Раз, два, три — замри

Юля (за пару дней до)

Костя молча смотрит, как Юля стаскивает через голову потемневший от пота топик, ищет длинными пальцами крючки лифчика, но не снимает — оборачивается. Под Костиным взглядом загорелые Юлины плечи покрывают мурашки, между лопаток начинает зудеть, будто от укуса крапивы. Юля чувствует, как сжимается, становится меньше, теряет равновесие, катится куда-то вниз, где ее поджидают жаркое дыхание и лапающий взгляд. Юля отворачивается и говорит в стену, но так, чтобы Костя услышал: порчу наведу.

Юля не боится темноты, тишины, мокрой прохладной земли. Если везет попасть на похороны, Юля, пока никто не видит, погружает ладони в свежую могильную насыпь и жмурится от удовольствия. В детстве за Юлей недоглядели, заплутали в вечернем лесу, заслушались голосами юрких куропаток, и Юля ухнула прямо в глубокое черное дупло, провалилась с головой во влажную труху и прелые листья, слепо нащупывая опору и только больше погружаясь в перегной, где спят бурундучьи скелетики, где черви влажно обвивают ее кисти и фаланги. С ее смуглой кожей, с ее шершавой аллергической коркой на плечах и лодыжках Юля сама как тонкое дерево со сладкой гнильцой в сердцевине.

Костя ухмыляется и тянет к ней свои волосатые грабли. Сжимает Юлю до хруста в ребрах. Юля хрипит и кашляет, но дома больше никого — мама ушла в гости, вернется через день, может, через два, а как придет, будет тяжело обнимать и просить сижку. Все это время Костя будет на Юле «упражняться»: заламывать руки, щипать за ляжки и выше, ставить засосы. Хуже всего, что у брата всегда стояк и нужно лучше прятаться, сильнее пинаться, запираться в ванной на еле дышащую щеколду. Чтобы не говорили потом: почему не сопротивлялась, а?

Еще у Юли есть свечи и заговоры — пробила карманы маминой куртки, нашла пару залежавшихся соток и купила книгу по магии, чтобы строить невидимые стены, предугадывать худшее. Вдоль пыльной трассы и на окраинах спонтанных свалок собирает Юля дурнопьян и болиголов, сушит травы в полнолуние, кладет их Косте под матрас, распихивает по карманам джинсов и ветровок, шепчет заговоры, чертит пальцем болезнь и беду в пути. А тому вообще пофиг, даже мама говорит: какой кабан вымахал! Повезет же кому-то.

Юля мечтает уломать маму сменить замок и не отдавать брату ключ. Мама не слушает, говорит: потерпи, он перебесится. Но Костя как сорняк, как дурная трава — заполняет все пространства и пустоты, никуда от него не скрыться, не сбежать, везде его след: красная подлива въелась в цветочную скатерть, черные стрелки подошв на линолеуме, отпечатки толстых костяшек на стенах. Не брат, а полынные поля, в которых Юля задыхается. Юля хочет спросить у мамы, не потому ли, что дома гуляют злые ветра, гоняя по углам фантики и пустые пачки из-под кириешек, она так часто где-то гостит, — но молчит, старается слиться с желтыми разводами на стенах и серой дрожью занавесок. Она набирает побольше воздуха и считает: раз, два, три, двадцать пять, сорок четыре. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

Когда Костя заканчивает свои «упражнения», Юля рыдает до глубинных чернеющих полостей, в которых отдаются эхом ее всхлипы и икота. Эти пустоты открываются в ней, как глубокие норки мокриц во влажном песке, и в этих новых пространствах Юля прячет страх и обиду, вдыхает и выдыхает. Скрывается и выжидает.

Потом она поднимает засаленную трубку и набирает Катю, мол, приходи, гадать будем. Катя для Кости — большая мясная кость. Стоит Кате прийти с ночевкой. Костя начинает крутиться у приоткрытой двери, поскуливая и прося. Юле только спокойнее — сегодня не ее очередь.

Костя подслушивает, берет в другой комнате трубку и шумно гоняет воздух своим жутким шнобелем в черных точках и красных пятнах, так что Юля Катю совсем не слышит. На Юлино «Костя, задрал, положи телефон!» кричит: опять лесбиянничать будете?

Юля с Катей всегда спят на одной кровати, сплетая ноги, руки, спутывая темные и светлые локоны в маленькие тугие узелки. Катю дома поколачивают, поэтому чуть что — она сразу к Юле. Отлежаться, отъесться кетчунезом. Юля привыкла, что Катя тут как тут. Даже пальнем манить не надо. И вообще всем только выгода, думает Юля и берет с полки Костину крапленую колоду. Тот кричит из коридора: малая, не трожь колоду, а то урою. Типа, она своей магией его удачу отпугнет.

Не дождавшись ответа, Костя хлопает дверью. Слышно, как он громко топает по лестничным пролетам. Побежал перехватить Катьку? Юля тревожно прислушивается, ковыряя кровавую корку на ноге. Мама говорит, хватит расчесывать, ногти обстриги. Юля говорит, хорошо. Когда раздается звонок в дверь, Юля подскакивает на месте, опрокидывает кружку со вчерашней заваркой, орет во весь голос матом и гремит ключами в замке, похожем на кричащий рот. Через его скважину можно из подъезда разглядеть всю Юлину хату. Катя смотрит вопросительно из-под светлой челки, протягивает пачку чокопая.

— Юль, че, опять Костя?

— Ага, щас. Это вы с ним по углам зажимаетесь.

— Я с ним только мимо якорей[6] гоняю, где ты стоишь.

— Дура, сама ты шлюха!

— Нет, ты!

Юля начинает смеяться первой, Катя подхватывает. Это только их, тесное, горячее и сокровенное: зубоскалить, толкаться, кусаться и не давать спуску, чтобы напряжение между ними густело грозовыми тучами. Юля озвучивает план на вечер: стать зачарованными и посмотреть новый выпуск фабрики звезд по первому, Катя кивает. Но сначала они долго курят, сидя на корточках на балконе, глядя на небо, брызгающее на дома и деревья вишневым соком. Катя шепчет: а ты налей и отойди, — и смеется легко и заразительно.

Юля ложится ей на колени — Катя ойкает и падает на жопу — и думает о том, что ягодное небо в первые дни лета означает жаркие ночи, ведра клубники и теплое море. Уже скоро они убедят родителей отпустить их одних на Китайский.

Они с Катей часто сидят так вдвоем то на балконе, то на обжигающе горячей крыше. На крышу они пробираются, пока никто не видит: тихо, сдерживая смешки-визги, залезают по зеленой железной лестнице на тонкую перекладину, встают на нее вдвоем и в четыре руки сдвигают с места тяжелый люк над головой. С крыши видно весь их Южный: одинаковые дома, напоминающие поставленные на ребро серые кирпичи. уходят вверх и вниз, надвинув поглубже плоские кровли-кепарики. Их заливают по пояс потоки зелени, сбегающие с сопок ивово-кленовыми реками. Между домов кошачьими хвостами торчат высокие тополи, рядом с которыми привычные пятиэтажки кажутся совсем мелкими — разбросанными детальками лето, а не домами. Летом у них реально сплошной тополиный пух, жара, июль. Катя от тополиного пуха краснеет и чихает, а Юля собирает его в ладони и трет о щеки, несет домой и сваливает в кучу на диване, и он лежит там, пока Костя не разорется и не выбросит все запасы разом. Юля орет в ответ, что хотела набить им подушку, дебил. Но каждый раз не может найти нитки с иголками.

От их дома дорога уходит вбок и вверх, к развилке: направо пойдешь — на море попадешь, прямо пойдешь — во Втором Южном пропадешь. Дорога на Вторяк падает под сопку, делящую весь Южный напополам. Вторяк всегда немного более затененный и тусклый, чем Первый Южный, настоящие чигиря[7]. На Вторяке гаражи и девятиэтажки, в подъездах которых эхо гуляет, как по пещере, а в заплеванных лифтах можно застрять и не выбраться, и с верхних этажей тебе на голову обязательно прилетит сырая картошка или использованный гондон.

В Первом Южном с крыш падают только люди. И Юлины бумажные обрезки.

Обычно Юля вырезает из бумаги, сидя на краю крыши и болтая ногами, — руки сами знают, как правильно, глаза замечают главное. Вот у нее с одного края наползает высокий горб, почти круглый и волнистый, с другого — поменьше, вытянутый чайной ложкой. Катя наклоняется к Юле и говорит: облако и ракетка. Внизу напротив их лома две девушки играют в бадминтон на волейбольном поле, над ними ползут облака-слизни. Юля лениво откладывает белый обрезок на плавленый гудрон, не подавая виду, что Катя угадала. Катя всегда угадывает. Поверхность крыши мягкая и упругая, как утоптанная земля, на ней так и хочется растянуться, подкатать шорты и майку и загорать до жара в костях. Потом Юля сложит все обрезки, только на первый взгляд бесформенные и кривые, вместе с целыми листами в бидон из-под оттоги[8] и спрячет за шаткую дверь дальнего выхода на крышу, где тяжелый люк закрыт на гаражный замок. Юля вырезает тени предметов и людей, огибая ножницами только ей видимые края, потому что тени никогда не врут о сути вещей, не усложняют, не притворяются.

Эту игру Юля придумала, когда Костя впервые зажал ее в углу. Она потом лежала на полу, ощущая себя грудой сломанных веток и прелых листьев, и смотрела, как тень от холодильника наползает на нежную фиалку, по-щенячьи выглядывающую из горшка удивленно и испуганно. Она обвела рукой эту тень и почувствовала облегчение. С ее темной кожей и длинными тощими конечностями Юля сама как тень.

С тех пор по мрачным, глубоким и тонким, как старая марля, теням Юля угадывает, о чем говорит их улица, куда несет прохожих закипающий летний поток. А еще где ждет беда, какая дорога приведет не туда и где прячется очередная черная пасть, готовая проглотить Юлю целиком, обглодать каждую косточку и оставить спать бурундучьим скелетиком на самом дне. Это Юлина суперсила, ее последняя хрупкая тростинка, и только Катя над ней не смеется. Катя готова играть в любую игру, какую бы Юля ни предложила.

В пропахшей мужским потом и жигулевским комнате телевизор шипит про людей, спасенных с затонувшей в Охотском море баржи. На кухне капает кран, в ванной черными длинноногими пауками копошатся волосы, налипшие на раковину. Кате неймется, и она катается по дивану недожаренной колбаской. Канючит: Юля, ну Юля. ну научи гадать, а я тебя плавать научу.

На Катиной шее болтается круглый камень на черном ремешке. Зеленый кошачий глаз. Кате такой можно носить, но лучше бы надела лунный. Под знак зодиака и бледную, как сырая картошка, кожу. Все знают, если долго носить не свой камень, у тебя умрет родственник. Юля поэтому носит кольцо с бирюзой не снимая. Хотя она Лев.

Легкой рукой Юля раскладывает карты, проводит пальцами по прохладным рубашкам. Открывает даму пик, кладет поверх бубны, качает головой: хуйня у тебя в жизни творится, Катька, реально хуйня.

Катя вглядывается в рисованые лица и символы, тянется к черной женщине со строгим лицом, но Юля бьет ее по руке. Нельзя, карты говорят, но могут и замолчать. Под ромбическими узорами крапленых рубашек для Кати нет счастья: только трефы и пики. Юля пророчит предательство и разлад и слышит, как внутри Кати что-то гулко стенает, воет и скребется, будто у Кати не легкие, а водосточные трубы, в которые летним тайфуном смывает крысят, котят и голубиные гнезда.

Раньше, когда Катя скакала вокруг нее козочкой, кормилась с руки и смотрела преданно и восхищенно, она Юле нравилась гораздо больше. Но этим летом стала какой-то жидкой, проточной, вязкой, как вода, что застаивается в лужах. Ходит вечно с глазами на мокром месте, просит погадать на любовь, думает, Юля не догадается, на кого черви нацелились. То на одного, то на другого, никакой стабильности, лишь вода. Да только ждет Катю пиковый туз, Юля в таких делах разбирается.

А с недавних пор Катя вся как липкая морось, и Юле сыро и неуютно рядом с ней, иногда даже хочется стряхнуть ее с себя, как холодные капли с одежды. Оставить одну, чтобы не подхватить эту зябкость, чтобы Катя как-то схлынула, слилась с темнотой, ушла туда, где считают столбы и растерянных птиц.

Но Юля говорит:

— А че, тебя реально сглазили?

Она знает, это Катина любимая тема, из-за нее Катя чувствует себя особенной. Каждый раз в ее истории становится больше деталей и всякой жути. То ей черт каждую ночь снился, то ведьма над кроватью наклонялась и душила Катю, пока родители крепко спали. Вот и сейчас Катя надувается от важности и пересаживается так, чтобы ее не было видно в зеркальной стенке.

— Ну да. — Катя берет колоду и начинает перемешивать. — Я тогда ваще спать не могла, целый месяц, прикинь? Мама меня еще к ведьме возила.

— А та че?

— Да ниче. Мол, пусть зеленые яблоки жрет. Перед сном. И реально помогло. Еще сказала, что я, типа, сама ведьма в третьем колене. По маминой линии бабка была ваще жуткая.

— Гонишь?

— Блябуду.

Юля говорит: ща! — и выуживает из подкроватной пыли и хлебных крошек толстую книгу.

Катя читает на обложке: «Большая книга магии», и ее глаза загораются. Юле кажется, будто в них мелькает что-то зеленое, может, яблочные очистки или морской обмылок бутылки, который выбросило на берег с затонувшего корабля. Что только не запрятано в Катиных черных колодцах, глубоких, как червивое дупло, где перегной, скелеты и старая кукла со стертыми чертами лица. Катя открывает оглавление и беззвучно шевелит губами. В свете свечей Катя — призрак, растает под утро.

— Кать, так ты это, сама сможешь сглаз навести? Последние вечерние ласточки мажут черным тусклые сумерки, где-то недалеко по-собачьи визжат шины — очередной лихач не вписался в поворот. Возле их дома вся улица резко сворачивает влево, отскакивая мячом от остановки «Детская поликлиника». Машинам везет меньше — они от остановки не отскакивают, а разлетаются на брызги передних стекол, двери, шины и другие запчасти тойот и ниссанов. Раньше, когда мальчики их чаще колотили, чем мацали, Катя с Юлей ходили с утра пораньше посмотреть на блестящие осколки и густые красные лужи. На спор совали пальцы поглубже в красное и липкое, потом носились по двору: кто кого запятнает.

Катя кивает:

— Помнишь, Даня с «солнышка» упал? Это я его сглазила.

— А Костю сможешь?

Уже через час они идут по теплой щебенке мимо гаражного кооператива с его зубастыми тенями и угрожающим взглядом из-под ржавого козырька. Проезжающие мимо тачки освещают им путь, мужчины зовут их красавицами, предлагают довезти до моря, угостить шашлыком, мороженым, домашним вином, но девочки мотают головами. Они не здесь, их здесь нет. С их плеч струятся черные мантии, а ноги не касаются земли. Никто не увидит правды, никто не узнает, что скрыто за китайскими лосинами и застиранными топами. У Кати в карманах мелочь и рисовая крупа, Юля тащит в черном целлофане книгу по магии и свечи.

Заброшенное кладбище мнется у дороги. Как старая шалава, — думает Юля. Все такое одинокое и побитое, могильные камни завалены набок, еле различимая тропа заросла стеной сухостоя, с левого края напирает мордатый частный сектор. Где-то за высокими заборами захлебываются лаем сторожевые псы. Часть домов стоит прямо на могилах, и собаки дерутся за вырытые кости. Пацаны говорят, что есть стая, которая задирает по ночам прохожих и остатки зарывает на этом кладбище. Катя оглядывается на Юлю: нужны камни с могилы Константина, — и прыгает в высокую траву.

Юля идет за Катей, как во сне, вздрагивая от ожогов, которые колючий чертополох оставляет на голых лодыжках и плечах. Однажды, когда у Юли была копна ниже плеч, дворовые мальчишки закидали ее цепкими цветочными бошками, и Катя всю ночь вычесывала ей колтуны, отделяя одну вьющуюся прядь от другой.

Деревья у них над головами ловят ветвями последние сумерки, но между теряющими четкость и текстуру стволами еще можно разглядеть почти черную линию моря. Юле так нравится гораздо больше. Днем Юле все кажется неудобным и чужим: открыточный вид с голубым небом, ярко-синим морем, пышно-зелеными сопками; фломастерные иномарки; бушующие желтым и фиолетовым клумбы; асфальт, сверкающий слюдяными вкраплениями, будто его нарочно украсили бисером. Другое дело — скользкий непроглядный туман или студеные сумерки, когда холодные капли вползают в поры и добираются до сухожилий и связок. Это больше похоже на правду, на Юлину вечно холодную хату и Катины мрачные приколы. Когда от города остаются только тени, Юля надеется, что брат не найдет дорогу домой.

Катя между тем уходит далеко вперед, теряется в оттенках серого и черного. Юля слышит только шорох травы и писк железных оградок, сваленных под ногами беспомощным металлоломом. Она проводит пальцами по именам и эпитафиям, уже едва различимым в комковатом ночном киселе, касается чужих губ и морщин — сюда давно никто не ходит, и эти лица теперь все равно что выброшенные на берег раковины песчанок. Если приложишь ухо, услышишь тишину после последнего выдоха.

Кое-где оградки еще держатся, служат волнорезами для ковыля и овсяницы, и с их ржавых косточек слезает рваными лоскутами бурая краска. В пахучих травяных глубинах надрываются кузнечики и спят бабочки-капустницы, Юля чувствует, как водит в ее сторону лапками и усиками невидимая жизнь. Юля ускоряет шаг.

«М…» «С…» «Г…» Катя светит брелоком-фонариком и читает вслух имена. Среди них нет ни одного на «К», и они продвигаются все глубже, туда, где оградки ушли в землю, а могильные холмики разбухли после долгих проливных дождей. По небу медленно плывет красная точка.

— Звезда? — спрашивает Юля.

— Знак, что все будет четко, — говорит Катя.

На следующем надгробии серыми буквами по серому камню написано: «Константин».

Они кладут по камню на каждую из четырех сторон перекрестка, Катя зажигает свечу, раскрывает перед ней книгу. В дрожащем свете поблескивает закладка с Орландо Блумом. Катя горбится над беспокойными страницами, шевелит губами и кивает в такт — заучивает проклятье. Юля стоит поодаль, следит, чтобы не было машин, но краем глаза поглядывает на Катю. Темень вокруг Кати бугрится мышцами огромного зверя, светлые лохмы разлетаются искрами. У Юли вдруг появляется предчувствие чего-то необратимого, какое бывает, когда осенний ветер врывается в середину августа. Или когда в очередном кошмаре мама закрывает перед Юлей дверь и не открывает, как бы Юля ни стучала. Катя поднимается с земли, у нее не лицо, а могильный камень. Юля хочет сказать: стой, давай не будем. Но не говорит.

Катя бросает через плечо рис, через другое плечо мелочь, читает из книги совсем тихо, но так, чтобы Юля слышала: плату за помощь вношу, обидчика наказываю; как рисовые зерна ноги колят, так и Константин будет маяться, день за днем мучиться; как бедняк копейке кланяется, так будет Константин перед Юлией падать и преклониться; и будет болезнь на нем, пока не исправится и дурные помыслы не оставит. Потом Катя гасит свечу, берет книгу под мышку и говорит:

— Ну че, придумала речь на похоронах?

И Юля тут же размораживается, берет Катю за локоть и тянет домой. Сегодня будем учиться с Катей целоваться по-французски, думает Юля. Катя давно уже хочет, но ссыт попросить.

По дороге домой они не оглядываются, потому что так принято во всех сказках про ведьм и проклятия. Ночная трасса совсем пустая, и они кружатся на ней, поднимая ручки и танцуя. Дома греют в микроволновке подольский хлеб, черпают из огромного желто-красного бидона столовой ложкой майонез и впиваются в экран, где другие юные и громкие влюбляются, репетируют, ждут, когда им снимут клип для эм-ти-ви. Катя засыпает с тарелкой в руках. Юля стряхивает с Катиного одеяла крошки, выключает свет, ложится с другого края. Не рядом, как обычно. У нее плохое предчувствие.

Сквозь сон Юля слышит звон ключей в прихожей, скрип двери и тяжелые шаги. Кровать, прогибаясь, стонет, и что-то большое и черное склоняется над Катей, лезет к ней под одеяло. Катя сонно мычит и водит ладонями по кровати, пытаясь нащупать Юлину руку. Потом вдруг замолкает, проваливается с головой в простыни и одеяла, и слышно только хриплое дыхание Кости. Юля отворачивается и считает: раз, два, шесть, пятьдесят, девяносто.

Теть Света приехала на пляж пораньше с утра, чтобы поймать еще не кусачее, мягкое солнце. Расстелила отражающий коврик, намазалась кремом для загара и с облегчением закрыла глаза. Рядом зашуршал песок. Теть Света откинула с глаз полотенце и увидела худые пацанячьи ноги и длинные китайские плавки, почти по колено.

— Где-то мы вас видели! А, точно, на порнокассете моего бати, а-ха-ха!

— Пошли на хуй, — сказала теть Света, но заулыбалась.