Раз, два, три — замри

Даша

К ним во двор иногда приходит Жека. Ну такой, в рубашке на голое тело, с цепочкой на шее. В правом ухе золотая серьга. Короче, Жека. Все девчонки спят и видят, чтобы он их это. Ну это или еще что. Да что угодно, короче. Но Жека стреляет сиги, стреляет косой улыбкой, стреляет, попадает в цель и идет дальше. Так что никакого Жеки девчонкам, только Костя. Костя так-то тоже из старшаков, но без рубашки и сережки, и улыбается большезубо и большерото. Еще у Кости большие уши, руки-грабли и пальцы-сосиски. Он этими пальцами хватает девчонок за самое мягкое и тащит за угол дома, чтобы там ну. То или это. Ну не Жека, конечно, с Жекой бы иначе было. Как в Титанике — пальцами по стеклу. А тут. Ну Костя и Костя.

Катька еще рассказывала, тащит ее как-то Костя за угол, а мимо соседка в халате своем обосранном идет. А Катя ей так рада была, ваше. Даже на халат забила. Закричала так, что с дерева рядом воробьи пошкерились: теть Валь, помогите, меня Костя насилует! А теть Валя такая: ой, да кому ты нужна! Радуйся, что такой богатырь на тебя внимание обратил! — и дальше пошлепала, вонизма старая. А Катя как-то от Кости свалила в итоге, но как — не рассказала. Только жаловалась, что жесть Костя совсем офигел. Хотя сама перед ним топ подкручивала и у стены ногу вот так, типа, шлюшка, подгибала, говорила: да ладно, че вы, девки, игра же. Доигралась.

Но Даша с Костей ни разу. Не потому, что хочет до старости в целках ходить. Просто у Даши есть план. Миссия выполнима, или типа того.

Дашин план-капкан дели на три. Первая часть плана — это двор. Двор у них четкий, прям в центре Южного. Через него идут на рынок, на море и к девятиэтажкам — там в огромных темных подвалах можно курить и бухать без палева. Еще во дворе всегда кто-то че-то куда-то — народу у них до фига, правда все малые. Для них Даша с девчонками — самые красивые в мире куни[9], пизже, чем Анджелина Джоли и Агилера. Самый борзый из них Димасик, потому что он Дашин младший. Он громче всех ругается матом и может даже помацать. Вырастет — будет как Жека. По-любому. Так что двор — это красная дорожка, по которой Даша однажды пройдет крутая, как Бритни Спирс. Жека — ее Тимберлейк, у него нет шансов.

Вторая часть плана — это сиськи. Сиськи у Даши тоже четкие, даже козырные. Не плоские, как у Кати, и не похожие на носы дворовых собак, как у Юли, а круглые и большие. Такие только на эм-ти-ви бывают и у Даши. Дашины сиськи как туз, который бьет любую карту, главное — правильно разыграть.

Маман Даше говорит: срам свой прикрой. Бабуля говорит: ты куда намарафетилась? И ходит Даша во всяком мешкоподобном и не эмтивишном. и Жека ее не замечает. Но Даша уже купила гоп со стразами и Шакирой. Ну как купила. Взяла на китайском рынке по принципу «тихоспиздил и ушел называется нашел». В этом топе сиськи у нее как футбольные шары, а пацаны к шарам потихой неровно дышат, носятся за ними целыми днями, толкаются и вопят. Но это мелкие. А Жека же не лох и не малой, увидит сиськи, будет их глазами облизывать. И Даша ему скажет: Жека, хочешь позырить, че у меня там? Он спросит: че? Даша скажет: ну пойдем за угол, а то че тут. Он скажет: ну ок, малая, давай, закешь. И пойдет. И Даша пойдет. А под футболкой ничего, ну Даша ее и снимет. Вот такая Даша уже скоро не целка.

Но без третьей части плана ниче не получится, а она самая некрутая и нечеткая. Даша ее придумала после дэрэ, когда маман ей стремный дневник на замке подарила. С барби и блестками. Даша его открыла и на первой странице написала «дура». Потом перелистнула на следующую и написала «лохушка». Так и пошло у нее, нормально так пошло, а потом Димасик пририсовал барби усы и рога, и Даша со злости кинула в него железным пеналом. Димасик в ответ заорал: овца тупая. Даша это тоже записала. А тут еще мать орет: Дашунчик, сходи за сижками! Маман как с работы придет, так от телика не отлипает — гоняет Дашу то за хавкой, то за сигаретами. Курит потом с бабулей на лоджии. консервированные помидоры никотином насыщает. Но Даше говорит: застукаю за куревом, до осени будешь с печатью дедовой пряжки ходить. Даша потом за ней хабарики докуривает, чисто из принципа.

Вообще мать у Даши — ну просто мать, нормальная такая, как у всех. Готовит, моет полы, иногда пиздюлей выдает. А иногда тащит в дом стремную жратву, типа морской капусты. Даша ей еще говорит: неси обратно свою мандусту, блин. Ну ладно, не говорит, думает. И вот опять мать приперлась в семь вечера и притащила целый пакет антихавки.

Даша кричит в ответ: ша! И пишет в дневник:

Мать возникает в дверях и наваливает, мол, не ща, а быстро собралась и пошла. И че ты там строчишь, а? Ну-ка показала. Даша орет: ничего, блин, — вырывает лист из дневника и выбегает в подъезд.

Когда маман нужны сижки, все Дашины дела могут подождать.

Ларек с сижками — пиратский сундук на карте района — спрятан от глаз обычных прохожих в тени нависающей кулаком сопки. Даша кричит уже на подходе к круглому, как окно в каюте, окошку: мне два кента, для мамы, ага, нет, мельче нету. Ковыль, торчащий из щелей в голубых панелях ларька, щекочет Дашу чуть выше щиколоток. В траве за ларьком бесенят воробьи.

После марафона до ларька и обратно Даша катится в ванную, пока маман не припрягла еще и пылесосить, или посуду мыть, или еще какой рабский труд специально под Дашу не изобрела. Типа, у Даши в ванной очень важные дела. А вообще-то реально важные. Даша стягивает майку и шорты и чекает себя на шакирность. Шакирность у Даши, правда, только в сиськах, зато на все сто. Все остальное у Даши скорее лажовость.

Даша решает, что пора начать уменьшаться.

На следующий день Дашина мама снова гонит ее за кентом своим ментоловым, Даша смотрит на часы, а там снова ровно 19:00. Даша кричит: ща! И пишет в дневнике, мол, опять сижки.

А мать в двери ломится и кроет Дашу по-всякому: и «бестолочь», и «зачем я тебя родила». Короче, точь-в-точь как до этого. И опять к дневнику тянется, а Даша опять страницу с мясом вырывает и бежит за сижками.

На третий день Даша ходит задумчивая. Она и раньше перетекала по дням недели, с трудом отличая один от другого, а тут время совсем слиплось в серый ком жвачки и безвкусно тянется на зубах, липнет мерзким отупением. И все повторяется раз за разом. Опять за окном киснет туман и водит кефирными комочками по запотевшим окнам. Опять Даша с Димасиком ссорятся вокруг блокнота, и он орет на нее, потирая шишку от пенала. Опять мать задерживается на работе, а приходит — ругается и гонит Дашу за сижками. Даша чувствует, что вот-вот взорвется, и орет в ответ: а ты, мам, не хочешь бросить? Заманала уже. И от сижек сиськи не растут ващет. От чего растут? От нормальной хавки растут, мам, ясно?

Даша со злости хватает дневник и идет до ларька, не фиг маман его читать. Больше всего Дашу озадачивает, что маман хочет курить одинаково. Ну то есть в похожее время. Даша думает странное и в итоге пишет в дневнике:

В этот раз Даша лист из дневника не вырывает. Наутро над сопками встает жаркое солнце, и Даша чувствует всем телом, что наступил новый день, не такой, как предыдущие. И тогда в ее мелированной голове рождается план.

Поначалу Даша думает: ну прикол. Совпадение. Юлькины закидоны. Катькина ебанина. Типа, ну да, ну да, Дашка, маленькая ведьма. Но потом Даша втягивается, как с уменьшением. Дневник помогает все делать правильным.

Вот когда Димасик хватает топ с Шакирой и бежит к маман, шестерка мелкая, а маман Даше сто ударов дедовым ремнем выписывает — это неправильно. И Даша исправляет — вырывает страницу из дневника, прячет топ получше, а Димасику сама прописывает, для профилактики. Или когда какой-то алкаш в разношенной тельняшке и с вонючими подмышками ее хватает у ларька и губищами своими в лицо лезет — это тоже неправильно. Правильно — прыгнуть в прошедший день, как в ледяную воду, и пойти до другого ларька. Дальнего.

Все просто, никаких дробей и уравнений. Даша вырывает из дневника страницу и пишет на свежей. Ну там, что в день до этого писала, точь-в-точь. Типа день сурка. И работает! По сути, совсем как со школьным, когда надо двойку зашкерить, и ты вырываешь страницу, и пишешь всю неделю заново, но без двойки. Только тут никто не проверит и не спалит. Потому что только Даша знает, что неправильные дни можно исправлять на правильные. И что такое правильно и неправильно.

Правильно — это одни пятерки.

Правильно — это когда Жека трогает Дашу в разных местах и целует с языком, по-французски, типа.

Даша надувается воздушным шаром и исправляет все подряд: то от затрещины не увернется — вырывает лист и уворачивается, то любимый мульт по телику пропустит — вырывает лист и заранее занимает место на диване, то на уменьшении спалится — Даша будет уменьшаться до талого. идите все в жопу. Короче, все. что стремное, нужно исправить, каждый день нужно Даше перепрожить правильно.

Даша теперь вообще крутая, как тот чел из кино, который суп в тарелке силой мысли раздвинул. Даша Всемогушая. Теперь ее план-капкан стопроц должен сработать. Часть с сиськами уж точно.

Готовиться к миссии «замутить с Жекой» Даша начинает заранее, чтобы успеть к пятнице. Пятница — лучший день. Лучше Нового года, без вариантов. В пятницу происходит самое интересное. В пятницу во двор всегда приходит Жека.

В пятницу Даша просыпается, тянет одну руку, потом другую, продирает глаза, смотрит наверх, сверху свешивается Димасик, но не целиком, только нога лениво болтается. Даша идет на кухню, пьет компот прямо из кувшина, чистит зубы, греет в духовке хлеб, мажет мазиком.

На календаре июнь, красный квадрат залез на цифру двадцать семь. Жека на Дашу тоже так залезет.

Потом Даша долго сидит в ванной, ждет, когда бабка с дедом и Димасик рассосутся по углам и никто не услышит, как она себя уменьшает. Где-то в подъезде раздаются шаги, хлопает железная дверь с кодом. Дашина рука замирает возле рта. Даша прислушивается. У маман ключи всегда звенят, как елочные игрушки, которые брат постоянно разбивает, даже на елку повесить не успеваешь. Подождав еще немного, Даша склоняется над унитазом и засовывает пальцы поглубже в глотку. Холодный кафель кусает ее голые колени, на старом фаянсе желтые разводы, похожие на ладони старухи: давай, Даша, блевани прямо сюда. В углу, где влажные серые тряпки сплелись в змеиный ком, щупает ногочелюстями плотную тень многоножка.

Даша, короче, иногда думает, а что, если бы можно было уменьшать себя прям до победного. И чтобы вместе со всей слюнявой шнягой из нее еще всякое другое уходило. Ну там прыщи на плечах и сиськах. Зачем вообще прыщи на сиськах, блин! И было бы четко колтуны удалить эти дебильные, у Даши в них расческа застревает блин-блинская. Ну и жир, конечно. У Даши его много, маман говорит, мол, запас на зиму. А Даше напрячься бы посильнее, и чтобы зараз все эти бока и ляжки кобылиные вышли. И школа тоже вышла, доконала уже Дашу. И мать с ее запасами зимними. Только пусть Жека останется и сиськи. Сиськи у Даши четкие.

Жека приходит через пару часов. Такой весь, типа, самый здесь крутой. Лениво салится на заваленную набок карусель, вытягивает длинные ноги. Черные туфли поднимают облако желтой пыли — пол каруселью все лето то расплываются кляксами, то высыхают до летучей взвеси мутные лужи.

К Жеке сразу подлетают малые — пялятся на раскладную моторолу, просят покрутить на пальцах понтовую жигу. Жека довольно лыбится, зажав сигу в зубах, на шее сверкает золотая цепочка. Даша подглядывает за ним из окна лоджии, поместив задницу между прошлогодним клубничным вареньем и неопределенного происхождения соленьями. Банки недовольно цокают.

Даша никому не стала рассказывать про свой план, даже Юле с Катькой. Эти не поверили бы, так еще бы и распиздели. Даша знает, что не одна на Жеку глаз положила.

Она пишет:

Жека, конечно, вылитый Джек Воробей, круче Джонни Деппа. Если план сработает, Жека Воробей возьмет Дашу на абордаж.

Даша надевает шакирный топ, а поверх нешакирную ветровку. Ее Даша снимает, только нога касается серого подъезда. Стразы на сиськах разлетаются солнечными зайчиками по всей лестничной клетке; на пыльном окне кто-то расставил домашние цветы: фиалки, комнатный клен, вот эти полосатые штуки, похожие на длинные рыбьи хвосты. На заплеванных перилах привычно висит консервная банка с окурками. Холодно. Летом подъезд превращается в подводную пещеру, куда не проникает жара, и Дашины ляжки тут же покрываются мурашками.

Даша говорит, она мусор вынести, на пять сек, ага. Но во дворе уже пусто, Жеки нет, только Димасик и еще один малой пинают мяч промеж зеленых ног сушилки. Да еще Юля орет с балкона, свесившись так. что трусы видно: Дашка, стой, ша выйду! И Даша стоит, как памятник Ленину, при полном параде, а по ее бронзовым бедрам и голеням ползут тени облаков с такими ровными краями, будто их вырезала Юля огромными ножницами. Даша этого прикола не выкупает, но Юля ей очень нравится. Юля крутецкая и всегда ржет над Дашиными шутками. Еще у Юли талия, которую двумя пальцами обхватить можно, а у Даши как в рекламе: пап, а талия существует? нет, сынок, это фантастика.

Юля показывается из-за угла дома, уматная, как Ума Турман: в леопардовых лосинах и топом с принтом типа луи вюиттон. Такая же китайская хренотень, как и на Даше, на Юле выглядит модно и дорого. Ты узнаешь Юлю из тысячи, короче. Она машет Даше, привстав на цыпочки, вдруг разбегается и запрыгивает ей на грудь, вопя дурникой, выбивая из рук пакет с мусором. С балкона орел соседка, мол. идиотки, кто двор чистить будет? Пушкин, что ли? Даша с Юлей шлют ей факи, но наклоняются, чтобы собрать мусор.

На траве они находят десять окурков кента ментолового, восемь окурков обычного кента, банановую кожуру, облепленную муравьями, баночку из-под йогурта фруттис, старый кусок линолеума, три использованных презика, почерневшую от носки стельку, разбитый сиди-диск, пять пачек из-под кириешек, одну крышку от принглс, шприц без иглы, монету в пятьдесят копеек с окислившимися голубыми краями, семь голубиных перьев, чей-то вырванный из тетради лист с двойкой, растрепанную голову рыжей барби, целый миллион полузганных семек, недоплетенную бисерную фенечку, заплесневелый кусок хлеба, собачье говно, десять заваренных чайных пакетиков, пару вкладышей из жвачки лав из, шесть жвачных катышков, обломок массажной расчески, одну фишку с космическими рейнджерами, две бутылки из-под колы, одну из-под спрайта, этикетку от майонеза оттоги, крысиный скелет, пригоршню яичной скорлупы и картофельные очистки, крепление дня брелка, винную пробку, пустую пачку из-под чокопая, похожие на кости створки песчанок, рыболовный крючок, почти целый кусок пластилина, половинку яйца из киндер-сюрприза, огрызок разорвавшейся бомбочки, ребристые крышки от пивных бутылок, клок волос, пустые гильзы, смятый бланк из детской поликлиники, рыбий глаз, пять яблочных огрызков, пустую двухлитровую пачку сока «Добрый».

Когда девочки заканчивают с уборкой, чище во дворе не становится.

Юля оценивающе оглядывает подругу и выдает:

— А ты че, Даша, такая симпотная на помойку идешь, у тебя там че, свиданка? Не знала, что ты по бомжам.

Даша молчит, а че тут скажешь? Можно только стукнуть Юлю, чтобы рот закрыла. Ну Даша и стукает. Юля орет:

— Ай, дура, больно же!

Даша поднимает с земли последний кусочек зеленого пластика от корейского дыневого мороженого, Дашиного любимого, подносит к носу. Пластик сладко пахнет красителем и ожиданием чего-то такого, ну, такого. Сами знаете. Юля морщит нос, типа, фу, свинота. Однажды Юля допиздится у нее.

— Малая, а го на дискач сегодня? Ты в этом топе там самая четкая будешь. — Юля с ходу выкладывает все карты на стол и смотрит довольно, знает, что Даша не сольется.

Дашу на дискач без Юли не отпустят, а Юля обычно с Катькой ходит, забивает на нее, Дашу, типа, мелкая слишком, неприкольно с ней при старшаках. Ну ниче, Даша раньше Юли со старшаком замутит, посмотрит, кто тогда будет самой четкой во дворе.

— А Катька че? Всё?

Еще бы не всё, после того как она их чуть не угробила, утопленница херова. Юля пинает носком кросса ближайшую тень и не смотрит на Дашу.

— А перед дискачом на песочнице затусим. Там будет Серый, Леха, короче, все. Пойдешь, нет?

Даша пойдет, базара ноль. На дискаче лапаны девок рентгеном просвечивают, тип б/у или не б/у. Могут даже в углу зажать и помацать. Чистый кайф, короче. Даша кивает, Юля лыбится и скачет вперед Даши к мусорным бакам.

Дома Даша пишет в дневнике: «СЕГОДНЯ ДИСКАЧ!!!» Потом долго втягивает живот перед зеркалом, но он все равно похож на арбуз.

Ого, какой арбузик! — кричит Серый, когда Юля с Дашей заходят в ворота песочницы.

Краска на воротах вся вздулась и облупилась, как лак на ногтях у Юли. На низкой оградке сидят старшаки и стая малых. Когда Жека зависает где-то со старшими, Серый за главного.

Юля бросает: Серый, отъебись, — но Серый не смотрит на нее, он смотрит на Дашу. Под его взглядом Даша тянет топ вниз, чтобы сиськи сильнее выпирали над животом. Еще Юля, блин, приперлась в юбке выше жопы. И ляжки свои как в мясном ряду выставила. Ну понятно, сисек нет, а показать что-то надо. Но сиськи всегда баше.

Вот и Серый того же мнения. Когда он наклоняется, чтобы прикурить Даше сижку, то почти ныряет головой в круглый вырез под злобное улюлюканье малолеток. Но Даша довольна. Если с Жекой не выгорит, Даше перепадет от Серого. Стопроц.

Песочница — это база, аэродром подскока, первоклассный батут, ОАО реабилитационный центр «Лучик». Выше песочницы дэкашка, где вечером крутят песни руки вверх и эмтивишный топ-лист. Там по виляющим телам скользят цветные лучи софитов, а еще есть стробоскоп. Его включают на самые четкие треки, и он вырывает из тьмы черно-белые кадры тотального драйва. В песочнице все собираются заранее, чтобы поднять градус веселья перед танцами, присмотреть себе поца для обжиманий по углам, курнуть дури. Доказать, что ты четкая.

Еще в песочнице есть соседи. Раз в день двери желтого, заветренного, как губы после поцелуев, здания раскрываются и оттуда выходят мрачные санитарки, а за ними молчаливо вываливается горстка детей со слишком большими головами и мокрыми ртами. Юля брезгливо подергивает плечом, говорит: ха, зацените, количество идиотов на квадратный метр увеличилось.

Пацаны тут же оживляются, встают в охотничью стойку. В большеголовых можно кидать окурки и ржать над тем, как санитарки носятся за мычащими недомерками, умоляя отдать каку. Можно показывать женщинам с задеревеневшими лицами голую жопу и отбиваться факами от их угроз вызвать ментов. Никого они не вызовут, ментов здесь даже бюджетники не любят. Будут терпеть и злобно зыркать, пока не придет время загнать безмозглых ягнят обратно в стойло.

Один такой подходит совсем близко, тянет липкие пальцы к Дашиным стразам, типа, дай-дай. Пацаны гогочут, а Даша нервно оглядывается, нет ли рядом санитарки. Рядом оказывается Жека, он разворачивает малого от Даши и дает ему пинка пол зад. Орет санитаркам: заберите на хуй своего овоща! Женщины смотрят на Дашу исподлобья и, окружив подопечных, как куры зерно, поспешно уводят соседей обратно — под защиту зарешеченных окон.

Жека сплевывает им вслед и стреляет коронной улыбкой: ну че, школота, удэкашки уже народ собирается, надо двигать.

Последние бычки летят в сторону детских качелей. Когда Даша встает, сразу двое пацанов прикладывают ладони к ее жопе. Но Даша не улыбается, а туго затягивает вокруг жопы ветровку.

У дэкашки сплошные платформы, каблуки, стразы, короткие топики, обвисшие абебасы и резинки от трусов с китайскими кельвин кляйнами. Старшаки сразу сваливают к тощим высоким девкам, Даша с Юлей курят поодаль с постными лицами, типа, им вообще фиолетово. Мимо идет бабка и орет, что Юля с Дашей похожи на мелких шлендр. Юля кричит в ответ: Любовь Игоревна, а вам че, завидно? А Даше шепчет: математичка моя бывшая, до прошлого года у нас вела. Бабка не унимается: твою подругу в таком виде по кругу пустят. Хоть бы лифчик надела, а! Юля берет Дашу за локоть и тянет внутрь, в раскрашенную вспышками розового и зеленого тьму. Без вас разберемся, — кричит. А Даше в ухо горячо вздыхает, мол, ничего себе, даже математичка твои сиськи запенила.

Сначала Даша оглушенно цепенеет, упершись в пол копытами прямо посреди танцпола. Но Юля тянет ее дальше, в гущу тел и движений, и внутри Даши заводится приятный моторчик. Он двигает ее руками и ногами, подбрасывает все выше и выше, туда, где дискобол разлетается белыми брызгами по тяжелым шторам на стенах. Юля танцует рядом, извиваясь, как морская водоросль. Даша двигается тяжело, но, как ей кажется, соблазнительно. Бедра бьются о невидимые стены, удерживая ритм драм-машины. Руки тянутся к потолку, где дым рассекают острые лазеры. Мимо в надвинутом по самые брови кепарике пролетает Жека и, встретившись с Дашей взглядом, подмигивает.

Даша понимает — это сигнал. Это значит, надо срочно идти к Жеке в дальний угол, где дверь открывается в длинный коридор без ламп, в конце которого дохлый свет китайской гирлянды и тубзики. И Даша идет, качая бедрами под бахнувшую на всю громкость Шакиру. Ла-лей-ла-лей-ла-лей, скоро Жека будет на ней.

Но у двери никого, в коридоре тоже. Даша топчется бессмысленно, круглится вдоль квадратных стен сиськами, но Жеки нет. И Юльки тоже нет. Даша буквально сходит с ума от разлуки на час. Когда диджей врубает рефлекс, у Даши внутри сдувается воздушный шар. Под этот медляк они должны были замутить с Жекой. Даша идет домой и вырывает страницу с записью «СЕГОДНЯ ДИСКАЧ». Завтра у нее точно получится.

В пятницу Даша просыпается, тянет одну руку, потом другую, продирает глаза, смотрит наверх, сверху свешивается Димасик, но не целиком, только нога лениво болтается. Даша идет на кухню, пьет компот прямо из кувшина, чистит зубы, греет в духовке хлеб, мажет мазиком.

Передвигает красный квадрат на двадцать седьмое число. Идет в ванную уменьшаться.

У Даши все еще стоит перед глазами Юлина тонкая талия, и хотя у Юли почти нет сисек, дела это не меняет. Мать говорит, что, если сильно чего-то хочешь, надо носить в голове образ того, что хочешь, — представлять изо всех сил, во всех деталях. Но во всех деталях Даше представлялся только Жекин торс. Торс у Жеки офигенный, но без всего остального Жеки как макароны без тушенки — вроде ок, но главного не хватает. Хотя что может быть важнее торса? Фигня какая-то.

Еше и Димасик, будто почувствовав Дашины метания, просачивается в приоткрытую дверь ванной и больно щиплет сестру за бок: Дашка-залупашка! Дашка-залупашка!

Глаза у Димасика черные, как потекшая гелевая ручка, он смотрит на сестру с недетским интересом, повторяя все тише «залупашка, залупашка…», сладко причмокивая слова-леденцы. Даша поправляет грудь под тугим топиком, считает отвалившиеся стразы: раз, два, три, всего пять. Это немного, это хорошо. Димасик тянется к стразам, но получает дезиком по пальцам. Придумал — сестру мацать. Пока мелкий заливается лживыми слезами, Даша хватает мусорный пакет и выскакивает за дверь. Вслед несется бабулино «Дашка, прибью!», но Даша уже скачет на пригорок, чтобы поскорее избавиться от вонючего пакета и приготовиться к приходу Жеки. Успеет поймать Жеку до дискача, по-любому с ним замутит.

Еще утром Даша написала в дневнике: «СЕГОДНЯ ДИСКАЧ» и скрестила пальцы.

Даша не любит пригорок — здесь всегда прохладно и ветрено. Мусорные баки пьяно заваливаются на кустистый бок сопки — одинокий огрызок леса, который в прошлом десятилетии полностью раскопали под Второй Южный, район, куда первакам без дела лучше не соваться. Приятный бриз разносит отсюда целлофановые пакеты и пачки из-под чипсов по всей улице, вызывая облегченные вздохи у прохожих. Теперь можно не доносить пустые упаковки до урны, ветер все равно вернет их на место — в дождевые стоки и на детские площадки. Поодаль от баков поляна — на ней костровища и груды тряпья. Здесь бухают и ночуют товарищи теть Вали, вонючки старой.

Возле дальнего бака стоит дед с мелкой шавкой, уродливой, как больная крыса. Тонкие ножки гриппозно трясутся, на морде застыл глупый оскал. Даша не может удержаться и шикает на нее, проходя мимо. Шавка в ответ скалит кривые зубы и трусит к Даше, нацелившись на мягкую щиколотку. Дед машет на Дашу руками, мол, не бойся, она не тронет. Но шавка с дедом не очень согласна. Даша отбивается пакетом и отступает на покрытый оспинами асфальт, потом прыгает, собака прыгает за ней. Дальше только рыхлый, застуженный голос деда, который кричит: Маня, фу! Маня, ко мне!

Визг шин, мат водителя. Мир вдруг начинает раскручиваться, как колесо на аттракционе «Сюрприз», только Маня смирно лежит под черным колесом и смотрит на Дашу вопросительно: чего это ты вылупилась, дура, приляг тоже под колесо, нам тут обеим место.

Дед берет в ладони трясогузкины Манины лапы и, нежно их поглаживая, поворачивает к Даше серое, будто присыпанное пеплом лицо, плюется словами: пшла на хуй отсюда! пшла, я сказал!

Даша кричит: сам пошел на хуй! — и бежит во двор, размазывая по щекам липкие слезы.

Там на карусели уже сидит Жека и крутит жигу перед стайкой пацанят. Говорит: эй, малая, че сопли развесила, че за облом?

Даша видит, что Жека видит, что у нее сиськи что надо, но не решается воплотить план. Так-то по плану у Даши ни соплей, ни пакета со всяким говном быть не должно. Должны быть сиськи и много намеков. Жека смотрит на Дашу и что-то мозгует, между его острых как бритва бровей появляется морщина. Даша не может удержаться и мысленно трогает ее языком. Даша чувствует, что вот прямо сейчас она сделает все. как он скажет, она даже ляжет на асфальт, чтобы Жека мог проехаться по ней целиком. Наехать на нее огромной шиной и выпустить кишки.

Тут у Даши в голове ка-а-а-ак завопит, ка-а-ак застенает Маня. Мир вокруг снова начинает кружить и закручивать. Даша роняет пакет и несется домой, слыша и додумывая брошенное вслед: малая, а закешь…

Дома Даша закрывается в ванной, и ее долго и болезненно тошнит розовой компотной жижей. Рвота захватывает все тело, скручивая кишки и заставляя блевать воздухом, как старый кран после сезонного отключения воды. Вымотанная, зеленая, сплошь покрытая капельками пота, будто бутылка в рекламе спрайта. Даша ложится на холодный кафельный пол и надеется пролежать так целую вечность, но тут звонит Юля и говорит: Даша, дискач!

И Даша соглашается, почему бы и не прожить этот отстойный день до конца, может, с Жекой все-таки что-то и выгорит.

На дискаче Даша ходит с включенным Жека-радаром: че, куда, с кем. Поэтому сразу замечает, как Жека за Юлькой увязывается. Юлька Даше еще поверх Шакиры заорала, мол, я до толчка, пойдешь со мной? Даша ей — не. Шакира же! Ну Юлька и отвалила, а Жека за ней.

Теперь Даша на ощупь движется вдоль стены, ощущая подушечками холодные вздутия краски и окаменелости жвачки. За одной из дверей Даша слышит громкое сопение. Она останавливается, надежда, что она обозналась, улетучивается, сквозь басы пробивается Юлин голос, тонкий, как капроновая нить: я не хочу! Жеку слышно похуже, но Даша вжимается в дверь всем телом и успевает урвать огрызки фраз:…ломаться…все хотят. Юля еще что-то отвечает, но что — Даша не может расслышать через дверь и басы, врезающиеся в ее ушную раковину мощными волнами. И тут Юля взвизгивает и принимается тихо кричать. Тихо, потому что Шакиру хер перекричишь. Даша хватается за дверь и трясет ее изо всех сил. вопя: Жека, блядь, открой! Жека орет через дверь: малая, пшла на хуй отсюда, пшла, я сказал! Дверь не поддается. Даша бьет ее ногами, но слышит только Жекино: малая я тебя урою на хуй. Еще Даша слышит или додумывает, как Юля стучит в дверь кулаками с той стороны. От этого звука Дашу вдруг начинает тошнить. Жека — это черная шина, она накатывает, давит, лишает воздуха и сил.

Даша ждет Юлю на улице, пока не стемнеет. Юля исчезает, сливается с тенью старой дэкашки. Если ничего не исправить, никакой больше Юли для Даши. Жека выхолит, закуривает, как в кино. Лыбится Даше. Типа, ты следующая.

Но Даше это не нравится.

Даша идет домой и вырывает лист из дневника. Звонит Юле, но никто не берет трубку.

Юлин голос, приглушенный басами и Жекиным «че ты, че ты». Манины вопли, дрожащие руки деда не дают ей спать до самого утра.

В пятницу Даша просыпается, тянет одну руку, потом другую, продирает глаза, смотрит наверх, сверху свешивается Димасик, но не целиком, только нога лениво болтается. Даша идет на кухню, пьет компот прямо из кувшина, чистит зубы, греет в духовке хлеб, мажет мазиком.

Потом Даша сует пальцы в рот, надевает топ, красит губы, красит глаза, поднимает волосы, чтобы не закрывали сиськи. Пишет в дневник: СЕГОДНЯ ДИСКАЧ, смотрит на усатую барби и изо всех сил бросает дневник в угол, так. что розовый корешок трещит и рвется. Даша все исправит — не пойдет до мусорки, чтобы не драконить Маню. Не пойдет во двор к Жеке, не будет спускать глаз с Юли весь вечер. Ясно?

Когда в песочницу приходят дети, Даша думает о Димасике, мелком липком засранце, который лапает собственную сестру, жалуется на Дашу маме, портит ее веши. Если бы Жека пнул Димасика, Даша бы его убила.

Малые из ОАО «Лучик» похожи на пупсов, с которыми Даша любила играть в детстве. Можно было бросить такого пупса в кусты и представлять, как он подружился с воробьями. Эти малые дружили со всеми: с муравьями, с воробьями, с сороками и воронами, с дворовыми кошками, с мелкими шавками, все как одна похожими на Маню. Даша завистливо вздыхает, она даже с Юлей не может нормально дружить, не то что со всеми остальными.

Закатное солнце закипает там, где из трещин и углов торчат горящие бошки одуванчиков. Даша закипает вместе с ним.

Вообше, Даша манала. И дискач, и Жеку. И Юльку туда же, могла Дашке Жеку оставить, ее бы не убыло. Теперь топчется Дашка вокруг Юли, вместо того чтобы с Серым в углу обжиматься. А Юля вообще чуть ли не стриптиз выдает, понятно, почему Жека ее в тубзик потащил. Жека кружит акулой, но при Даше стремается на Юлю набрасываться. Так они весь дискам и тупят — Даша вокруг Юли, Жека вокруг Юли, и все в обломе. Плачь, Юля, плачь, танцуй, танцуй.

Юля потом говорит: отстойный дискач, никто даже за жопу не помацал, блин. Но видела, как Серый на тебя пялился? Реально запал, отвечаю. Ты, главное, не жмись как целка, а то у тебя там все зарастет скоро, будешь как моя математичка.

Даша пишет в дневнике: овца тупая.

Могла бы и запомнить, что Даша ее спасла.

Лешик с одноклассником как-то шли из школы по дороге, которая на пляж Рица ведет. Видят — мужик бежит, неторопливо так, подумали еще, что он на пробежке. Тут рядом притормозила точила, оттуда вылезли двое, молча затолкали мужика в багажник и уехали. В сторону Рицы как раз. Все знали, что это значит. Будут топить.