Раз, два, три — замри

Катя (до похода на Вторяк)

Когда Катя впервые встретила Лизу, у той был золотой пирсинг с красным блестящим камнем в пупке и цветные резинки, вплетенные в черный мазут блестящих волос. А на ногтях — лак цвета листьев настурции, любимых Катиных цветов, в которые она любила прятаться в детстве от фей и сухопутных акул. Катя сразу захотела такой же, но не знала, у кого спросить разрешения. Зато Даша спросила: Лиз, че, модная до фига?

А Лиза ей: малая, пасть завали. Катя решила на всякий случай промолчать, но к Лизе прониклась и ждала ее, наблюдая целыми днями в окно за дорогой, что спускалась с верхнего Южного в нижний.

Лиза была другой, она просвечивала под чередой одинаковых дней, как черная лямка под белой блузкой. Но при этом Лиза идеально вписывалась в их с девочками мир: модный шмот, блеск на губах, ментоловый кент и сладкая отвертка. Она приходила к ним во двор посидеть на лавочке у дальнего подъезда, покурить на глазах у дворовых бабок и рассказать последние районные слухи. Юля и Даша сидели у Лизы в ногах и смотрели преданными котятами, которым дали попробовать вискас.

Катя на Лизу смотрела издалека, стесняясь своей медузьей беззубости, подводной молчаливости, в то время как Лиза была громкой и звучной, как мегафон. Ее так и называли за глаза — Лизка Мегафон.

Зато с бабушкой Лизы Катя здоровалась всегда. Бабушка Лизы стояла в длинном корейском ряду, где точно такие же маленькие, но очень бойкие женщины торговали паровыми пирожками пигоди[17] и острыми салатами из морковки, морской капусты, пророщенной сои и разного другого, что, как болтали некоторые, они откапывали на ближайших сопках и побережьях: красоточка, сюда подходи, салатик попробуй, рыбку, капустку! Катя сама не раз видела, как корейские бабушки облепляли пригорок возле ее дома, перебирая желтыми от загара и цветочного сока руками самые обычные сорняки. Взрослые еще шутили, что это они собак стерегут.

Катя здоровалась с бабушкой Лизы и просила положить ей свой любимый салат — острый папоротник, который нужно собирать, пока он еще в завитке, засаливать на балконе, а потом долго вымачивать, пока не выпустит в воду всю горечь жизни в жопе мира.

А перед этим он должен пронестись огненной волной по еще сонному лесу.

Поэтому каждую весну медвежьи бока сопок расцветают пожарами. Ярко-оранжевые полосы меняют медвежью шкуру на тигриную, а на месте нежного лесного пушка вырастают огромные проплешины. Опять узкоглазые выжигают поля под папоротник, говорит мама, все-таки ужасная это традиция — жечь целый лес ради одного только корейского салата. И Катя вздрагивает. Катя уверена, что на всем, что она любит, так или иначе лежит черная метка.

Йо-хо-хо, и бутылка рому.

Она стала меченой уже давно, когда Катя, Юля и Даша были как слипшаяся в кармане мамба — три подружки-хохотушки, говорили про них родители. Но именно к Кате подошел дружок теть Вали, дед Ваграм, мол, подожди, красавица, у меня для тебя подарок есть. А потом открыл самый обычный коробок и достал из него самую обычную спичку со словами: береги ее, мелкая, и никому не показывай, а то сгоришь, Катерина, еще молодой. С тех пор Катя носит спичку всегда с собой, и сгорают вокруг все, только не Катя.

Когда у Юли дома загорелся диван, а вместе с ним и вся комната и балкон, Катя крутила спичку между пальцев и представляла, что она Сейлор Марс, делала руками движения — пиу, пиу. Тут в комнату ворвалась мама и закричала: Катька, бегом на улицу, пожар!

Тогда Катя впервые ничего не рассказала девочкам, она думала, что это будет первый и последний раз. Но нерассказанное все копилось и копилось, и вот вся Катя стала как сундук мертвеца, как дальний ящик, где ее родители прячут порнушку, а Катя — кое-что похуже. В конце концов Катя перестала смеяться и чесать языком — вдруг секрет выкатится через открытый рот и покатится по полу старой елочной игрушкой прямо под ноги девочкам. И тогда они точно перестанут дружить с Катей.

Поэтому дружбу с Лизой Катя тоже держала в секрете.

Во-первых, потому что девочки бы ей не поверили.

Во-вторых, потому что Катя сама себе не верила.

Все началось одним июльским утром, когда по радио звучало назойливое «От Парижа до Находки омса лучшие колготки». Катю эта реклама злила невозможно, ведь на карте мира линия от Находки до Парижа была одной из самых длинных. Длиннее была только до Нью-Йорка.

Катя надеялась, что благодаря карте подтянет географию и сможет следить за дальними рейсами отца даже во сне, но следила только за своими несбыточными мечтами. Мама говорила: папа сегодня проходит Берингов пролив. А потом: папа проходит пролив Ла-Манш. А Катя думала: бедный мой пролив, а Катя думала: пролив мираж.

Самой короткой на Катиной карте была линия до Москвы. Но отец не раз говорил Кате, что в Москве за каждым поворотом та же Находка, та же грязь, те же люди без надежды на будущее. Кате потом снилась Москва как большая Находка с улицами, текущими вдоль огромных заборов, за которыми не море, а только бесконечные стройки. И все-таки от Москвы было недалеко до Парижа, но об этом дурацкая реклама не упоминала. Только издевательски вопрошала: ну что, Катюха? Где Париж, а где Находка? Далеко ты забралась, да?

А Катя и так знала все о далекости. Все детство она смотрела на отцовские фото, где он гулял под настоящими пальмами и пересекал пустыню на верблюде, и это казалось чем-то невыразимо, сказочно далеким, как истории Шахерезады, как остров лилипутов, как Изумрудный город. Катя каждый день ждала, что вот отец вернется из морей и чудеса станут ближе, реальнее.

Но когда отец бывал дома, далекости ближе не становились. Отец только отпускал шуточки, какая Катя вымахала кобылиха, и вносил в их с Катиной мамой сонное царство распорядок морской гауптвахты с бесконечным мытьем полов и посуды, горы которой вырастали как будто сами по себе. И повсюду дома появлялись плакаты с голыми женщинами на мотоциклах, голыми женщинами на фоне гоночных автомобилей, голыми женщинами с лицами, похожими на прибрежную гальку, — слишком гладкими, немного скользкими и как будто окаменелыми.

Даже стены дрожали от напряжения, когда отец возвращался с морей домой. Каждый день дома объявлялось штормовое, и Катя считала минуты, когда кто-нибудь из родителей сорвется на крик.

Тем утром, наступившим сразу после того, как мент заставил Катю написать свой адрес и телефон и пообещал прислать штраф на имя родителей (Катя отчаянно надеялась, что он забудет), утром, когда Катя еще верила, что Юля и Даша ее лучшие подруги, когда еще не случилось ни похода на Вторяк, ни звонков ее маме, ни звания главной дворовой шалавы, Катина мама зашла на кухню и сказала: во Владивостоке жуть что творится! Вот, послушайте!

И сделала погромче радио, где ведущий купался в подробностях: автобус номер тридцать один, группа подростков, пожилая пара из Таджикистана, выдавили пальцами глазные яблоки.

Отец переспросил: что? на чурок напали?

Он, как обычно, листал своих монстров вселенной, где на обложке мускулистые демоны лапали голых женщин с грудями, похожими на футбольные мячи. Над кружкой с крепчайшим чаем кружил, похожий на маленькую вьюгу, пар. Из кухонного окна водопадом срывалось утреннее солнце и заливало декоративную корзинку со свежими яблоками, корейскую пачку мягких салфеток, вазочку с печеньем, подставку под стакан с изображением Венеции. Радио говорило о какой-то другой, далекой жизни, и Катя читала по лицам родителей, что жуткие новости из Владивостока только убеждали их в правильности решения переехать в маленький город, купить тяжелую железную дверь, повесить на нее три замка, один из которых — настоящий гаражный, за таким прячут самое ценное: иномарки, доллары, новые видики, красивых жен.

Но Катя при слове «чурки» вздрогнула — так называли и Юлю. То пиздюшня во дворе, то неприятные тетки на рынке, а иногда даже Юлин собственный брат.

За окном качал кроной молодой дуб. Однажды Катя обнаружила, что, если чуть-чуть раскачиваться вместе с его листвой из стороны в сторону, можно представить, что тебя здесь нет. Родители заметили Катины отключения и пообещали сдать ее в дурку, если еще раз застанут за этими закидонами. Но Катя продолжала отключаться, вот и в то утро начала раскачиваться, для вида натирая моющим средством уже чистую тарелку.

Мама почуяла неладное и ударила ладонью по столешнице: Катерина, а крошки кто уберет? Пушкин?

И Катя бросилась к столу, ожидая новых вопросов, требующих незамедлительного решениям мусор кто вынесет? а полы кто помоет? а стирку кто разберет? Неправильный ответ на каждый из вопросов мог стоить подзатыльника или даже ремня.

Но главный вопрос задал отец. Он вдруг повернулся к Кате и весело спросил: Катька, а жених-то твой где?

Катя попыталась утопить ответ в мыльной пене. мол, где-то далеко, пап, наверное, где Берингов пролив и пролив Ла-Манш.

Но отец не унимался: что ты там мычишь? приведешь домой чуркобеса, обоих за дверь выставлю.

Мама сказала: не дави на ребенка; отец закричал: а ты мне, японорама, не указывай, как дочь воспитывать, еще не ясно, кого ты тут мне вырастила. Мама сказала: так воспитывай; отец закричал: да ее уже, судя по всему, поздно воспитывать, пора перевоспитывать.

Катя вырвала себя с корнем из затертого линолеума и понеслась прочь, пока отец не переключился на волну «ты мне не дочь» и «можешь не возвращаться». А эту волну отец ловил часто, глядя на бледные Катины ноги, в то время как сам он летом становился почти черным, таким, что одноклассники как-то спросили у Кати, у нее что, отец негр? Обычный отец, сказала Катя.

Обычная подруга, еще говорила Катя, когда кто-то называл Юлю черномазой. Кате казалось, что у Юли кожа как кофе с молоком, так и хочется уткнуться носом в шею и вдыхать запахи какао и корицы.

Однажды, когда у Кати начались эти дни прямо на пляже и по ногам побежали красные ручьи, она застыла, испуганно прижав руки к животу. Отец тогда еще отвернулся и сказал в сторону: что, не могла в другом месте дела свои сделать? Юля. которую Катины родители всегда брат с собой на морс, подошла к Кате и закрыла ей ноги пляжным полотенцем. Юля всегда умела сделать так, будто ничего страшного не произошло, будто это просто игра — кто быстрее добежит до машины с обмотанным вокруг ног полотенцем.

Красивые загорелые Юлины ноги. Огромные загорелые плечи отца.

Это Катя неполноценная. Бесцветная. Бесформенная.

Она выбежала на улицу в домашнем растянутом и рваном и рухнула на лавочку у подъезда всем весом отцовской нелюбви, отчего-то тут же заплакав, и только удивленно заикала, когда к ней подсела Лиза, закуривая сигарету, крутая, как из кино. И сказала Кате: малая, твои подружки мне сказали, что ты странная, типа, по порнухе угораешь. А мне, — продолжила Лиза, прерывая Катины слезы, — кажется, что ты из них самая четкая. Да, Аня?

Аня стояла в стороне, такая скучная и худая рядом с живой и грудастой Лизой. Аня скривила губы, она вообще не понимала, какое Лизе дело до пиздючек. За Лизой слава озабоченной ходила уже много лет, и ей нужна была сестра по несчастью. Лиза так и отвечала на вопрос, что это за мелкая за ней на ветру колышется, как пакетик из-под крабовых чипсов. Моя сестра, говорила Лиза. Сводная, добавляла она, когда ее подружки переводили взгляд на Катины русые лохмы.

Катя была счастлива. Каждый раз, когда девочки избегали ее, не отвечали на звонки или прикрывались делами по дому. Катя открывала телефонный справочник, где на последней странице аккуратно вывела Лизин номер. Они с Лизой гуляли по Южному, поднимаясь к укромной беседке, спрятанной в лесу возле районной поликлиники, и там болтали до самых сумерек. Или гуляли под пластиковыми пальмами, выросшими из пустых кадок возле нового супермаркета. Малая, говорила Лиза, тебе просто нужен поц.

Катя кивала.

Катя вообще часто пыталась подстроиться и притвориться, слиться с окружением, как камбала с песком. Учила наизусть пустые, как белокурая голова барби, песни Бритни Спирс, клеила в специальную тетрадь вырезки из журналов и рисовала сердечки вокруг Тимберлейка. Иначе никакой дружбы Кате, только издевки и обидные прозвища в новой школе.

Минус сто очков Гриффиндору за перечитанного сто раз подряд узника азкабана.

Минус сто очков Гриффиндору за одинокий танец под продов на дискотеке.

Как старую резинку для волос, как песню аквы, перепетую плюшевой собакой, как облепленный пылью и крошками лизун, Катя выбросила себя в темный угол к остальным сломанным кубикам Рубика и серебряным книгам сказок. И ждала, что кто-то однажды вытащит наружу все ее неровные сколы и липкие подробности, протрет мягкой фланелевой тряпочкой и выставит на свет, как главную драгоценность. Но пока всем было достаточно того, что у Кати русое каре и модный шмот.

Одна Лиза разглядела в Кате нечто большее, игру, которая недоиграна. А потом заявила, наматывая Катино обожание на кулак, как резинку-скакалку, что любая восьмиклассница только и мечтает, что сосаться с мальчиками, как крутые девчонки. Лиза пообещала срастить Кате нормального пацана, чтобы не лох и не шестерка.

Чтобы защитил Катю, когда на улице к ней подойдут Кривоухова и Ладошина, скажет: это моя крутая девчонка, идите на хуй, овцы беспонтовые. И никто не скажет: ни хуя, че у тебя, дай поматериться. Никто не заберет у Кати любимый плеер, ее единственный способ не думать, не думать, не думать. Никто не разбудит в Кате желание лечь в огонь и сгореть, подняв тучу мошек-искр. Сесть на рельсы и зажать уши, чтобы не слышать гудок электрички. Упасть в черные волны прилива.

Чтобы Катя не потащилась потом одна до Китайского, перебирая в пальцах порванный Кривоуховой и Ладошиной провод от наушников, и не лежала до самого вечера животом на горячем песке, ощущая, как солнечные лучи падают прямо сквозь нее и уходят глубоко в песок вместе с рыданиями. Песок налип Кате на лодыжки, колени, бедра, живот и грудь, и Катя не стала его стряхивать. Она донесла до города, и город стал из песка.

Город, где земля всегда уходит из-под ног, где всегда все идет не так.

Поэтому когда Лиза взъерошила Катину копну и спросила: ну что, малая, уже представила своего Тимберлейка? — Катя поняла, что Лиза наконец-то придумала для Кати пару.

Увы, Катя могла представить только большого старшего из последнего отряда в лагере, куда родители ее отправили прошлым летом, будто смахнули хлебную крошку с обеденного стола. Он поймал Катю на прощальной дискотеке и прижал к себе так сильно, что Катя подавилась криком и задержала дыхание. Старший довольно лыбился, пока Катя не вцепилась зубами в его толстое плечо.

Катя надела мамины босоножки на тонком каблучке и стринги под короткую юбку. Леопардовую с вырезами по бокам. Лиза назначила встречу на пустыре, где ветер, пустые банки отвертки, пыльная щебенка вместо тротуара. А Катя терпеть не может открытые пустыри, на них она ежится даже в жару. Сопки другое дело, они обнимают.

Лиза сказала: пойдем. И Катя поцокала за ней по краю трассы к серой пятиэтажной сталинке, чьи открытые подъезды глотали солнечный день глубокими глотками, как пивас, — до дна. Рядом горбились разбитые лавочки. Катя сказала, что двор похож на декорации к кладбищу домашних животных. Но Лиза покачала головой, мол, малая, не гони, этот двор — настоящее место силы, где все задуманное сбывается, типа, такая кастанедовшина.

Минус сто очков Гриффиндору за знание, кто такой Кастанеда.

Катя пообещала себе, что, если не понравится Тимберлейку, будет тусить с Лизой, такой вот у Кати план. Они с Лизой его не обсуждали, но Кате казалось, что он был — в том, как они делили наушники, как бродили по недавно открывшемуся супермаркету мимо полок с чипсами, как смеялись над жирной кассиршей в дерибасском шмотье. Даша и Юля могут сколько угодно игнорить Катю, но Лиза будет с ней всегда.

Верно?

На точке их должны были ждать Аня и Тимберлейк, но, по факту, Аня и еще две старших. Аня Кате не нравилась. Когда Лизы не было рядом, Аня делала вид, что Кати не существует, а при Лизе хихикала над Катиными шутками как злая гиена.

Вся Аня была как палка, которую бросили, и никто не побежал. Поэтому ей капец как хотелось, чтобы кто-то бегал вокруг. Например, Катя: малая, сходи за пивом, у нас закончились сиги, сделай то, скажи се. При старших Аня совсем оборзела: о, малая, ты че, на панель собралась?

Катя вспомнила, как шла домой из бассейна, а на лавке у подъезда Димасик и Лешик глазели на Костю, пока тот чинил мотик, подбрасывая в воздух ничего не значащие замечания: давай поднажми! блин, надо было сильнее закрутить! а че движок, сколько разгоняет? Сами на стремных дырчиках[18] гоняли, поэтому на Костину лошадку липли как мухи на говно. Лешик увидел Катю и скорчил рожу: о, Катюха-лесбуха, тебя Кот слил, слышала?

Катя тогда еще подошла к сидящему на лавочке Лешику, нежно обхватила торчащие уши ладонями и с силой опустила его нос на свое колено. Хруст был слышен во всем дворе.

Кате хотелось проделать то же самое и с Аней, но Лиза бы не одобрила.

Лиза сказала: ша, малая, подожди, все будет.

И Кате вдруг мучительно захотелось ударить себя.

Нет, ничего такого. Катя не режет вены, она просто неуклюжая: то и дело бьется об углы и стены и иногда случайно задевает себя по лицу кулаком. Все началось с игры, которую придумала Юля, где биться об углы было одним из важных правил. Потом случился Костя. Поначалу тоже как игра — Катя нарочно прыгала на Юлю и задирала свою ночнушку, когда Костя был дома и подглядывал. Но игра означала притворство, никаких рук под майками и резинками трусов, и Костя нарушил это правило первым. Сначала Катя отбивалась от Кости, потом слалась и стала поддаваться. Он часто караулил ее на улице и в подъезде, зажимал по углам, лез огромными, как дождевые слизни, губами Кате в лицо. Катя била во все стороны кулаками и ногами, как перевернутая божья коровка, но попадала преимущественно по себе.

Теперь Катя попадает только по себе, когда что-то идет не так.

Тем временем Лиза выпила пива за себя и за Катю и стала уламывать Катю сесть к ней на колени, потому что на лавке уже не было места. Типа, как маленькую. Тимберлейк не шел, подружки Ани щелкали семки и стремно ухмылялись, Аня накаляла. Катя нервно поправляла юбку и впустую щелкала зажигалкой.

Каждый камень этой аллеи — Катины ступни и лодыжки; каждая облузганная семка — песчинка Катиного терпения. Катя лишний пассажир на этом маршруте, салон пуст, но для Кати здесь места нет.

Если Катя зажжет свою спичку, станет ли она вся пожар?

И тут Лиза заговорила про дерево. В темном-темном городе, на темной-темной улице… Лиза долбила химарь, и к ней пришел дух Красного Дерева с зажженным фонарем в длинных руках.

— Без хуйни, я его видела. Огромное красное, в руке фонарь. Да не у меня фонарь, дура, у дерева. Я побежала, оно за мной. Чуть не сдохла. Малая, а ты видела Красное Дерево?

— Ниче она не видела, — сказала Аня с лицом серым, как пепел в банке.

— Видела.

В том самом лагере, куда родители отправили Катю, не спросив ее, одна девочка упала в большой костер. Катя уверена: это потому что ей хотелось, чтобы кто-то упал. Потому что на прощальной дискотеке никто не подошел и не спас Катю от старшака. В Кате нарастала темнота и засасывала в себя все краски, как дементор, пока Катя не выпустила ее наружу длинными черными ветками, которые тут же загорелись. Вместе с косами девочки, которые отчаянно запылали в поднимающихся волнах жара. И стало светло. Крики и искры до самого неба.

Аня сказала:

— Малая, не пизди.

Лиза показала фак, старшая показала два фака, началась перепалка факами. Катя нащупала в сумке спичку и крепко сжала.

Напротив цвел куст рододендрона. Розовый — цвет Катиной китайской сумки. Красный — цвет дерева, которое горит, чтобы Катя могла объедаться острым папоротником.

В том лагере они все учили японские песенки после обеда и потом горланили их, когда шли после утренней зарядки в столовую. Сиавасэ нара тэ о тата́ко, сиавасэ нара тэ о тата́ко, сиавасэ нара тайдо дэ симэсо ё, хора минна дэ тэ о тата́ко. Когда горящая девочка закричала «мама!», все отряды держались за руки и водили хоровод под эту песенку. Если весело живется, делай так.

Иногда перед сном Катя представляет, что она одна бредет по темному лесу и изогнутые морскими ветрами хвойные лапы хватают ее за волосы и руки, кусты шиповника вгрызаются ей в лодыжки. крапива и водяной укроп кусают пальцы, а по ее следу огненной тигрицей идет беда, выжигая гнезда куропаток и норки бурундуков, расстилая черную скатерть, на которой тут же прорастает ее любимый папоротник.

Все из-за нее. Все из-за Кати.

И только корабельный гудок, густой и далекий, как строчка песни май харт вил гоу он, отгоняет от Кати эти видения. Из окна ее комнаты каждую ночь видны корабли, которые лежат на блестящей тарелке моря россыпью мелкой корюшки — тонкая рыбья кожа обшивки, железные косточки каркаса. Кате снится, как корабли уходят под воду, отращивают жабры и уплывают к королю Тритону.

Лучше бы тот день с Лизой на берегу огромного пустыря Кате тоже приснился.

Потому что никто так и не пришел. Тимберлейк кинул Катю. Аня тоже куда-то слиняла на полчаса и вернулась легкая, улыбчивая.

— Че, бумажка есть? Лиз, сделай!

— А пацаны не придут? Ладно, девки, погнали. Только без палева.

Их притянул подъезд. Аня, Лиза, Катя и еще две старших ворвались в прохладу стен стайкой блестящих рыбок. Подъезд был какой-то ненастоящий, слишком тихий, замерший в полумраке, и только свет кинематографично плыл через перила. Катя заметила, что у перил всегда три перекладины. Худая, кривая и толстая. Худая как палка — это Аня. Толстая — Лиза. А Катя — кривая.

Аня и Лиза напряженно трудились: аккуратно разворачивали бумажный куль, потрошили сигу, втирали в табак черный пластилин из пакета, который принесла Аня.

— Делаю гильзу, кис, — сказала Лиза, заметив, что Катя таращится.

Две старших перемалывали челюстями воздушную кукурузу и ржали. Катя чувствовала оголенными участками кожи, как открываются подъездные двери, подобные створкам раковин. И чужие глаза, прижатые к глазкам, льнут к Кате сырыми моллюсками. Если откроется дверь слева, у Кати будет тридцать секунд, чтобы выбежать за дверь и сделать вид, что она ни при чем. А если откроется дверь справа, все пропало, Лиза, слышишь? Лиза засмеялась и наполнила гильзу тем, что принесла Аня.

— Че, малая, будешь ракету?

Ракету, которая летает далеко, да, Лиз?

Катя смотрела, как медленно пузырится плевок на кончике заново свернутой сигареты. Вот огромная капля упала на пол, и все засмеялись так, будто нет ничего лучше. Нет ничего лучше смешков и касаний, но Лиза отодвинулась от липнущей к ней Кати: Лизе нужно было сосредоточиться и растереть слюну по краю тлеющей гильзы.

— Это чтобы дольше тлело, кис, — сказала Лиза.

И вот они с Лизой взорвались в унисон. Газированный смех в пустом подъезде. Катя с Лизой вдвоем вызвали Красное Дерево, как Пиковую Даму, как гроб на колесиках. Чего только не могут девчонки в шортах и летних платьях, когда ракета летает по кругу.

— Бля, а пацаны там ходят с голыми торсами, прикиньте?! Срастили тазик ацетона, теперь кумарят на весь дом.

— Зато много сварят, че.

— А че варят?

— Зелье варят, на хуй. Смешная ты, малая.

— Че, как в Хогвартсе?

Лиза ухмыльнулась, девки посмотрели как на дуру. Катя и была дурой.

Все безлюдные улицы Южного — это Катя. Пустая пачка из-под кукурузных чипсов — это Катя. Окурок, брошенный с балкона, — это Катя. Красное Дерево, без которого серые дни еще бесцветнее, — больше у Кати с Лизой не было ничего общего. Катя сказала, родаки скоро спалят, что она не дома, и поцокала обратно — огромный пустырь, голые коленки, розовая сумочка с китайского рынка. Лиза пыталась удержать — Катя вырвалась. Сосись со своими курицами, Лиза, или с Тимберлейком.

Дома Катя набрала Юлю и сказала: приходи завтра на рынок к двенадцати, мама уйдет на полдня. Потом затусим, сказала Катя, на море или на районе с пацанами.

Катя сама найдет себе поца. Поняла, Лиза? Выкусила?

Катя вообще не любит ездить на последних автобусах. Когда тетка-кондуктор уходит в начало салона, к ней пристают взрослые мужики. Дотрагиваются, шепчут в ухо: малая, хочешь, прокачу? — и ржут. Катя теперь знает: лучший способ избежать всего, что может последовать дальше, — молчать и смотреть в окно. Но однажды Дашка вдруг плюнула одному в лицо, и их обеих облили пивом и вышвырнули из автобуса в двадцатиградусный мороз. Это было прошлой зимой.

Когда через несколько недель Катя встретит в автобусе номер два Аню, у Кати еще не сойдет фингал и она будет пытаться спрятать его, прижавшись к пыльному стеклу. Поэтому Катя сделает вид, что не заметила Аню, ее мокрые глаза и красные пятна вокруг длинного носа. Но когда Аня подойдет и заговорит первая, Катя сделает вежливое лицо. Вокруг них будут ноги, ширинки, туловища, сумки. А внутри пожар. Катя даже услышит, как затрещат ее кости и, шипя, исчезнет каре.

Аня будет плакать тихо. Будто это не плач, а просто Аня вдруг глубоко и с присвистом задышала — у них в городе каждый третий то и дело ловит ртом воздух, будто рыба на песке. Катя не станет реветь, в автобусе это неловко. Она пообещает себе забыть, как в темном-темном городе, на темной-темной улице случился пожар в подвале. Там был матрас, на который Катю хотела отвести Лиза. Известный матрас, скажет Аня, там все были. Главное место в Южном, место силы.

Это было вскоре после того, как Катя ушла и не вернулась. Лиза спустилась в подвал вместо Кати, потому что пацаны не терпят наебалова. Она легла с Тимберлейком на матрас, и тогда в подвал пришло Красное Дерево. И в этот раз Лиза не смогла убежать — они с Тимберлейком запустили столько ракет, скажет Аня, что перестали чувствовать землю, зависнув в невесомости. А в невесомости далеко не убежишь. Тимберлейк потом рассказал Ане, что повсюду вырастали красные ветви — до самого потолка, огонь добрался до первого этажа и чуть не захватил второй.

— А Тимберлейк че?

— Да че ему. Напялил трусы и побежал. Выжил. Кате захочется, чтобы ее кто-то обнял и держал крепко, пока она рассыпается сухим и неприятно хрустящим на зубах песком. Целые пляжи горячечной Катиной паники.

Катя еще подумает: автобус номер два — это автобус в ад.

Катя достанет из кармана спичку, запалит ее зажигалкой и скажет: смотри!

Но ничего не случится.

Другану авторитета, на которого Дашин батя работал, однажды пришел «новогодний подарок» — настольная лампа, начиненная взрывчаткой.

Ее доставили прямо в офис Дед Мороз со Снегурочкой. Горячо поздравили, получается.