вам сообщит.

Стук. Дверь приоткрывается.

Л е о н и д (на пороге. Он весел, оживлен). Алло, стучусь: можно? Что за неожиданный сбор? И от меня в секрете… Реорганизация? Новые задачи?

А д а м о в (хмуро). Садись! (Помолчал.) Вот что, Леонид Петрович, беда стряслась. Новое защитное устройство для штампа мы не спроектировали, и в результате в цехе тяжко пострадал рабочий.

Л е о н и д (опешив). Что? Как пострадал? Не может этого быть!

А д а м о в. Да, произошло несчастье. (Пауза.) А кто виноват, что так случилось, как полагаешь, дорогой?

А н н а Г е о р г и е в н а (вскакивая, возмущенно). Это запрещенный прием, Артемий Николаевич! Некрасивый, подлый прием! Это похоже на провокацию! Леонид Петрович, конечно, попытается выгородить меня, заявит, что ничего подобного не было… (Леониду, резко.) Воздержитесь от разговоров, Ручьев. Я достаточно самостоятельна, чтобы отвечать за свои поступки! (Адамову.) Снова и снова повторяю: Леонид Петрович мне передал задание, а я его не выполнила! Должна была сделать — и не сделала, моя вина. Все! На этом будем считать вопрос окончательно выясненным! А теперь… прошу вас, разрешите мне уйти домой, Артемий Николаевич. Согласитесь, я имею некоторое основание нервничать, волноваться и… и мне просто необходимо побыть сейчас одной. (Повернулась, ушла.)

Пауза.

М а л о з е м о в (растерянно). Леня… Леонид…

А д а м о в (вынимает портсигар). Кто-нибудь хочет курить, молодые люди? Прошу!..

Молчание. Никто не берет сигарет.

А д а м о в (закуривая, медленно). Так как же, Леонид Петрович, будем считать вопрос окончательно выясненным или нет?

М а л о з е м о в (вскакивая). Леня! Ручьев! Ты понимаешь, что происходит? Ведь это подсудное дело! Под суд пойдет Анна Георгиевна!

Л е о н и д (с трудом произнося слова). Нет, нельзя… Невозможно это допустить… Во всяком случае я не согласен…

М а л о з е м о в. Ну! Ну! Почему не продолжаешь? Что замолчал?

А д а м о в (резко). Тише! Успокойтесь, Малоземов! Успокойтесь или уходите!

М а л о з е м о в. Это вы мне?

А д а м о в. Именно вам!

М а л о з е м о в. Пожалуйста! Успокоился! (Выбегает из кабинета.)

А д а м о в (вслед). Неврастеник… (Пауза. Леониду.) Что же, благородно, по-рыцарски, Леонид Петрович, отдаю дань… А если на минутку отвлечься от эмоций и перейти к фактам… Суду, как известно, нужны факты, только факты! Разумеется, мне и самому жалко Сербову, но… но мне и себя жалко. Н-да. Это естественно, каждый вправе так рассуждать.

Л е о н и д молчит.

Безусловно, сейчас предугадать судьбу Анны Георгиевны нельзя. Но в деле есть одно обстоятельство, оно в определенной мере отводит от нас вину. Ограждение было, рабочий им не пользовался. Он не имел права так работать. Пусть старое устройство неудачно, бьет по выработке, но он должен был им пользоваться, пока новое не поставят!

Пауза.

А ты тоже умник, Леонид… (Кричит.) Что заслужил, то и получишь! Строгий выговор влеплю, не меньше! Как это так, что за самоуправство? Передал задание, ничего не сказал, не поставил в известность. Безобразие!

Отдел. М а л о з е м о в один. Шагает по комнате, натыкаясь на столы, стулья и не замечая этого. Из кабинета Адамова выходит Л е о н и д.

М а л о з е м о в (метнувшись к нему). Леонид, подожди! Что творится? Анна Георгиевна взяла вину на себя, а ты… ты делаешь вид, что ты тут ни при чем и еще в благородство играешь. Но тебе отлично известно, что никакого задания ты Сербовой не передавал!

Л е о н и д (хрипло). Сербовой ничего не будет. Никому ничего не будет. Сам рабочий виноват: он не имел права пренебрегать ограждением.

М а л о з е м о в. Нет, не так все просто: беда осталась бедой! И надо отвечать, коли уж случилось! Анна Георгиевна и Адамов хотят тебя вызволить — это ясно. А ты… Ты видишь, твою вину на другого человека перекладывают, на твоих глазах все делается — и ты молчишь, позволяешь это делать…

Л е о н и д (сквозь зубы). Иди ты к черту! Кто позволил, ну кто позволил?! Я ничего еще не позволил! (Тяжело опускается на стул, закрывает лицо руками.)

М а л о з е м о в (лихорадочно). Верно, Леня, мы снимаем шапки перед тобой, ты одарен… ты исключительный… Но это не значит, что ты должен быть сволочью! Если ты согласишься, если ты… (Кричит.) Это гнусность, подлость — и ты ее совершишь, Ленька, ты?!

Л е о н и д вскочил, он весь дрожит, кулаки сжаты, кажется, вот-вот бросится на М а л о з е м о в а.

(Тяжело дыша.) Ну что же… что же ты?.. И все молчишь! Продолжаешь молчать!.. Хорошо, ладно, кончаю разговор.

Повернулся к двери, ахнул: на пороге — Н а д я.

М а л о з е м о в. Калебошина? Ты что тут делаешь?

Н а д я. Слушаю. Я все слышала, что вы здесь говорили. Я к Лене прибежала, узнала о несчастье в цехе и прибежала, хотела сообщить. А, выходит, не надо было бежать.

З а н а в е с.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Комната Л е о н и д а. Современная мебель, телефон, радиоприемник, телевизор, много книг. У стены — небольшого размера пианино. Вечер. В комнате А н н а Г е о р г и е в н а и Я к о р е в а.

Я к о р е в а. …Несложное дело. Была неподалеку, дай, думаю, попробую. Телефон под рукой, набрала номер, женский голос отвечает: «Ручьева нет, звоните через полчаса!» Ну, а кто эта женщина, что из квартиры Ленечки вечерком отвечает? (Смеется.) Хи-хи-хи… Не беспокойся, мне все известно — кто, к кому, зачем…

А н н а Г е о р г и е в н а. Да, о личных качествах ваших я наслышана. (Отворачиваясь.) Леонид скоро будет, посидите.

Я к о р е в а. А он мне ни к чему, я к тебе пришла. Скажу прямо, товарищ Сербова, я — в курсе, меня Адамов по всему вопросу информировал. (Восторженно.) Ох, и женщина ты!.. Настоящая русская баба: «уж любить так любить, на, бери — всю себя не жалко!»

А н н а Г е о р г и е в н а. Что вам от меня надо? То, что я сделала, — я сделала. Ни в чьем одобрении я не нуждаюсь. Смысла в этой беседе не вижу.

Я к о р е в а. Сейчас увидишь, поймешь. (Резко.) Учти: артачится Леонид, все дело может испортить! Я уж с ним разговор имела… Еще кое-кто ему внушал… Мальчик, дурачок, брыкается и брыкается. И вот решили мы: с тобой надо встретиться — ты милушка, ты его сердце держишь… А ведь стоит, хорош. Выйдет на стадион — картинка, загляденье! Ну да что я тебе расписываю, ты, поди, больше нашего знаешь. (Игриво.) Есть кого любить-обнимать. (Опять деловито.) Так вот, какая от тебя помощь требуется? Убеди парнишку, пусть молчит, пусть молчит, не возражает! Иначе нам его не сберечь. Что отвернулась? Не твоя, мол, забота, Якорева? Ошибаешься! Мое дело, милая, не только за состоянием «чаши» да спортинвентаря следить. Я свою задачу усвоила! Стадион должен спортсменов выращивать. Да! Чемпионов! Всячески им помогать и способствовать! (Вздыхая.) Эх, Ленечка, Ручьев Ленечка… На первом месте стояли по спортивной работе в области! На первом месте!

А н н а Г е о р г и е в н а (глухо). Нам надо попрощаться. Я давно стремлюсь сказать вам до свидания.

Я к о р е в а. Понятно! Шагаю. Уже на лестнице. (Направляясь к дверям.) Мы на тебя очень надеемся, товарищ Сербова! Не подведи! (Дверь за Якоревой захлопнулась.)

А н н а Г е о р г и е в н а одна. Потрогала зачем-то столик, картину, безделушки. Подошла к шкафчику, вынула бутылку, рюмку. Расхаживая по комнате, наливает, пьет. Рюмка… другая… третья… Поставив бутылку и рюмку в шкафчик, устало опускается на диван.

Пауза.

Л е о н и д (появляясь со свертками в руках). Заждалась, Анночка? Сейчас я тебя кормить буду, моя голодающая. (Распаковывает у стола свертки.) Тарелки, вилки, бокалы сюда! (Раскладывает закуски, фрукты, откупоривает вино.) Лечу, знаешь ли, домой, вдруг смотрю — Якорева навстречу. Я — в сторону. «Пронеси, господи, — думаю, — неужто остановит?» Проскочил все-таки. Терпеть не могу толстуху. Мегера! Свинячьи глазки!

А н н а Г е о р г и е в н а. Что ты… она чудная, я ее обожаю! Она прелесть — и все знает: кто, к кому, зачем…

Л е о н и д (подозрительно всматриваясь в нее). Пила? Коньяк пила? Там же только коньяк оставался. И без меня… Не стыдно, а?

А н н а Г е о р г и е в н а. Стыдно. Но ты не обижайся, я и с тобой буду.

Стол накрыт. Л е о н и д разливает вино, придвигает закуски.

А н н а Г е о р г и е в н а. Не хочу есть. Прости, погнала тебя, а теперь… (взяла бокал, рассматривает вино на свет.) У меня возникла мысль, дорогой… Не можешь ли ты мне объяснить, кто я такая? Нет, нет, официальная версия мне известна: специалист, советский инженер, владеет языками, честно делает свое дело… А неофициальная? Кто я?

Л е о н и д. Прекрасная женщина.

А н н а Г е о р г и е в н а. Очень, очень мило. Твое здоровье! (Пьет.) А почему, собственно, это неофициальная версия? Быть женщиной, желать любви, любить — это противозаконно, противоестественно?

Л е о н и д. Какая чушь! Что это тебе взбрело в голову?

А н н а Г е о р г и е в н а. Может быть, любовь — это что-то зазорное, скабрезное и ее нужно скрывать, держать в тайне?

Л е о н и д. Караул!.. Что случилось? Вдруг возникли вопросы, которые давным-давно решены в нашем обществе.

А н н а Г е о р г и е в н а. Да, да, казалось бы, решены, а между тем… Ах, какие у тебя друзья, Леонид!

Л е о н и д (настороженно). О ком речь, Анночка, персонально?

А н н а Г е о р г и е в н а. Не хочу, отбросим, давай говорить о чем-нибудь другом. (Берет наполненный бокал.) Послушай, «шери», мы давно не болтаем с тобой по-французски: все английский и немецкий у нас в ходу. Нехорошо, забудешь. (Чокается.) Итак, «ожурд’юи ну парлон франсэ»[4].

Л е о н и д. Дорогой педагог, не будет сегодня французской практики. Отпадает. В такие минуты… (Обнял ее.)

А н н а Г е о р г и е в н а (после паузы). Хорошо. Уступаю. Но при одном условии. Я ведь останусь у тебя — ты разрешишь, полагаю. И утром, рано утром, когда мы проснемся — первый наш разговор на французском языке. И еще: ты споешь мне «На рассвете». Как всегда. Споешь и скажешь: «А вот здесь — неправда!»

Л е о н и д. Да. Спою и скажу. (Задерживая ее руку, протянувшуюся к бутылке с вином.) Может быть, хватит? Ты слишком возбуждена…

А н н а Г е о р г и е в н а. Глупости! (Наполнила бокалы, взяла свой.) Пьем? (Осушила бокал.) Знаешь что, милый, спой сейчас и сейчас скажи, что это неправда.

Л е о н и д. Но, Анночка…

А н н а Г е о р г и е в н а. Спой, я прошу! Вот выпей — и спой!

Л е о н и д. Но ты ведь знаешь, что никакого голоса у меня нет, я петь не умею.

А н н а Г е о р г и е в н а. Знаю, знаю! Я даже больше могу сказать: это сентиментально, смешно, обычная французская песенка… Но я — женщина, пришла фантазия… каприз. Прошу тебя…

Л е о н и д (пожав плечами, встает с кресла, садится за пианино. Аккорд, другой. Аккомпанируя себе, начинает петь).

А н н а Г е о р г и е в н а. Умолк… А дальше? О печальном не хочется петь?

Л е о н и д. Мне вообще не хочется петь.

А н н а Г е о р г и е в н а. Но это моя просьба! Я не очень часто прошу тебя о чем-либо.

Л е о н и д (поет).

(Опять замолчал.)

А н н а Г е о р г и е в н а (закрыв глаза, продолжает шепотом).

Пауза.

(Открывая глаза, громко.) А теперь скажи: «Все последние строчки — неправда!»

Л е о н и д (мягко). Ну, конечно, неправда.

А н н а Г е о р г и е в н а (вскакивая, кричит). Неправда! Неправда! Это не может быть правдой.

Пауза.

Нет, ты все-таки твердо, уверенно мне это скажи.

Л е о н и д. Совершенно убежден, что это неправда. Французский вариант «жестокого» романса — только и всего.

А н н а Г е о р г и е в н а (приникая к нему). Милый мой… Хороший мой…

Стук в дверь.

Пауза.

Стук повторяется.

Н а д я (появляясь на пороге). Я звонила… никто не выходит. А дверь открыта… Ну, я подумала: можно. (Проходя вперед). Праздник у тебя сегодня, Леня?

А н н а Г е о р г и е в н а (поднимаясь). Да, праздник, я у него в гостях! По-моему, сейчас вам лучше уйти, Наденька.

Н а д я. А я уйду. Я лишь спрошу два слова… Очень хорошо, что и вас застала. Мне разобраться надо. (Пауза. Присаживаясь на диван.) Зачем вы так сделали, Анна Георгиевна, а?

А н н а Г е о р г и е в н а (Леониду). Постой, не вмешивайся! Раз уж так вышло, пусть знает. Ты-то знаешь, а она… Я отвечу, девочка! Представляете ли вы себе как следует, что такое любовь? Впрочем, вы слишком молоды, вы не поймете.

Н а д я (тихо). Я пойму. Я тоже люблю.

А н н а Г е о р г и е в н а (страстно). Этот человек для меня… Я люблю его так, как вы любить никогда не сумеете! Останется ли он со мной или не останется — не в этом дело: мне дорого его благополучие. Во имя этого, во имя его счастья я могу пойти на все! И пойду на все!

Н а д я. Я… Мне тоже дорого его благополучие. Очень дорого. Только… Нет, неясно, не понимаю.

А н н а Г е о р г и е в н а. Ну конечно, откуда же… Слышала ли ты когда-нибудь, малышка, притчу о Соломоновом суде? Давно это было. Обратились две женщины к царю за справедливостью. Каждая обвиняла другую в том, что она украла у нее дитя. И каждая требовала вернуть ей ребенка: «он ее кровь, ее любовь, ее счастье!». Царь рассудил. Если каждая утверждает, что именно она — мать и она больше любит ребенка, он ни одну из женщин не обидит. И предложил разрубить дитя: отдать каждой матери половинку. Первая женщина упала на землю, забилась, заплакала… «Лучше пусть та, другая, возьмет, — закричала она, — только бы дитя жить осталось, только бы дитя жило!»…

Пауза.

Как думаешь, кому было дороже дитя, кто любил по-настоящему? (Леониду.) Ты не сердись, милый, мы говорим о тебе так, словно тебя здесь нет. Но через это надо пройти.

Л е о н и д. Надо так надо! (Ставит на стол новый бокал, наполнил его, Наде.) Пей, кроха! (Залпом осушил свой бокал.)

Н а д я (Анне Георгиевне). Теперь я поняла. Значит, вы делаете все, чтобы дитя осталось жить.

А н н а Г е о р г и е в н а. А ты этого не хочешь? Ну, по совести, между нами… Он глухой, он не услышит. (Показывает на Леонида.)

Н а д я. Хочу, конечно! Я и при нем могу сказать, пусть слышит: я его люблю.

А н н а Г е о р г и е в н а (усмехнувшись). Самое милое в тебе, девочка, это непосредственность. Но ты еще ничего в жизни не знаешь, маленькая. Женщина должна уметь жертвовать, тогда она — женщина.

Н а д я. Получается, что мы всегда должны страдать? А почему нам всегда страдать?

А н н а Г е о р г и е в н а. Так уж повелось с Адама и Евы. (Чокаясь с Надиным бокалом.) Давай, поднимем за женщину! Мужчины это не догадываются сделать.

Н а д я. Давайте! (Отпила глоток.) Вкусненько. (Поставила бокал на стол. Леониду.) А теперь ты со мной поговори, Леня!.. Работу по защитному устройству тебе поручили: ты за нее взялся, дал согласие, — я сама была при этом. А сейчас, выходит, чужие за тебя кашу расхлебывают.

А н н а Г е о р г и е в н а (вскочила). Ну, это наглость! Ты уже перешла границы! Я ему не чужая, слышишь? Не чужая! И я сама, по собственной воле все взяла на себя! И… и довольно, ступай прочь отсюда! Убирайся, ну!.. Если она тут же не уйдет, Леонид, я уйду!

Н а д я. Потерпите немножко, я еще не кончила разговор.

А н н а Г е о р г и е в н а (Леониду, лихорадочно). Удали ее, милый, прошу тебя, удали! Я не могу ее больше видеть!

Молчание. Л е о н и д отвернулся.

А н н а Г е о р г и е в н а (она потрясена). Леня! Леонид! Ты не отвечаешь? Ты отвернулся?

Л е о н и д неподвижен.

Долгая пауза.

А н н а Г е о р г и е в н а (про себя). Да, я ждала этого. Я готовила себя к этому. И все же — оказалась не готовой. (Леониду.) Ну, скажи, скажи вслух то, о чем ты сейчас думаешь? Не можешь? Не можешь?!

Молчание.

А н н а Г е о р г и е в н а (с горечью). «На рассвете, на рассвете…» Ах, мы с тобой даже и рассвета не дождались! (Помолчав.) Что же, прощальный подарок я сделала — могу идти. Нет, оставь меня, ничего не надо, мне совершенно все ясно. (Медленно выходит из комнаты.)

Пауза.

Л е о н и д (Наде, хрипло). Я не люблю ее, ты теперь в этом сама убедилась! Я ее не удерживал.

Пауза.

Мне дорого, галчонок, что в этот трудный час ты со мной.

Н а д я (задумчиво). Верно: трудный час. (Помолчала.) А ведь Анна Георгиевна очень преданна тебе, Леня. Прямо страшно как преданна.

Л е о н и д (быстро). Больше тебя, кроха, да?

Н а д я (подумав). Нет, не больше… Я сильнее люблю. (Встала.)

Л е о н и д (торопливо). Посиди со мной! Пожалуйста, посиди!

Н а д я. Посижу. (Опустилась на диван. Пауза. Взяла в руки валяющуюся рядом матерчатую куклу.) Какой Петрушка чудной.

Л е о н и д. Бибабо. Эту куклу надевают на руку, на пальцы — и можно разыгрывать сценки. Ты была когда-нибудь в кукольном театре?

Н а д я. Бывала, как же… Просто не вспомнила. (Разглядывает куклу.) Несуразный ты, Петрушка: нос длинный, колпак, глаза дурацкие, а все-таки симпатичный. Попляшем? (Двигает куклой.) Нет музыки, а ты, наверно, не любишь «всухую» плясать.

Л е о н и д. Если желаешь, могу сыграть и ему, и тебе.

Н а д я. Ей-богу? Вот интересно! Как Петрушенька?.. Нет, нам не хочется, дядя Леня. Нет настроения. (Пауза.) Да, добрый «подарочек» сделала Анна Георгиевна! Ух, какой «подарок»! (Помолчала. Петрушке.) Брови тебе нарисовали, одну выше, другую ниже… И румянец на щеках разный… Ничего, не расстраивайся, дурачок: был бы ты во всем правильный — скучный был бы.

Л е о н и д. Умница! Абсолютно верно! (Отбирая Петрушку.) Давай-ка его в сторону: третий лишний, говорят. (Сел рядом.)

Н а д я (обняла его, после паузы). Все думаешь? Да, от этих мыслей никуда не денешься. Их не выбросишь.

Л е о н и д. Что такое, какие мысли? Ни о чем я не думаю. (Вдруг вскочил, кричит.) Я не требовал, я не просил этой жертвы! Она сама захотела так сделать! Она этим хочет доказать свою любовь и обязать меня к ответному чувству!

Н а д я (негромко). Каждой женщине хочется доказать свою любовь. И мне тоже. Я ведь даже на что пошла… Анна Георгиевна умерла сейчас… сейчас, здесь… вот она, лежит рядом… А я тут стою и приплясываю. Стыдно, тяжко мне, я уйти хотела, а вот обнимаюсь с тобой — «пляшу». (Торопливо.) Леня, Ленечка, послушай, нельзя брать «подарка» Анны Георгиевны! Это такой «подарок» — он боком выйдет. После него человеком не останешься! Да ты и сам знаешь… Я присутствовала при твоем разговоре с Игорем: ты ни слова ему не ответил, ты закрыл лицо руками…

Л е о н и д (яростно). Ну, что, что мне в конце концов делать, черт бы вас всех подрал?! (Зашагал по комнате. После паузы.) А вот другие, между прочим, ясно дали мне понять, что лучше, если заявление Сербовой не будет опротестовано. (Быстро.) Ей ничего особенного не грозит. Никому ничего особенного не грозит: рабочий сам виноват. Но мы с Анной Георгиевной — разной ценности люди. Во всяком случае так утверждают. Понятно? Вот меня и хотят избавить от всей этой чертовни с допросами, прокурорами, судом…

Н а д я. Но тебе-то известно, что Анна Георгиевна тут ни сном, ни духом! Это же все неправда!

Л е о н и д. Да, неправда! Но я тебе уже сказал: люди считают, что я больше полезен, больше нужен. Ясно?

Н а д я. Кому ты больше нужен?!

Л е о н и д (раздраженно). Ну, я не знаю, кому: руководству, общественности, черту, дьяволу!.. (Сдержавшись.) Нет, верно, клянусь тебе, галчонок, весьма ответственные лица считают, что я должен именно так поступить.

Н а д я (тихо). А сам ты как считаешь?

Молчание.

Обо мне ты забыл, Леня? Ты ведь мне тоже нужен, ох, как нужен! Я уж без тебя теперь не могу!

З а н а в е с.

Две недели спустя.

Заводоуправление. Комната заводского комитета ВЛКСМ. Обеденный перерыв на заводе. В комнате М а л о з е м о в и Н а д я.

М а л о з е м о в (продолжая разговор). …Есть еще у нас адамовы, есть: для любимчика на все готовы! Но главная суть не в Адамове, суть — в Леониде.

Н а д я (негромко). И в Адамове тоже. А может, даже и в нем главная! (Пауза.) Вот я все думаю… Каким рождается человек: плохим или хорошим?

М а л о з е м о в. Это ты к чему?

Н а д я (продолжая мысль). Рождается просто дитя, младенец, а уж потом люди делают человека плохим или хорошим — те, кто его окружает. Верно?

М а л о з е м о в (нахмурившись). Вообще-то в принципе правильно: среда, влияние среды… Ого, вон ты с какой карты пошла… Хитра! Эх, посмотрю я — все вы, женщины, одинаковы. Для тебя тоже главное — Леонида вызволить.

Н а д я. Главное, а как же! Я и не скрываю.

М а л о з е м о в (сердито). Что же, выходит, и я виноват, милая, что твой Ленька таким оказался?

Н а д я (тихо). А вы разве не были его товарищем?

М а л о з е м о в (запальчиво). Ну и что, я был ему плохим другом, мало предан, зла ему в чем-нибудь желал?!

Н а д я. Так ведь Адамов ему тоже зла не желал…

М а л о з е м о в. Слушай, чего ты хочешь от меня? Силком меня сюда затащила — и выпытываешь, выпытываешь… Мне в столовую надо!

Н а д я. Пообедаете. Перерыв только начался. Все-таки про Леню вы мне так ничего и не сказали. Что он? Как он?

М а л о з е м о в. Не знаю! Не здороваюсь, не общаюсь! Мне с ним сейчас противно даже в одной комнате сидеть. И оставь меня в покое! Наши отношения с Ручьевым кончились, меня он теперь совершенно не интересует. Человек свою пользу заводу приносит — несомненно, большую пользу — ну и черт с ним! (Поспешно выходит из комнаты.)

Пауза.

Н а д я тоскливо бродит из угла в угол.

Б о г а т ы р е в (входит, увидел Надю). А-а, Надя, привет! Который день тебя жду! Присаживайся. Вот сюда, на диван, здесь удобнее… Ну, что надумала?

Н а д я. Ничего не надумала, секретарь. (Садится.)

Б о г а т ы р е в. Та-ак. (Садится против нее.) А все-таки надо решать. Надо. Ты знай, никто тебя не принуждает! Тебя и раньше никто не принуждал!

Н а д я (тихо). «Раньше, раньше»… Ты — друг! К кому же мне было прийти? Ты сам сказал: «Надя, если тебе трудно будет, если горе…»

Б о г а т ы р е в. Сказал. И сейчас говорю. Но ведь не одно только мое отношение заставило тебя прийти. Вернее, не оно было главным. Ты пришла, потому что не могла не прийти, не могла умолчать, скрыть правду! Я ведь тебя знаю лучше, чем ты сама себя знаешь! Ты настоящая комсомолка. Я тебя очень уважаю, Надя.

Пауза.

(Решительно.) Что наметили, то сделаем. В Совет спортивных обществ уже сообщено, в многотиражку материал дан, на очереди — собрание. (Мягко.) Надя, нужно выступить. Тебе все известно — сама видела, сама слышала.

Н а д я. Так мне что-то нехорошо, Павлик… Совсем я растерялась.

Б о г а т ы р е в. Это не растерянность. (После паузы.) Очень его любишь?

Н а д я медленно опускает голову, поникла.

Б о г а т ы р е в. Вижу, можешь не отвечать. (Вдруг кричит.) Но тогда тем более ты должна воевать за Леньку! Он не смеет быть подлецом! Никто не смеет быть подлецом, а уж он-то — подавно! Такой парень.

Н а д я. Его уговорили. Слабый характер у него оказался.

Б о г а т ы р е в. Не слабый характер. Своя рубашка у него ближе к телу оказалась! Поди, сядь с таким в окоп, если понадобится, — сядешь? Ты по-комсомольски рассуждай.

Н а д я (угрюмо). А он, кстати, не комсомолец. Мы и не имеем права требовать.

Б о г а т ы р е в (перебивая). Что значит, не имеем права? Он кто нам — чужой? Чужой — спрашиваю?! Еще как будем требовать! Все, что только можно, будем делать! Если не дать ему сейчас настоящей встряски, ни черта он не поймет, навсегда свихнется, пропадет окончательно!

Н а д я (негромко). Кто будет на собрании?

Б о г а т ы р е в. Ну кто… Общезаводское молодежное собрание…

Телефонный звонок.

Б о г а т ы р е в (в телефон). Богатырев слушает! Да… да… Сейчас прийти? Хорошо, иду! (Кладя трубку.) В многотиражку вызывают. Трифонов, редактор. По поводу материала. Подожди, я недолго. (Уходит.)

Н а д я (одна, горестно). Угадал ты, Павлик, совсем это не растерянность. (Разглядывая свои ладони.) Бугор Сатурна… «Счастья у тебя много, Наденька, очень много»…

В дверь бесшумно проскальзывает Я к о р е в а, пристально вглядывается в Н а д ю.

Пауза.

Я к о р е в а (подходя к Наде). Умница, ясочка! Жми, жми — уломаешь! Он же до сих пор по тебе сохнет, все для тебя сделает!

Н а д я (изумленно). Вы как здесь появились, тетя Тоня?

Я к о р е в а. Да уж появилась. Неважно как. (Подсаживаясь.) Хвалю, девушка, верно действуешь. Молодчина!

Н а д я. За что вы меня хвалите, тетя Тоня?

Я к о р е в а. За то, что милого обороняешь, за преданность, вот за что! А и паршивец все же, этот Павлушка: придрался к случаю, чтобы личные счеты свести.

Н а д я. То есть как придрался к случаю? Какие личные счеты?

Я к о р е в а. Те самые. Неизвестно мне, что ли… Ведь когда ты ему показала от ворот поворот, он ох, как на Леню озлобился! Войти в его положение можно, конечно: девушку увели.

Н а д я (она ошеломлена сообщением). Неужели Павлик личные счеты сводит? Вы думаете?.. Нет, нет, ни за что не поверю.

Я к о р е в а. Молодая, людей не знаешь. Что особенного? Подходящий момент, нетрудно долбануть, вот он и развернулся. К тому же надеется: вдруг снова к нему колесо повернется.

Н а д я. Какое колесо?

Я к о р е в а. Ох, ты глупенькая… Расчет у Богатырева простой, насквозь виден: Ленечку замарать, запачкать, ты от Лени открестишься, а он тут как тут со своей любовью! (Сокрушенно.) Но чтобы так уж пакостить, по всему заводу грязь разносить… И где он только подобрал все эти слухи и сплетни?

Н а д я (глухо). Не знаю, как в остальном… ничего не могу сказать. Но… это не слухи, тетя Тоня. И не сплетни. Это правда.

Я к о р е в а. Что, что? Ты что мелешь?

Н а д я (упавшим голосом). Ой, тетя Тоня, вот именно что правда. Все, о чем говорит Павлик, так оно и есть на самом деле. Я это точно знаю.

Я к о р е в а. Ты? Точно? Откуда?

Н а д я. Мне Леня сам сказал. Я с ним говорила.

Я к о р е в а (опешив). Вон как? (Пауза, про себя.) Разоткровенничался… Зачем разоткровенничался? (Вдруг, шагнув к Наде, резко.) Слушай, ясочка, а дальше… Только правду! Не от тебя ли, милая, дальше весь этот разговор пошел?

Н а д я (тихо). От меня, тетя Тоня. Я… Мне… ну, в общем, да, от меня!

Я к о р е в а. Так вот, значит, откуда оно все взялось. Тебе доверились, а ты… Эх, Леня, Леня, простачок.

Н а д я. Да «простачок»… Ваш распрекрасный Ленечка, знаете, кем оказался… (Закусив платок, с трудом сдерживает слезы.)

Я к о р е в а. Ваш? Погоди, погоди, почему ваш? (Ахнула.) Вот оно что!.. (Обняла Надю.) Стало быть, опять Ленька к Сербовой переметнулся, да? Вот баба клятая, и чем она его привораживает!

Н а д я (освобождаясь от объятий). Ой, да ничего вы не поняли, ну ни капельки!

Я к о р е в а. Но-но! Ревность, милая, всем понятна. Знаю, у самой бывало. Только скажу тебе, девушка, — любовь не так поворачивать надо, злобой-злостью ничего не возьмешь. (Придвигается и вновь обнимает ее.) Сейчас не время против парня идти, наоборот, к себе его привлекай! И хороший ты мой, распрекрасный, все, что хочешь, для тебя сделаю! И делай! Дорожкой расстилайся! А уж когда он, шленда, у тебя вот где будет… (Сжала кулак.)

Н а д я (снимая с плеча ее руку). Вы любили когда-нибудь, тетя Тоня?

Я к о р е в а. Еще бы! Не раз. Я и сейчас — живая женщина.

Н а д я. И вы терпели, когда о вашей… о вашем отношении к человеку кто-нибудь вот так же, по-жабьи, квакал?

Я к о р е в а. Что-о? Это я квакаю? Я жаба, по-твоему?

Н а д я (вскакивая). Жаба! Жаба! Жаба разнесчастная! Подождите, еще собрание будет общезаводское, там всех вас на чистую воду выведут, про все ваши подлости люди узнают!

Я к о р е в а. Стой, стой… Значит, ты заодно с Павлушкой, вместе пакостничаете! Может, ты еще есть самая заводила, а? (Вдруг хлопнула себя по лбу.) Ой, голова я, голова! Ну, конечно, Павлушка под ее дудку пляшет! Не иначе!

Н а д я (кричит). Да, да, под мою! Идите отсюда! Разговор, окончен.

Я к о р е в а (елейным тоном). Ладно, ладненько, до свидания. Но только, милая, разговор не окончен. Весь разговор еще впереди, он с тобой еще будет, не беспокойся! (Поспешно уходит.)

Н а д я взволнованно шагает по комнате.

Появляется Б о г а т ы р е в.

Н а д я. Долго ты. Я уже собралась уходить.

Б о г а т ы р е в. Задержал Трифонов. (Сел на диван, ероша волосы.) Похоже, Надя, все складывается так, как тебе хотелось. Между прочим, ты еще не обедала? Пойдем вместе в столовую.

Н а д я (останавливаясь, с ненавистью глядя на Богатырева). Никуда я с тобой не пойду! Ни-ку-да! И еще: как бы все ни складывалось, товарищ Богатырев, лично тебе это ничего не даст! Я тебя не люблю и никогда не полюблю!

Б о г а т ы р е в (он ошарашен). Что такое?.. С чего ты вдруг эту песню завела?

Н а д я. Вот так и запомни! Не люблю и любить не буду! Ничего тебе не поможет!

Б о г а т ы р е в (вспылив). Да ну тебя к лешему! Знаю! Давно запомнил! Тоже новость сообщила…

Пауза.

Б о г а т ы р е в (глядя в сторону, угрюмо). Чего мы с тобой лаяться начали, Надя? Глупо. Не время, не место, да и причины нет. Или я что-то проморгал — есть причина?

Н а д я (тихо). Извини меня, Павлик. Дура я…

Б о г а т ы р е в. Ага, дура! Садись, не стой столбом! Хочешь узнать, о чем Трифонов сейчас со мной беседовал? По-моему, это не его слова. В глубине — я чувствую — он наше мнение разделяет, но… Существуют, говорит, соображения — у кого, не назвал, очевидно, у начальства, — мол, по истории Ручьева не надо поднимать шума, для завода ущербно. Ручьев — талантливый малый, выдающийся спортсмен. Выбьем парня из седла, другого Ручьева не скоро найдем. Для коллектива — потеря.

Н а д я (резко). Потеря, да?

Б о г а т ы р е в (несколько смущенно). В этом смысле верно, конечно. Не видеть этого нельзя.

Н а д я. Так. Очень хорошо, Павлик. (Вдруг кричит.) А я вот вижу другое! Да, да, это тоже не видеть нельзя. Сидел тут только что вожак молодежный, а сейчас сидит черт-те кто — спортивный болельщик!

Б о г а т ы р е в. Подожди, не кипятись, давай говорить хладнокровно.

Н а д я (твердо). Нет!

Б о г а т ы р е в. Что нет? Совсем недавно ты сама всякие доводы приводила: оступился, уговорили его, слабый характер…

Н а д я (лихорадочно). Нет! Нельзя такие дела гасить! Кому-то призовые кубки нужны, кому-то сор из избы выносить не хочется, а нам… Ведь он не должен оставаться подлецом. Не должен, Павлик. (Кричит.) Выступлю на собрании! Да, да, выступлю, не сомневайся! Когда оно состоится?

Б о г а т ы р е в (медленно). А знаешь… Надо все-таки поговорить с Василием Сергеевичем. Он секретарь парторганизации. По-моему, надо с ним посоветоваться.

Через несколько дней.

Сквер. На скамейке одиноко, в задумчивой позе сидит Н а д я.

На дорожке появляется А н н а Г е о р г и е в н а.

А н н а Г е о р г и е в н а (поравнявшись со скамейкой). А, Надюша! Я так и предполагала, что тебя здесь увижу!

Н а д я (поднявшись). Здравствуйте, Анна Георгиевна!

А н н а Г е о р г и е в н а (опускаясь на скамейку). Можно мне посидеть с тобой? Не возражаешь?

Н а д я. Пожалуйста. (Занимает свое место.)

А н н а Г е о р г и е в н а (после паузы). Как живешь, Надя?

Н а д я. Плохо, Анна Георгиевна.

А н н а Г е о р г и е в н а (осматриваясь). А тут приятно! Тихо, уединенно — «уголок»… Кажется, это ваше с Леонидом излюбленное местечко, вы здесь всегда встречались?

Н а д я. Да, здесь.

А н н а Г е о р г и е в н а. Проведать «уголок» захотелось? (Усмехнувшись.) Недаром говорят: преступника на место преступления тянет.

Н а д я. Какое же я преступление совершила, Анна Георгиевна?

А н н а Г е о р г и е в н а. Помолчим немного… Хорошо?

Н а д я. Хорошо.

А н н а Г е о р г и е в н а (после паузы). Я на нашем заводе восемь лет работаю. Прямо из вуза сюда пришла. Сегодня подала заявление об уходе. Уеду.

Н а д я. Куда поедете?

А н н а Г е о р г и е в н а. Не знаю. Куда-нибудь.

Н а д я (тихо). Как же вы уедете, когда вы… когда вас…

А н н а Г е о р г и е в н а (несколько секунд недоумевающе смотрит на нее). Ах, да… Разумеется, я уеду, если сумею… если буду вольна собой распорядиться. В общем, так или иначе, но с этими местами я распрощаюсь… (Деланно равнодушным тоном.) Между прочим, это верно, Надя, мне сказали, что, по существу, от тебя все исходит, ты вдохновительница всей кампании против Леонида? Так это или нет?

Н а д я (устало). Не знаю. Может быть, так.

А н н а Г е о р г и е в н а (после некоторого колебания, быстро). Вот что, девочка, я специально пришла сюда, чтобы поговорить с тобой! Мне было известно, что ты выходная сегодня, что ты здесь часто бываешь… (Схватив ее руку, горячо.) Сердце у тебя есть, а? Я не за себя прошу… Надо во что бы то ни стало помочь Леониду, вытащить его из беды! Иначе пропадет он!

Н а д я (просто). А мы это и делаем.

А н н а Г е о р г и е в н а. «Мы»? Ну чего прятаться, чего прятаться? Я предпринимаю все, чтобы отвести удар, а ты… Ты-то ведь топишь его! Зачем, ну зачем раздувать кадило? Я уже не говорю о себе: мое имя теперь на всех перекрестках склоняют. Но его ты зачем губишь?

Н а д я (упрямо). Это вы его губите, а не я. А еще говорите, что по-настоящему любите.

А н н а Г е о р г и е в н а (вспылив). Замолчи! Убожество! Ты не имеешь права даже говорить о настоящей любви!

Н а д я (вскакивая). Хорошо, я убожество, я ничего не понимаю в настоящей любви! Но только… только я люблю Леню больше всего на свете, нет у меня никого дороже его! Вот поклянусь! Хотите, землю есть буду?

А н н а Г е о р г и е в н а (глухо). Любишь, говоришь, нет на свете дороже? А между тем… (Медленно.) Ты знаешь, что у Леонида появилось к тебе уже другое чувство? Мне не хочется тебя огорчать, но это совсем не любовь. Напротив! И с каждым твоим новым шагом это чувство будет в нем усиливаться, усиливаться…

Н а д я (упавшим голосом). Да, знаю. (Заплакала.)

А н н а Г е о р г и е в н а. Что плачешь? Ты еще многое можешь исправить.

Н а д я не отвечает, плачет.

А н н а Г е о р г и е в н а. Я тебя не понимаю, Надя. Любишь, а делаешь все, чтобы оттолкнуть его от себя.

Н а д я (едва слышно). Я сама себя не понимаю.

А н н а Г е о р г и е в н а (привлекая ее к себе). Счастье твое, что ты еще можешь плакать. А у меня глаза сухие, давно уже слез нет.

Долгая пауза.

А н н а Г е о р г и е в н а. Ну, так как же мы с тобой дальше будем, Надюша?

Н а д я крепко прижимается к ней, беззвучные рыдания сотрясают ее узенькие плечи.

Окажи мне, — я спрашиваю: как дальше будем? Ведь мы обе любим его. Обе!..

Н а д я (всхлипывая). Что же дальше… Ну, что я могу сказать?.. Так и пойдем дальше — каждая своей дорогой.

З а н а в е с.

Спустя несколько часов.

Кабинет директора завода А н д р е я С т е п а н о в и ч а К р у т о в а. За своим столом — К р у т о в, напротив в кресле — Ш е в л я к о в.

К р у т о в (продолжая разговор по телефону). Уже на стенде? Установили? Стало быть, «последний решительный»?..

Н а д я (появляясь на пороге). Можно? Здравствуйте!

Ш е в л я к о в. Здравствуй, Надя! Входи.

К р у т о в (в телефон). Добро! Будут результаты — премия за мной!.. Валяй, ни пуха ни пера! (Кладя трубку. Наде.) Где ты пропадаешь, Калебошина? Искали тебя, искали, даже домой к тебе бегали… Ты что встал, Василий Сергеевич? Не уходи!

Ш е в л я к о в. А я и не собираюсь.

К р у т о в. Присаживайся, Калебошина! Как тебя?.. Надя, кажется? Надежда, стало быть. Вера, Надежда… Тьфу, опять — любовь! Вот тоже дельце навязалось на мою голову! (Откашлявшись.) Так вот, дорогая наша Надежда, молодое поколение наше, побеседовать нам с тобой требуется. Я, разумеется, очень рад тебя видеть, но, сама понимаешь, работы у меня невпроворот, так что давай быстренько толковать.

Н а д я. Давайте быстренько. О Ручьеве говорить будете?

К р у т о в (опешив). То есть, э-э-э… ты, собственно, почему так решила?

Н а д я. А ведь вы тоже Лёнин болельщик. Все его главные болельщики сейчас всполошились.

К р у т о в. Но-но, насколько я знаю, и ты к Ручьеву неравнодушна. Чего там…

Н а д я. Верно, я неравнодушна, очень неравнодушна.

К р у т о в. Вот молодец, уважаю прямое слово! С удовольствием сообщу тебе приятное известие, Надежда. Девяносто процентов за то, что никакого «дела о катастрофе в штамповочном» не будет! Я связался с соответствующими органами: вопрос ясен. Ни цеховое начальство, ни Сербову, ни Ручьева к суду нет оснований привлекать. Административными мерами обойдемся. Стало быть, все волнения побоку, понимаешь! (Телефонный звонок. Берет трубку.) Я!.. А, привет, Авенир Устинович! Так… так… А сейчас откуда? Пенза, Куйбышев, Владимир, Рязань… Ну-ка, зачитай еще раз. Да нет, не оглох, но ведь приятно слышать! Есть, спасибо! (Кладет трубку.) Министерство. Отметить собираются. Куча благодарственных писем поступила за нашу продукцию! (Хлопнув Шевлякова по плечу.) Пожалуй, и в этом году переходящее знамя удержим, а, секретарь? Вот по этому поводу надо созвать собрание: порадовать надо рабочий класс. (Наде.) Ты смотри, как у нас ладно идет, Надежда: и с работой справляемся хорошо, и живем недурно — заработки, новоселье то и дело народ празднует… А ты мелочами радость омрачаешь.

Н а д я (негромко). Люди, по-вашему, мелочь?

К р у т о в. О-оо, демагогия… Это мне не нравится. (Сдерживая раздражение.) Если говорить по-настоящему, девушка, то вот о ком беспокоиться надо — о рабочем, что в цехе покалечило, пострадал человек. Хоть и сам виноват, за выработкой погнался, а все же пострадал.

Н а д я. Там уже ничего нельзя сделать. А здесь еще можно попытаться.

К р у т о в. Где это здесь?

Н а д я. А разве у нас один искалеченный, товарищ директор?

Пауза.

К р у т о в (побарабанив пальцами по столу). Н-да!.. (Поднимаясь.) Вот что, родные мои, мне сейчас нужно к стенду, там АТ-6 испытывают, последнее испытание… (Наде.) Нет, ты оставайся, милая, я скоро вернусь! И тебя попрошу подождать, секретарь! Кстати, невредно было бы, если бы ты покуда немного мозги вправил девчушке. Хотя мы и не договорили, но моя точка зрения на это дело тебе известна!

Ш е в л я к о в. Известна, как же.

Крутов ушел. Ш е в л я к о в вынул трубку, набил табаком, закурил.

Пауза.

Ш е в л я к о в (негромко). Трудно тебе, Калебошина? Ну-ка, подними голову! Ох, какие воспаленные глаза… Плачешь?

Н а д я. Плачу, Василий Сергеевич. Я его очень люблю. Вы даже не представляете себе, как я Леню… (Голос ее прервался. Овладев собой.) Не знаю, зачем это нужно — голову в песок зарывать? Ну, преступления нет, никого к суду не привлекают, а подлость осталась… Сейчас вы мне мозги вправлять будете, да, Василий Сергеевич?

Ш е в л я к о в. Да. Сейчас начну.

Х р а б р е ц о в (появляясь в дверях, взволнованно). Простите, Василий Сергеевич… Здрасте! Не скажете, Андрей Степанович скоро придет?

Ш е в л я к о в. Скажу. Скоро. Ты чем так расстроен, товарищ Храбрецов?

Х р а б р е ц о в (входя, безнадежно). Все поломалось, все теперь пропало! (Заметив Надю.) Пожалуйста, — и она здесь!.. Ух ты, «патриотка» завода! (Отчаянным голосом.) Шлепнемся мы на олимпиаде, Василий Сергеевич. Факт! В каком составе выйдем, в каком составе, я спрашиваю?! Прямо хоть караул кричи!

Ш е в л я к о в. А ты подожди кричать, расскажи толком.

Х р а б р е ц о в. А что «толком, толком»… Все уж теперь без толку. Уговаривали, уламывали мы Ручьева взяться за ум, не валять дурака… Он из-за этого скандала все тренировки бросил… А сейчас — ни к чему уговоры: точка! (Показывая на Надю.) Вот! Дорогой наш комсомол постарался! В Совет спортивных обществ поскакали! И уж как они там Ручьева разрисовали, вы бы только знали, Василий Сергеевич!..

Ш е в л я к о в (перебивая). Так, понятно. Отстраняют Ручьева от участия в олимпиаде?

Х р а б р е ц о в. Уже вынесли решение. Просил, умолял, в ногах валялся — пересмотрите! Ни черта: нравственность соблюдают! Может, вы как-нибудь повлияете, Василий Сергеевич? Андрей Степанович, конечно, нажмет, но если еще вы — партруководство…

Распахивается дверь, в кабинет вбегает А д а м о в, в руках у него газета.

А д а м о в (потрясая газетой). Я прошу объяснить, что это значит — «адамов, адамовщина»?! Кто дал право делать мое имя нарицательным?!

Ш е в л я к о в. Ага, свеженькая! Ну-ка дай… (Берет газету, разворачивает.) «Таланты и поклонники». Так. Подпись — «Бюро ВЛКСМ». Помолчи секунду, Артемий Николаевич. (Читает.)

Х р а б р е ц о в (Адамову, встревоженно). Кого там упоминают в газете? Я еще не читал.

А д а м о в (возмущенно). В том-то и дело, что главный разговор обо мне, главная фигура — Адамов! Пасквилянты! Растет поколеньице!

Х р а б р е ц о в. Кстати, вторую новость знаете? Тоже они устроили. «Бюро»! Фукнули мы на олимпиаде, Артемий Николаевич, отстраняют Ручьева от участия.

А д а м о в (не понял). Что? От какого участия? Ах, да погоди! (Метнувшись к Шевлякову.) Прочитал, да? Ну вот, теперь давай по справедливости! Почему я? Почему весь упор на меня? Что Ручьев только под моей опекой находился?!

Открывается дверь, в кабинет входят К р у т о в и Л е о н и д.

К р у т о в (на ходу). Рви заявление! И в руки его не возьму! О-о, что это у меня за синклит собрался? (Садясь, Леониду.) Главное утряслось? Утряслось! Я с прокурором беседовал; все в порядке. И с олимпиадой уладим, гарантирую. А насчет разговоров… Вот горе, три с половиной человека шумят.

Л е о н и д. Не стоит дебатировать, Андрей Степанович, я решил.

К р у т о в. Несерьезно, Ручьев! Вникни, ты же умница! Из-за чего, зачем? Ты в своей семье находишься. А в семье все бывает: поссорятся, подерутся — и снова мир.

Л е о н и д (подчеркнуто). Нет, уж, видно, я в вашей семье урод, недостоин в ней состоять.

К р у т о в. Э, на каждое чиханье не наздравствуешься! Ты слушай, что я тебе говорю: как-никак, а я все же глава семьи!

Л е о н и д. Закончим, Андрей Степанович, мы людей задерживаем.

К р у т о в. И хорошо, что задерживаем! Тут, смотрю, как раз собрались товарищи, что тебя любили и любят. Все вместе и справимся с тобой. (Окружающим.) Пристал, понимаете, как с ножом к горлу: отпусти да отпусти с завода! Не хочу, не могу, не желаю! (Леониду.) Кому сказал? Спрячь заявление, убери со стола!

Л е о н и д (отводя руки за спину). Повторяю, Андрей Степанович: не хочу, не могу, не желаю! Решено окончательно. Прошу подписать.

Н а д я. Леня, что ты? Опомнись! Не надо!

К р у т о в. Вот, слышишь, уже один голос подан. Правильно Калебошина! Что было, то прошло, а глупостей совершать не надо.

Ш е в л я к о в. Поспешное решение, товарищ Ручьев! Напрасно. Это говорит о еще большей твоей несостоятельности.

К р у т о в. Видишь, и секретарь парторганизации осуждает. Мнение партийного руководства не следует игнорировать.

Х р а б р е ц о в. Леонид! Если Андрей Степанович берет на себя олимпиаду, так остальное же — чепуха, чепуховина! Подумаешь, разговоры, статья…

Л е о н и д. Какая статья? Где?

К р у т о в. Это что еще за статья?

А д а м о в. Вот, полюбуйтесь, Андрей Степанович. Печать! Свежий номер! (Дает газету.) Это уже не только три с половиной человека!

К р у т о в. Погоди, не жужжи.

Склоняется над газетой. Из-за его спины заглядывает в статью Л е о н и д.

Пауза.

Л е о н и д (прочитав, прерывающимся от возмущения голосом). После всего этого… после всего этого, чтобы я еще здесь работал?! Ну, нет, ни за что не останусь!

Н а д я. Леня! Ленечка! Послушай…

Х р а б р е ц о в. Да что расстраиваться, Леонид Петрович… вот ей-богу! Газета… Один номер… День прошел — и все забыто.

Л е о н и д. Нет! Нет и нет!

Ш е в л я к о в. Значит, «карету мне, карету»?.. Лучшего ничего не можешь придумать, товарищ Ручьев?

Л е о н и д (кричит). Зачем мне придумывать? Для кого, для чего? (Крутову.) Сейчас же расчет! Немедленно! Ни дня, ни часа не желаю у вас оставаться!

К р у т о в (после паузы, почти ласково). А знаешь, что я тебе скажу, дружок… Не оставайся! Уходи! И как можно скорее уходи! Где твое заявление?

Ш е в л я к о в (поднимаясь). Ты отдаешь себе отчет в том, что ты делал и делаешь, Андрей Степанович?

К р у т о в (не отвечает, ищет на столе заявление, найдя и, подписав его, Леониду). На! Держи! Получай резолюцию! Ну вас всех к козе на рога, дорогие товарищи: у меня на руках завод, мне работать надо!

Л е о н и д (он ошарашен внезапным поворотом дела. Складывает заявление. Медленно). Сэнк’ю! Восхищен вами, директор, не скрою! Ловкий вольт получился, просто классический. Поворот на сто восемьдесят градусов!

К р у т о в (вскакивая). Что, что?!

Л е о н и д. Сэрвус! Привет, многоуважаемый «глава семьи»! Процветайте далее! (Пошел.)

Н а д я рванулась, преграждая ему путь.

Л е о н и д (сквозь зубы). Ах, Надя, Наденька… Значит, любишь меня? Ну, люби, люби! Сколько жить буду, не забуду твоей любви. (Резко отстраняет ее, уходит.)

К р у т о в (опускаясь в кресло). Ох, и молодчик. Ну и ну! Фрукт!

Ш е в л я к о в. Черт бы его драл, повелось у нас последнее время… Как только появится способный малый, начинаем мы его расхваливать, удержу нет: «Ты и такой, и сякой, и умница, и талантище, и чудесный-расчудесный». До последнего часа развращаем, растлеваем людей, а потом — «Ох, и молодчик»!..

К р у т о в (хмуро). Но-но, ты полегче, секретарь, не увлекайся.

Ш е в л я к о в. Увы, увлечься придется! И по-настоящему? (Шагнул вперед.) Ты читал статью, Андрей Степанович? Она явно недописана. Ее следует дописать. И мы будем ее дописывать! Обязательно! В том, что с парнем произошло, кроме Адамова, безусловно, надо винить (с силой) секретаря парторганизации завода Шевлякова, директора завода Крутова, небезызвестную Якореву…

З а т е м н е н и е.

В темноте — пение: мужской голос озорно напевает:

Куплет частушки завершается сложным фортепьянным пассажем. Голос (продолжает):

Пассаж. Пауза. Невидимый пианист медленно и упрямо начинает выстукивать одним пальцем мелодию частушки. Затем усложняет мелодию аккордами, нюансировкой. Лирически зазвучали вариации на тему. И вдруг все это заменяется остро синкопированной трактовкой темы — частушка превратилась в джазовую современную мелодию.

Свет. Комната Л е о н и д а. Позднее утро. В комнате неубрано. Л е о н и д в пижаме сидит у пианино, музицирует. Он похудел, оброс бородой, глаза ввалились.

Стук в дверь. Леонид не слышит. Стучат громче. В дверь просовывается голова Я к о р е в о й.

Я к о р е в а. День добрый, Ленечка!

Л е о н и д, прекратив игру, круто поворачивается к двери.

Я к о р е в а. Что смотришь — не узнал?.. Якорева, Антонина Павловна!

Л е о н и д, не отвечая, поворачивается к ней спиной, начинает одним пальцем наигрывать частушку.

Я к о р е в а (проходя). Невежливо. К тебе люди в гости пришли, а ты спину показываешь.

Л е о н и д. Еще вежливее вам ответить? Пожалуйста! (Поднимаясь.) Меня нет дома! Вы меня не застали! Ай эм сори — мне очень жаль, дорогая.

Я к о р е в а. Ничего. Я посижу. Авось скоро придешь. (Усаживается.) Ну-ка, дай на себя посмотреть… Бороду растишь? Густая. Сколько же ей от роду, интересно?

Л е о н и д. С вашего разрешения, сегодня ровно тридцать два дня.

Я к о р е в а. Вроде она тебе ни к чему: ты и так хорошенький.

Л е о н и д. «Ля фасон мондьяль» — мода охватила весь мир.

Я к о р е в а. Ага, заметила. (Вздыхая.) Культурочка!.. Не считается народ с женщинами. Нисколько…

Л е о н и д. Ну, конечно.

Я к о р е в а. Ты, голубок, наверно, голову ломаешь: зачем она явилась, Антонина Павловна? Какие-нибудь задние мысли имеет… Ничего подобного! Просто по дружбе — навестить, побеседовать пришла.

Л е о н и д. Ну, конечно.

Я к о р е в а (начиная злиться). Ох, заладил: «конечно, конечно»… А вот и конечно! Мне, может, из-за всего этого дела вагон неприятностей, а я ничего — продолжаю к тебе по-хорошему относиться.

Л е о н и д. Не стоит, дорогая! Совершенно не имеет смысла! Всем теперь известно, что собой представляет Ручьев; разоблачен, раскрыт до конца.

Я к о р е в а. Не учи: я знаю, к кому как относиться.

Л е о н и д. Все-то она знает, Антонина Павловна: кто, когда, с кем, как к кому относиться…

Я к о р е в а. Да уж теоретически не подкована, а в практической жизни стреляная. Мало прожито, да много пережито.

Л е о н и д. Неужели, мало прожито? Я бы не сказал. (Поворачивается к пианино.)

Я к о р е в а. Грубо. Я все-таки женщина. (Пауза. Оглядывая комнату.) Н-да… Неважно у тебя: небрежно, неуютно… Тяжко? Выпал из гнезда, голубок? Еще бы: родной коллектив, без него, как говорится, ни туды и ни сюды.

Л е о н и д (ехидно). Беспокоитесь? Олимпиада на носу? Нет, теперь не удержать заводу первое место по спорту в области! Все! Каюк! (Напевает: «А у Маньки толсты пятки, а у Маньки карий глаз…»)

Я к о р е в а. Ручьев, Ручьев… Весь ты, как на ладони! Но не тужи: мало ли бывает… Конь о четырех ногах — и тот спотыкается. К тому же свет не без добрых людей, помогут.

Л е о н и д. Насколько мне известно, вы как будто тоже из «добрых», «помогающих».

Я к о р е в а (не поняв тона Леонида). А что, я добрая! Я всегда! Человек в беде, я тут же — под локоток! Вот и сейчас, если хочешь знать, я к тебе с помощью пришла.

Л е о н и д. Ну, конечно.

Я к о р е в а. Опять «конечно»… (Присаживаясь поближе.) Эх, миленький, бывала и я в переплетах, похлеще твоего доставалось. Ну и что? И ничего! Покаешься, повинишься — и снова на ногах!

Л е о н и д. Виноват, а в связи с делом Ручьева вы уже прокатились на этой карусели?

Я к о р е в а (несколько смущенно). На какой на этой карусели?

Л е о н и д. Ну, какой… Не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасешься. А потом опять…

Я к о р е в а (вздыхая). Родненький, вся жизнь человека в таком вращении идет, тут ничего не попишешь.

Л е о н и д. Ого, философия! Это уже интересно!

Я к о р е в а. Да ну тебя… Я в теории слабо подкована, но работать — поработала! На многих местах! Ладно, давай к делу. Небось, хочется на завод? Поторопился ты, Ленечка, ох, как поторопился!

Л е о н и д (напевает).

Я к о р е в а. Брось. Свои люди — можем прямо говорить.

Л е о н и д. «Свои», не спорю. Явно «свои».

Я к о р е в а. С ударением произносишь. Вроде что-то подразумеваешь. А я именно — своя!

Л е о н и д. Безусловно.

Я к о р е в а. Вот-вот, и не финти: обязан со мной откровенно беседовать. (Пауза. Вздыхая.) Ох, и народ у нас! Ласкают, ласкают, а уж как начнут бить — куда ручка, куда ножка… Беспощадно…

Л е о н и д молчит.

Н-да, поступки… В причину надо вглядываться, в корень! Вот твердят у нас: «Человек рожден для счастья, как птица для полета». Правильно! Очень мудрый лозунг! Но уж если такой лозунг выброшен, то не мешай человеку двигаться, дай птице лететь. Но — не всегда дают.

Л е о н и д (негромко). Почему не дают?

Я к о р е в а. Очень просто. Не перевоспитаны еще люди. Завидуют, злобы много. Ты рванулся, пошел, а он тебе — подножку. Известно мне. Слава богу, на себе испытала.

Л е о н и д (резко). Ерунда! У меня этого не было! (С горечью.) Разве только если предположить, что человек сам себе может ножку подставить.

Я к о р е в а. Не мудри, довольно. Я теоретически слабо подкована, а практически… В общем, садись, друг Ленечка, пиши письмо: так, мол, и так — понял, переживаю, признаю. И все будет в порядке, будешь на заводе.

Л е о н и д (медленно). Вы думаете, этого достаточно, чтобы все было в порядке?

Я к о р е в а. Вполне! У нас ведь как водится? Главное — пойми и признай. Ну и признай!.. А уж как все наши обрадуются, когда Ленечка снова на стадион выйдет! Сплошной восторг! Овации! Давай пиши, недолгое дело, с собой письмецо возьму.

Л е о н и д. Дело недолгое, конечно. Только вот какая штука, дорогая: нет у меня никаких переживаний и ничего я не осознал и не понял.

Я к о р е в а. Опять сначала! Простого соображения у человека не хватает!

Стук в дверь.

Л е о н и д (раздраженно). Кто? Кого еще там принесло?!

Ш е в л я к о в (в дверях). Можно?

Л е о н и д. Ба, явление второе! Те же и секретарь парткома!

Ш е в л я к о в. Здравствуй, товарищ Ручьев!

Л е о н и д. Приветик! Рад видеть! Сегодня у меня большой прием, оказывается!

Я к о р е в а (торопливо). Засиделась я, пора. Всего доброго пожелаю, всего наилучшего, товарищ Ручьев. Давай руку. Будь жив! Не забудь совет! И больше бодрости, бодрости побольше. Правильно я говорю, Василий Сергеевич? (Под хмурым взглядом Шевлякова поспешно выскальзывает за дверь.)

Л е о н и д (после паузы). Н-ну-с, о чем беседа? Как полагаете лекцию построить, товарищ секретарь? Первое, разумеется, принципы и нравственные устои нашего общества! Второе — моральный облик советского молодого человека! Третье — понять, признать и осознать. Ах, не то, не так! Виноват, совершенно верно, сейчас «задушевный подход» применяется: «Встань, проснись, подымись, мужичок»…

Ш е в л я к о в (негромко). Не юродствуй, не выламывайся. Передо мной нечего. И дай пройти.

Л е о н и д. Сделайте одолжение! Милости просим! Не угодно ли в кресло? (Вдруг стукнув кулаком по стулу. Яростно.) Какого черта, что от меня нужно? Письмеца ждете? Не буду писать! И не думаю!

Ш е в л я к о в. Письмо? Какое письмо?

Л е о н и д (кричит). Не вернусь на завод, слышите! Как бы там ни было, все равно не вернусь!

Ш е в л я к о в. Разумеется! Зачем! Нелепо!

Л е о н и д. Что нелепо? Это вы о возвращении на завод? (Резко.) Объяснитесь, уважаемый: мне не совсем ясна цель вашего прихода.

Ш е в л я к о в. Цель? А никакой особенной цели у меня нет. На огонек зашел. (Рассмеялся.) Ха-ха-ха… День в разгаре, а я — «на огонек»… Ну, это просто так говорится.

Пауза.

Передавали тебе, что я просил зайти?

Л е о н и д. Передавали. Неоднократно.

Ш е в л я к о в. Я же не на завод, на квартиру просил зайти. Я понимаю, что тебе с народом не хочется встречаться.

Л е о н и д (вызывающе). А мне и с вами не хочется встречаться! Не хочется и не хочется — вот представьте!

Ш е в л я к о в. Теперь уж вполне представляю. (Помолчав.) Что же — и на мне грех лежит. (Встал, протягивая руку.) Ладно, давай прощаться, Леонид. Во всяком случае я хочу, чтобы ты знал: я историю с талантливым парнем Ручьевым крепко-накрепко для себя запомнил.

Л е о н и д. Да?

Ш е в л я к о в. Да. И если позволишь, еще скажу: с этим твоим решением абсолютно согласен, я бы и сам так поступил. Куда угодно — на любой завод, на любую стройку, в любую часть страны, только не на старое место. Возможно, будут тебя склонять остаться: бежишь, мол, не находишь в себе мужества открыто, всем глядя в лицо, исправить ошибку. Не поддавайся. Это не бегство. От себя не убежишь. Нет, уж теперь не убежишь, я уверен. А ведь это главное. (Замолчал.)

Л е о н и д (хрипло). Я слушаю, Василий Сергеевич. Посидите, поговорите еще со мной, а?

Ш е в л я к о в (беря со стола графин). Где у тебя стакан? Жарко, с утра пью и пью.

Л е о н и д. Может, чайку? Это быстро.

Ш е в л я к о в. Нет. Вот если бы водички похолоднее…

Л е о н и д. Сейчас налью! (Схватив графин, метнулся к двери, распахнул ее… Отступает.)

В комнату медленно входит Н а д я.

Л е о н и д (в первый момент ошарашен, затем возмущенно). Это что за новости?! Явилась! И до чего бесцеремонно! Вошла не постучавшись, без разрешения…

Н а д я. Когда я звоню по телефону, ты вешаешь трубку. Пару раз заходила, ты не открыл, хотя я знаю, ты был дома.

Л е о н и д. А ты уверена, что я сейчас дома? (Кричит.) Я занят! У меня гости!

Н а д я. Ох, извините, Василий Сергеевич… Здравствуйте!

Ш е в л я к о в. Здравствуй, Надя.

Л е о н и д. В чем дело, собственно? Говори, зачем ты пришла?

Н а д я. Я тебя люблю.

Л е о н и д. Дальше!

Н а д я. Все. Я тебя люблю, и я нужна тебе. (Обняла его.)

Л е о н и д (он растерян, сконфужен, вдобавок еще графин в руках. Кричит.) Осторожнее, пролью! Тихо, тихо, тихо… Слушай, ради бога поверь: никто мне не нужен! Ничего мне не надо. Понятно?

Н а д я (прижимаясь щекой к его щеке). Бородатый, колючий, дикобраз настоящий… А бриться тоже не надо, а?

Ш е в л я к о в (идя к двери). Успокойся, Ручьев, мы еще поговорим. Чудесная девушка тебя любит! Ах, какая девушка! (Мягко.)

Н а д я… Надя Калебошина… (Уходит.)

З а н а в е с.