Раз, два, три — замри

Катя

В другой жизни Катю сбила электричка. Забралась на Катю своими гусеничными ножками и перемолола в труху и прохладный влажный песок. Катя только и успела подумать: как удачно, как хорошо. Лучше, чем быть непрожеванным хлебным мякишем, слякотным головастиком, взрослой кассетой со стертым названием. Экран мигнул и погас. Озабоченная.

Утром Катя наконец-то устанавливает симс. Дальше все, конечно же, пойдет не так, но начало дня Катя проводит просто превосходно: создает семью Ладошиных, а чуть позже — семью Кривоуховых. Семья Ладошиных сгинет в пожаре, а семья Кривоуховых утонет в бассейне, из которого вдруг исчезнут все поручни. На новеньком кладбище шесть могилок, и симы из третьей семьи приходят над ними порыдать.

Катя тоже рыдала весь прошлый год. Родители говорили: потерпи, потерпи, зато школа какая хорошая, лучшая городская! Наверное, думали, что Катя специально скручивает вентили слезных желез, чтобы их, родителей, разжалобить, склонить на свою сторону, как в детстве, когда плакала в магазине, чтобы ей купили новую куклу. Поэтому притворялись, что у Кати на самом деле все хорошо. И вообще че рыдаешь — никто не умер.

Это со стороны всегда кажется, что ты расплакалась внезапно и на ровном месте. Но каждому плачу предшествуют взгляды в одну точку. Много взглядов в одну точку, будто приклеенных. С онемевшим ртом и внутренностями, прокрученными через мясорубку. С мыслями о плохом, очень плохом и ужасном. Об остром канцелярском ноже. О последнем этаже девятиэтажки. О темных глубинах проруби. А потом происходит что-то, что уже сто сорок раз становилось причиной долгих взглядов и ужасных мыслей, и вот сто сорок первый оказывается лишний, и невидимая плотина внутри тебя исчезает как по щелчку пальцев. Будто этот отчаянный водопад слез может наконец-то что-то решить.

Кривоухову в классе зовут то Кривожоповой, то Кривохуевой, а Ладошину зовут Шурóй за щербу. Закон школьных джунглей гласит, что им за это ничего. А все потому, что Кривоухова и Ладошина смеются громче всех Катиных одноклассников, вместе взятых, и пинают по полу портфель. Катин.

Кривоухова еще кричит Кате: че ревешь, лохушка?

Катя неловко защищается: блин, дура, отдай.

Ладошина нависает над ней, как бита во время игры в лапту: че сказала? ты кого дурой назвала, ебанашка?

Катя пищит: никого!

На что Кривоухова почти по-доброму ей говорит: сначала по понятиям научись общаться, овца, а то снова говна поешь, как зимой.

Катя вспоминает, что случилось зимой, и вздрагивает. Тогда объявили санитарный день, и весь класс мыл и скоблил кабинет литературы. Кривоухова и Ладошина вызвались драить полы, так что скоро грязное ведро оказалось на Катиной голове, а разбавленная водой уличная чача[10] — на белой блузке и мягком светлом свитере (мама очень хотела, чтобы по Кате было видно, что она из хорошей семьи).

В тот день Катя пробиралась домой перебежками, прячась по подворотням и продуктовым. Во-первых, даже под китайской дубленкой мокрое и холодное оставалось мокрым и холодным. Во-вторых, девочки. Девочки думали, Катя крутая. Умная. Богатая. Не то что они, из обычной школы, где учителя бухают прямо на уроках, а директрису в лицо называют Гориллой.

Катю перевели в школу «для умных» год назад, и она боялась признаться Юле и Даше, что ее там называют лохушкой.

Потому что Катя инстинктивно догадывалась, что Юля и Даша, раззадоренные зовом школьных джунглей, тоже хотели крови, хотели тыкать пальцем и смеяться. Кате казалось, они что-то подозревают, что-то такое было в их взглядах и перешептываниях, когда Катя отворачивалась. После санитарного дня стало совсем неспокойно: а что, если Катю в таком виде запалили? А что, если слухи о Катиной отстойности выбрались за пределы школы «для умных»? И Катя придумала план. Катя сказала девочкам: а знаете, у меня в классе есть Таня, лохушка, ее все дрочат. Таня из нашего дома, из первого подъезда, ага. Такая, типа, с проборчиком «посмотрите на меня какая я правильная целка». Овца очкастая. Надо ей это, а то че она.

«Это» оказалось собачьим дерьмом, которое Катя собрала в целлофановый пакет и повесила на ручку Таниной двери под громкий гогот девочек. Прикол был в том, что, если повернуть ручку, все вывалится и размажется. Таню родители заставили отмывать дверь, пока не заблестит, и она потом очень долго смотрела на Катю в школе. Неделю назад у них чуть не случилась дружба.

Катя выдохнула. Она снова стала для девочек неоспоримо крутой, четкой Катей. Катей, которая звонит в чужие двери и с хохотом убегает. Катей, которая может сказать кондукторше в автобусе: пошла в жопу, пизда старая. Катей, которая выкуривает сижку в один затяг.

Но Катя знает, что она не такая. Что она — странная. И что эта странность рано или поздно прорвется и все испортит. Так и произошло. Началось все с похода на море, но на этом не закончилось. Если бы закончилось, то, может, и обошлось бы.

Так что утро с симс как затишье перед штормом. В обед отец кричит из спальни: Катя, чипсы купи сходи! И колу! Во дворе никого нет, ни Дашки, ни Юли, даже мелочь вся как в воду канула. Ровно секунду Катя тонет в этой внезапной пустоте, а потом замечает теть Валю, их дворовую сумасшедшую. Та замерла у стены и смотрит куда-то наверх. Даша с Юлей зовут ее вонючкой. А вот Катя — странная. Кате теть Валю жаль. Поэтому она подходит поближе и тоже смотрит. Выжженный на солнце кирпич цвета выброшенной на берег коряги, разноцветные балконы, у некоторых на выносках сушатся листы ламинарии, развевающиеся на ветру как волосы инопланетян. Только у трех человек во всем доме балконы застеклены. Когда в Южном выключают свет, Катя с девочками выходят на балконы и болтают до самой ночи, пока у них дома не догорят все свечи.

— Девки-и-и, а прикиньте, свет никогда не дадут? Че тогда делать?

— Снимать трусы и бегать!

— Да дадут уже скоро, че ты.

— Вот бы на дискаче свет рубанули!

— Ты чего? Ваше дура?

— Офигела, что ли? Овца.

— Типа, без света все пересосутся?

— Ну, типа.

— Юль, малая дело говорит.

— Базара ноль.

— Слышали, теть Валя в расстегнутом халате по району шароебилась? Все сиськи наружу.

— Да ла-а-адно!

Теть Валя вдруг в один прыжок дотягивается до Кати и сжимает ей локоть крепко, до синяков.

— Оленька…

— Я Катя.

— Солнышко, а вот помоги бабушке в квартиру попасть, столько хожу тут, никто не поможет.

— А ключ где? Как вы вышли-то? Или дверь захлопнулась?

— Захлопнулась, милая, захлопнулась. Ты худющая какая, вон, в форточку пролезешь небось. А там ключик мой. Найди мне ключик, Оленька, Христа ради…

— Я Катя.

Катя берется за уступ — чуть ниже окон первого этажа тянется серая бетонная юбка, обтягивающая дом со всех сторон, похожая на толстую грибную ножку, из которой растет пятиэтажка. Если закинуть на нее ногу, можно подтянуться на выступающих кирпичах и добраться до тети-Валиного окна. Катя подтягивается, впивается в выемки между кирпичей, но пальцы сразу соскальзывают. Рядом охает и крестится теть Валя, нетерпеливо поглядывая на окно. Были бы здесь Ладошина и Кривоухова. сказали бы: фу. лохушка.

Во двор въезжает, жужжа от удовольствия, Костя на своем мотике. При его появлении тигровые лилии на клумбах начинают шептаться и качать рыжими головами. Из-под шлема на Катю смотрят жадные глаза. Катя невольно проверяет, не разошлась ли молния на шортах. Внутри прижимал уши маленький зверь — бежать.

— Ой, сынок, а подсоби бабушке, ключик достать пытаемся с Оленькой, да вот видишь, высоко как.

Костя идет к ним вразвалку, как сытый пес к куску мяса. Катя вздыхает: надо потерпеть, говорит у нее в голове мама; зато вон какой богатырь, говорит у нее в голове теть Валя; это просто такая игра, говорит Юля. Костя берет Катю за талию и поднимает, будто она ничего не весит. Катины ладони скользят по оконным стеклам, ноги пытаются встать на уступ, но Костины руки не помогают, они только спускаются ниже, хватают Катю за ягодицы, лезут пальцами туда, где стыдно и больно. Катя кричит: хватит! хватит, блин!

Костя только сильнее ее сжимает, так, что Катя начинает молотить ногами во все стороны и вдруг отталкивается изо всех сил. От неожиданности ударяется лбом об оконную раму, но успевает зацепиться руками за края форточки.

Катя, кряхтя, втягивает себя в узкое пространство форточки, Костя снизу не то лапает, не то подталкивает ее за икры. В конце концов Катя валится вперед головой на кухонный стол и еле успевает подставить локти. Сандалиями Катя сносит с подоконника какие-то цветы и пепельницу, колени больно отбивает о чугунную батарею.

Катя оглядывается. С той стороны окна солнечный полдень, над зелеными космами сопок раскинулись морскими звездами перистые облака. солнце ярко отражается в ковре из одуванчиков. тени деревьев чертят на асфальте аккуратные прописи, а с Катиной — только удушливый сумрак бабкиной хаты. Все вокруг плывет в грязно-оранжевой дымке и колышется выцветшими тряпками. Копошится. Тряпки у теть Вали развешены в самых неожиданных местах: под раковиной, на кухонных тумбах, в проеме вместо кухонной двери. И все воняют мочой и больницей.

— Оленька, ключик на кухне посмотри! Может, завалился куда!

Катя вдруг ощущает себя в уебищном форте боярд, где вместо банки с пауками не стиранные пятьдесят лет тети-Валины панталоны. А главное испытание — Костины липкие пальцы, от которых Кате никак не отмыться.

Прямо напротив кухни — дверь в подъезд с маленьким светящимся отверстием почти посередине. Катя с детства боится смотреть в глазок и только спрашивает: кто там? Вдруг там темнота дула, из которого прилетит пуля? Одной девочке так мозги вышибли, потом дверь, ну и вынесли все: телик, видик, магнитолу. У Кати дома тоже все это есть, и она вздрагивает от каждого звонка.

Воздух в легких заканчивается, стены квартиры как будто сдвигаются. Нужно поскорее отсюда выбираться. Катя зажимает нос рукой и смотрит на столе, под столом, под тумбами и на подоконнике. Находит хрустальные рюмки, блок беломора, мертвых тараканов в россыпи черных тараканьих яиц, десять пыльных копеек. Ключа нигде нет. Только синий в желтый цветочек халат на соседнем кухонном стуле живет своей жизнью, развязно раскидывает полы и рукава, топорщит засаленные карманы, мол, давай, потрогай меня, засунь в меня свои руки. Теть Валя иногда бродит в нем по двору, пугает детей глубоким вырезом. Выгуливает эту мерзость. Впрочем, Катя уже не уверена, кто кого выгуливает.

Таковы правила форта боярд — без мерзкого, гадкого, липкого, копошащегося и склизкого нет награды. Катя пересиливает себя, ощупывает карманы халата и чувствует, как все ее сим-статы меняют цвет на красный. Досуг — красный. Бодрость — красный. Гигиена — мигающий красный! Пальцы ползут по грязной ткани, как по огромному слизняку, к горлу подкатывает тошнота. И вдруг нащупывают холодное и твердое. Ключ!

Катю смывает из квартиры теть Вали огромной волной облегчения. Она стоит на лестничной площадке и не может отдышаться. Теть Валя уже тут, тянется к Кате, чтобы обнять, напоследок надухарить запахом немытого толчка:

— Оленька, ну что там мой ключик? Нашла, родненькая?

Катя молча выпутывается из тети-Валиных тощих объятий, отдает ключ и идет домой.

Отец с порога набрасывается. Где чипсы? Колу тоже не взяла? Что значит забыла? А голову ты свою не забыла? Че молчишь как контуженная? А это че, ты где там на коленях ползала? По подвалам ползала, говорю? А че бомжом несет, а? В глаза смотри, ты че, с бомжом обжималась? Не реветь. Кому сказал, не реветь!

Катя становится прозрачной и тихо журчит: нет, пап, упала. Нет, пап, сама. Резинка просто в подвал соскользнула. Получает подзатыльник и совсем сливается со стеной. И в кого ты такая мямля. Наверное, нам тебя в роддоме подкинули.

Иногда Катя мечтает жить в детском доме.

Там никто не скажет: ты мне не дочь, говорят, там вообще никому до тебя дела нет.

Наверное, Катя в этот момент столбенеет, потому что отец не в полную силу, но ощутимо бьет ее обратной стороной ладони по лицу. Катя чувствует, как лицо лопается, течет и растворяется в ядовитом дыме, похожем на смесь серной кислоты и бензина. По телику говорили, такой ожог несовместим с жизнью.

Мама отца выгораживает: Кать, да он тебя любит. Просто ему сложно держать себя в руках. Работа в море нервная, Кать. Надо потерпеть. Но отец сводит Катю с ума. То говорит, что она самая красивая девочка во дворе, и дарит столько денег, что Катя до тошноты объедается дынным мороженым, то делает ей больно. Катя ощущает себя черной мишенью в тире, и отец множит и множит в ней пустоты, через которые просвечивает Катина неидеальность, Катино неумение быть хорошей дочерью. Когда отец уходит в море, эти пустоты зарастают, и Катя обратно становится целой. Но с каждым разом они зарастают все медленнее и медленнее.

Отец говорит: пойду на рынок мамку покормлю. Чтоб до моего возвращения везде пыль протерла, ясно? И пропылесосила.

Отец дышит тяжело, хрипит, как после бега. Ждет, наверное, что Катя что-то скажет, но Катя молчит. Тогда отец наконец уходит. Хлопок входной двери в домашней тишине как взрыв карбида. Кате этим взрывом срывает башню. Она включает на отцовской стереосистеме громкое кричащее музло. Мощные биты врезаются в Катино тело, подбрасывают ее и толкают, но не так, как Костя, не так, как папа. Звуковые волны качают Катю вверх и вниз, и она почти касается головой потолка. Под смэк май битч ап Катя сметает пыль с подоконников и столешниц, с телевизора, тумбы и плинтусов, открывает дверцы шкафов, стирает пыль со шкатулки с долларами, с японских статуэток, испанских вееров, африканских масок.

Катин отец — моряк. Кажется, он был везде, в каждом уголке мира. Катя даже повесила над кроватью политическую карту из книжного через дорогу, чтобы каждой клеточкой тела осознавать, насколько это много — везде. Но больше всего Катю впечатляет, что отец был в Москве. Москва для Кати где-то на Марсе, не ближе. В Москве выступали проды, Катя знает, потому что выпросила на день рождения кассету с их концертами. С тех пор Катя перед сном представляет, как стоит посреди огромной толпы, уходя с головой в бешеный ритм как в глубокую воду. А вокруг соборы. Красная площадь, высотки как из матрицы.

Отец говорит, что в Москве тоже грязь и бомжи. Ничего хорошего в этой вашей Москве.

Кате вдруг нестерпимо хочется пересмотреть концерт из Москвы, но все кассеты лежат в скучном шкафу бесформенной кучей в одинаковых коробках. Скучный шкаф Катя всегда обходит стороной. Ну что ей там: стопки документов с мелким шрифтом и круглыми печатями и горы серых папок. Протерла узкую пыльную полоску, и нормально. Но после случая на море Кате везде мерещатся сумрачные глубины, в которые она проваливается как в пыльное пуховое одеяло и не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. Скучный шкаф темнеет скалистыми расщелинами, прохладными гротами, ловя и скрадывая солнечные лучи. Очарованная, Катя тянет руку до самого дна и находит стыдливо спрятанное, прижатое к самой дальней стенке шкафа, так, чтобы Катя ни за что не увидела, не унюхала. Но она нашла, нашла, чтобы тоже спрятать и зашторить тайной, похоронить глубоководным молчанием.

Но сначала Катя звонит Юле: слушай, я такое нашла, ты офигеешь! Давай, бери Дашку и бегом ко мне, пока родаки не вернулись! Да там ваше, это надо видеть!

Девочки уже несколько дней не звонят Кате, не зовут гулять. Катина полоска общения горит красным, и Кате страшно, что это навсегда. Кате нужно найти что-то, что соберет обратно все распушенные стежки, снова склеит то, что сломалось, разлетелось на хрупкие осколки ракушек и засохших морских звезд. Соскребет водоросли, облепившие легкие, заменит их на смех и шепотки, перекуры за углом, кетчунезные бутеры и мороженое с кубиками желе. И Катя наконец-то вынырнет из темноты, может быть, даже расскажет секрет про Костю, который подслушал про их игру и сделал все не по правилам, и они крепко обнимутся и никогда больше не будут смотреть друг на друга исподлобья. Недоговаривая, не любя.

Юля с Дашей улыбаются. Катя заваривает чай, бежит в магаз за чипсами. Они всегда хотели такое посмотреть. Взрослое. Запретное. Что-то, за что их обязательно поколотят родители, если узнают.

Катя движением фокусницы включает видик, вставляет черную плитку кассеты в черную пасть, жмет на плей. И смотрит на Юлю с Дашей: ну что, ну что? На экране розовые тела, похожие на докторскую колбасу, дергаются и вздыхают. Кате почему-то очень смешно. А еще страшно. Все идет не так, неправильно. Поначалу девочки хихикают и толкают друг друга локтями, и Катя весело говорит: похоже на нашу игру, да, девки? Юля тут же сжимает губы, смотрит мимо экрана, она как будто теряет яркость и цвет, идет помехами. Даша смотрит несколько минут, прижав к губам ладони, а потом сильно краснеет и убегает в ванную. Юля бежит за ней.

Девочки не говорят, но думают: озабоченная.

Им, конечно, срочно нужно домой. Катя остается одна и думает про заводи, которые строила в детстве: мелкие бассейны, теплые лужи — они должны были защитить ее от большой воды, где акулы, пираньи и другие подводные опасности. Но рано или поздно приходила большая волна и вымывала теплую воду, напоминала, что вечно прятаться не получится. До сих пор Катя была уверена, что Юля и Даша — ее заводь.

Или все-таки нет. Катя помнит, как она лежала на клумбе, окруженная настурциями, и ленивые зеленые гусеницы переползали с чашевидных листов на ее голую загорелую кожу. Было щекотно и хорошо. Но Даша с Юлей сказали фу-у-у. Катя протянула к ним руки, и девочки с криками отбежали. У нее на ладонях сидели маленькие гусеницы и доверчиво тянули черные головки к девочкам.

А однажды осенью Катя сорвала с клумбы веточку мертензии-липучки и прикрепила голубые цветы на свитер. Юля с Дашей тоже сорвали по веточке, но на джинсе цветы заскользили и упали на землю. Тогда Юля сказала: кто с липучкой, та овца! — и Даша неприятно засмеялась.

Но Катя продолжала звать их подругами. Лучшими.

Поэтому Катя злится. Она никак не врубится, почему озабоченная она, а не голые люди на экране или те, кто купил эту кассету и спрятал. Или Юля, которая придумала игру. Катя ставит кассету на место и думает: что ей теперь, как ей теперь? Побежать вслед за девочками Катя не может, избавиться от кассеты Катя тоже не может. Катя может только спуститься мимо рынка на железнодорожные пути и надеяться, что ее наконец-то собьют.

Катя начала гулять по рельсам, когда устала от мужчин. От мужчин на автобусных остановках, мужчин в очереди в магазине, мужчин, отпускающих замечания, мужчин, трущихся в автобусе о ее бедра. Незнакомых мужчин, которые трогают ягодицы, когда некуда сдвинуться, никак не сбежать от рук, ширинок, нависших над ней подмышек. И все отводят глаза, будто ничего такого, просто урок биологии в общественном транспорте. Пестики, тычинки, что естественно, то не безобразно. Никто не говорит: мужчина, отвалите от девушки. Никто не становится между ними. Потому что она ведь сама нарвалась. Юбку надела, посмотрите, обтягивающую, из-под топика пупок видно. Еще малолетка, а туда же. Мама сшила Кате леопардовую юбку, очень красивую. Катя хочет эту юбку сжечь.

Когда Катя надевает старую юбку, блеклую и бесцветную, зато почти до колен, мама сразу: «А что не так, Кать? Что-то случилось, Кать? А ты куда, а ты с кем? А надень новую юбку, зачем ты это старье таскаешь?» — «Да ни с кем, мам. Нормальная юбка, че ты сразу». — «А Даша с Юлей что? Почему ты не с ними? Опять поссорились?» — «Да не поссорились, просто… Неважно, короче». — «А я говорила, что они тебе не ровня. Вот еще, огорчаться из-за таких».

У Катиной мамы в голове установка, что раз в их семье есть машина и муж ходит в море, то они особенные. Бла-го-по-луч-ны-е. Ну и что, что Катина мама на рынке торгует, это другое. Зато дома никто пьянки не устраивает, никто детей за пивом по вечерам не гоняет. Вот так надо жить, Кать, так что цени и радуйся, что не выросла безотцовщиной, как эти твои, дворовые.

Катя хочет сказать: зато кассеты без обложки, эти черные коробки, эти гробики на колесах никто больше по углам не прячет, только вы с папой, — но молчит. Катя знает, что мама не специально. Все мамины подруги остались в другом городе, и ей одиноко. Поэтому она все повторяет: кроме нас с папой, никто тебя не полюбит, и друзей лучше нас у тебя не будет. И Катя не хочет, но иногда, совсем редко, почти в исключительных случаях, думает, что мама может быть права.

Катя выходит из подъезда и смотрит на солнце. У нее еще пара часов до темноты, она успеет дойти. Когда становится совсем невыносимо, Катя гуляет там, где только редкие электрички и заросшие цветами и сорной травой пустыри. Там, куда длинные ряды гаражей бросают прохладную водянистую тень. Где виадуки возвышаются скелетами древних динозавров и громко хрустят, когда по ним тяжело топают хмурые мужчины — спешат на завод, который сто лет как не работает, спешат с завода домой, где их ждут кассеты без обложек.

На железке сладко пахнет свежим мазутом, он растекается кляксами по выбеленным солнцем шпалам, подводит черные стрелки каждому листику и лепестку. Одуванчики и чистотел, сурепка и пастушья сумка трутся о Катины голые лодыжки, мажут ее кожу золотистой пыльцой и черными иероглифами. Заставляют думать о пестиках и тычинках.

Катя идет по блестящим слюдяным рельсам, закрыв глаза. Ее этому научил Лешик — привел в первый раз на железку, сказал: закрой глаза, представь, что идешь по воздуху. И Катя пошла и ни разу не упала. Они потом с Лешиком долго сидели на крыше рыжего от ржавчины гаража, и Лешик все пытался завалить Катю на спину и засунуть руки в тесные шорты, а Катя отбивалась и канючила: блин, Леха, не надо, Леха, так неправильно. Лешик в конце концов набычился и ушел не попрощавшись. Без Лешика на железке очень тихо и немножко одиноко.

Даже с закрытыми глазами Катя видит, как под ногами трава качается в молочном киселе вечернего тумана и все вокруг прозрачное и прохладное, немного больничное. Как будто у нее снова пропало дыхание и скорая везет ее туда, где белые простыни и застиранные халаты. Если Катя не успеет спрыгнуть, ни в какую больницу ее уже не повезут.

Когда огромная железная гусеница в первый раз пронеслась мимо, истошно завывая и поднимая в воздух щебень и оранжевую пыль. Катя расплакалась. Лешик крепко держал ее за талию, а Кате казалось, что ее уносит, тащит за щиколотки подводное течение и накрывает высокой волной. Но чем дальше, тем больше Кате стало нравиться, когда натянутые нервы ж/д путей начинали дрожать, отражаясь зудом в коленях и сгибах локтей. Когда воздушные потоки почти уносили ее, Катю, вслед за великанским многотонным телом, ввинчивая по щиколотки в землю и вырывая из груди ершистый крик-обрубок.

В другой жизни Катю сбила электричка, но в этой она знает, когда отойти в сторону.

Железка обводит весь город четким пунктиром: рельсы бегут мимо недостроенной городской главбольницы, мимо заброшенных заводов, глядящих в небо пустыми глазницами, мимо первого порта, где мусорные баки за остановкой всегда забрызганы битым стеклом и свежей кровью, потом мимо второго, сонного и пустого. Справа от железки — только море, только гудки покидающих залив балкеров и контейнеровозов и плеск волн о резиновые шины, которыми обвешаны причалы и буксиры. Ничего из этого Катя не видит, море скрыто горами угля, этими черными пирамидами, протыкающими острием низкое серое небо, и грустные морды кранов — единственные, кто качается выше них. Из-за гор угля у Кати дома черная пыль на подоконниках и столах, из-за гор угля у Кати время от времени пропадает дыхание, и приходится вызывать скорую, из-за гор угля Кате приходится часами идти с закрытыми глазами по узкой скользкой рельсе, чтобы не видеть эту черноту, чернеть, чернь.

Там, где кончается уголь, начинается длинная бетонная стена, к которой Катя прижимается всем телом, когда мимо летит очередная — тяжелая и железная, готовая ее проглотить целиком, вместе с выцветшей старой юбкой и грязными лодыжками. Стена теплая и шершавая, как мужские ладони, и Кате думается, что никогда и нигде не спрятаться. А кто не спрятался, тот сам виноват.

В конце концов она выходит к одноэтажному автовокзалу, который смотрит пыльными окнами на пустынный, покинутый всеми пляж. Здесь не купаются и не загорают — только рыбаки стоят по пояс в отливающей сталью воде и протыкают острыми палками животы зазевавшихся камбал. Здесь Катя садится на песок и смотрит на едва различимые в июньской дымке далекие суда. Такие только делают вид, что ходят к далеким берегам, а сами просто колышутся в водяном мареве серыми поплавками. Но Катя все равно мечтает уплыть на таком далеко-далеко. Или на автобусе. На крайняк, конечно, можно и на автобусе.

В карманах завалялась пара сиг, и Катя курит их одну за другой. Ее полоска досуга меняет цвет с красного на желтый. Желтый похож на мочу, каждое лето в море мочатся тысячи детей, но все верят, что волна тут же уносит мочу на другой край берега. Докурив, Катя заходит в воду по щиколотки, берет горсть песка и трет каждую черную метку, каждую мазутную галочку, оставленную на коже железкой. От ее усилий икры становятся пунцовыми и нежными, как мясо свежей горбуши. А на каждую рыбу найдется рыбак.

Катя чувствует это спиной. Откуда-то с вокзала к ней приближается мужчина. Руки в карманах синих треников, псевдорыбацкая жилетка. Жилистые загорелые руки будто пришиты к белым плечам. Начинает издалека: сколько лет, где учишься, где мать работает, а батя, а где так измазалась, а хочешь, помогу отмыть, да ладно, я осторожно, а то смотрю, ты трешь неправильно, давай покажу, как правильно, тебе даже приятно будет, ой, че ты целку врубила, хватит ломаться, я, может, влюбился, а хочешь, сниму тебе гостиницу, да че ты, я все оплачу, будешь жить как королева, а я приходить иногда, ну как зачем, затем, буду приятно делать тебе, а ты мне, ниче, что ничего не знаешь, я тебе кассеты куплю, научишься, поняла, слышь, ты поняла, э, не понял, ты куда намылилась. Жилистые пальцы хватают Катю за запястье как цепкий рыболовный крючок. Катя на другом конце барахтается, бьет рыбьим хвостом, смотрит стекленеющими глазами. А тот только сильнее тянет и приговаривает: ну ничего, сейчас пойдем, я все как надо сделаю, ну все, ну все.

Катя не кричит, как воды в рот набрала. Только пытается вырвать руку из огромных мозолистых клешней, выворачивая ее почти до хруста в суставах. Рыбаки смотрят на нее водянисто и отрешенно, на их острых палках так же выворачиваются наизнанку и бьются плоские рыбины. Мужчина тянет ее к себе, и Катя вдруг вспоминает Костины пальцы между ног, удушливое хлебное дыхание, шершавую ладонь, закрывшую ей лицо, сжавшую скулы так, что ни звука не издашь. Вспоминает кассету, где за ритмичными движениями читается что-то жуткое и злое. И тогда у Кати набухает в животе червиво-склизкое, чужеродное, и она выпускает это из себя как крик, как просьбу о помощи.

Катина блевотина попадает мужчине на сандалии.

Мужчина матерится, отпускает Катино запястье, и тогда она бросается прочь по песку, зачерпывая его носами китайских шлепок, падая на колени и поднимаясь. Мужчина припускает за ней, и Катя, забывая все самые страшные истории про располовиненных девочек и мальчиков, прыгает под электричку, причалившую к автовокзалу. За электричкой город, отделение милиции, поэтому нужно успеть, нужно добежать. Катя неловким червяком проползает между колес, предназначенных для превращения таких вот кать в клубничное варенье, детское питание, она дрожит всем телом и бьется головой о висящий железный жгут, и на виске распускает горячие лепестки редкий в их полосе мак. Через целую вечность Катя вываливается наружу сначала только наполовину и еле успевает убрать ноги, когда электричка резко дергает всеми своими могучими суставами и трогается с места. Из-за угла автовокзала к Кате бежит милиционер.

Потом ее долго держат в местной дежурной. Спрашивают, сколько лет, где учишься, где мать работает, а отец, а где так измазалась, фу, обблевалась, наркоманка, что ли, а что там делала, если не ширялась, ну ничего, сейчас анализы нам сдашь, а зачем побежала, ты вообще о чем думала, когда под железный состав в движении лезла, что значит домогался, маленькая еще, чтобы домогались, что это за игру придумала, какие-то гостиницы, кассеты, сейчас родителям позвоним, будут штраф за тебя платить, че ревешь, а? че ревешь, а?

Катя шепчет: меня хотели изнасиловать. Все полоски горят красным. Катя устала, замерзла и хочет домой.

Мент хмурится и говорит: не придумывай. Сует Кате в руки бланк: заполняй вот. Пусть родители знают, что дочь у них малолетняя преступница, нарушающая правила безопасности на железнодорожных путях сообщения. И Катя заполняет. И думает, жаль, что ее в другой жизни сбила электричка. Лучше бы в этой.

Теть Надя подрабатывала в ларьке. Однажды к окошку подошел совсем школотрон, вытащил из кармана ствол и наставил на теть Надю. Пришлось отдать ему всю собственную наличку, ведь в кассе было по нулям. На следующий день снова вышла на работу. Жить же на что-то надо.