Раз, два, три — замри

Даша

Иногда Дашины исправления дают сбой. Лагают, короче. Как когда плеер зажевывает пленку или типа того. И тупой припев крутится на повторе, выводя Дашу из себя.

Прошлым вечером Юлю вот так заклинило. И она давай повторять: Катя шалава, Катя шалава… И так пять раз подряд. Будто один раз пошалавить Катю недостаточно. И все вокруг тоже заклинило: пять раз Дашина мама покачала головой, пять раз тетя Надя расплылась в жестокой улыбке, пять раз пепел с маминой сиги упал мимо пепельницы. Наконец женщины шумно вдохнули облачка сигаретного дыма и переглянулись. Теть Надя первой бросилась звонить теть Свете, Катиной маме.

Пять раз Даша попыталась отмотать назад и успеть перебить Юлю, сказать что-то глупое, отвлечь всех от Кати и ее похождений по квартирам с мужиками.

Например: ебать мои помидоры!

Или: обосраться и не жить!

Ну потому что одно дело при родаках сматериться и потом огрести по жопе, другое — прилепить к подруге несмываемое слово, подложить его ей под дверь, как говно в целлофановом пакете. На Катя, это тебе от всей души.

Но ничего не вышло. Самым магическим образом Юля каждый раз успевала сказать непоправимое до того, как Даша собиралась с мыслями.

И чует Дашина жопа, что это — все. Конец. Больше никаких смешков, тычков и перекуров. Больше не соберутся они втроем на пятом этаже, ковыряя ногтями штукатурку, выбирая, с кем замутить — с Орландо Блумом, Джонни Деппом или Леонардо Ди Каприо. Призывая сладкого гномика, гробик на колесиках. Проживая вместе каждый день, каждую затрещину, каждый кошмар, каждую пачку ментолового парламента. Как минимум потому, что их мамы сказали: чтобы Катиной у нас дома ноги не было! Турнули Катю, как блохастую кошку.

— Сдачу брать будете?

Продавщица таращится на Дашу с другой стороны круглого окошка рыбьими глазищами и прижимает утопленнической белой ладонью мелочь к затертой клеенке. На клеенку тесно наклеены тачки и голые тетки. Хочет зажать себе сдачу, походу, типа, налог за спаивание малолеток. Перехочет!

— А вы мне лучше сижек на сдачу отсыпьте!

— Я б на месте матери тебе пиздюлей отсыпала! Юля не выдерживает и шипит: малая, давай реще, там шас пацаны без нас набухаются. В руке у нее складной ножик — Юля чиркает лезвием, как зажигалкой. Еще один ништяк с той жуткой хаты, в которую они с Катей залезли, как куры в лисью нору. Продавщица косится на Юлю и отсыпает Даше еше сижек, теперь у них полные карманы курева. Четко, лишним не будет! Ведь Юля сегодня тащит Дашу в особое место. В настоящую страну чудес, где и бухич, и пацаны — два в одном.

Юля победно лепит розовую жвачку возле окошка и кивает Даше: помнишь кореянку Лизу? Она там целки лишилась. Прямо на трубах, отвечаю.

Кореянка Лиза — девка с верхних дворов, тех, по которым у них дома определяют, весь свет на районе или только у них рубанули. Лиза иногда спускается к их дому покурить и похвастать засосами на шее. Еще она рассказывает, кто, где и с кем, кто лохушка, а кого на стрелке забили, короче, самое полезное и интересное. Кореянка Лиза меняет парней каждые две недели, хотя она как Даша — много сисек и мало талии. И целки она лишилась в Дашином возрасте. Короче, у них во дворе кореянка Лиза, типа, легенда.

Она знает, что почем: жесть у нее мейк, она что, панда? и поет стремно; старшаки — тема, они знают, чего хочет женщина; фу, у этой брат как педик, кремами стоит перед зеркалом мажется, пиздец, кому он такой нужен; ого, у тебя че, сережки в форме якорей? шлюха, что ли?

А на днях кореянка Ли за повернулась к Даше и такая: малая, жесть, у тебя топ со стразами козырный, а дай поматериться[12]. Тот самый, ага. В котором Дашин план так и не сработал.

Но у Лизы всегда все срабатывает, так что Даша теперь фантазирует, как этот топ трогают огромные мужские руки, и не может дождаться, когда кореянка Лиза его вернет, чтобы Даше тоже немножко перепало.

Вот бы кореянка Лиза с ней затусила, но Лиза крутая и мутит со старшаками, а еще у нее всегда четкий маник, модный шмот и волосы блестят, как в рекламе шампуня шаума. Только нецелка может быть такой понтовой, как кореянка Лиза, а Даша еще ни разу ни с кем не сосалась даже.

Но сегодня они идут в главный штаб на районе. Штаб, где нужно быть совсем лохушкой, чтобы ни с кем не это самое. Тем более Юля говорит, папаны на днях в штабе матрас намутили. Чисто траходром. Даша говорит, что сама дотащит пивные сиськи. Ей хочется зайти с козырей, поставить у себя на сиськах большой красный крест — ваши руки и глаза сюда, пожалуйста. Пацаны, типа, за полторашками потянутся, а тут ее, Дашины, сиськи. Еще один Дашин план.

Еще и тащить недалеко: штаб, говорит Юля, в двух шагах от ларька, где все бухлом затариваются. Ниче так пацаны придумали.

Ларек для Даши и Юли как огромный магнит, покрытый голубой облупившейся краской, со словом «хуй» на боку. Когда Даша совсем малой впервые пришла к ларьку, она сразу приклеилась глазами к жвачке: орбит, мамба, барби, лав из — всех вкусов и расцветок. Даша пообещала себе попробовать их все. Ларек, как коробка с бабушкиными пуговицами, был наполнен до краев всем самым классным и прикольным. Жвачки и цветные линейки, точилки для карандашей, тетрадки в клеточку, мыльные пузыри, какие-то книжки в ярких обложках, журналы. Это все есть и теперь, но приплюсовались алкашка и сиги, которые легко найти, если знать, куда смотреть. Цветные зажигалки перемешались с линейками. Этикетки сижек притулились к книжной полке. Сиськи пива выглядывают из-за стопок тетрадей.

Как бухать и много ржать, учат в школе, учат в школе, учат в школе.

Даша засовывает полторашки под кофту, типа, грудь еще больше у нее. Хотя куда уже больше. Юля крутит ножичек и не смотрит по сторонам. Крутая такая, взрослая. Может, уже даже не целка? Даша не в курсе.

Еще Даша не знает, злится она на Юлю или, наоборот, по гроб жизни ей благодарна. Просто если бы не Юлина игра, Даша бы не заметила, как много сисек, губ и языков в каждом клипе на эм-ти-ви, как крепко сжимают мужики своих женщин в каждом фильме по первому и второму, как много намеков на это самое в орущей отовсюду попсе. Даша уверена, что это Юлина игра в ней что-то переключила, показала Даше новые кнопки на теле, на которые теперь хочется без остановки нажимать. И надеяться, что кто-то другой на них тоже понажимает. Например, Жека. Жека, конечно, мудак, но все-таки четкий. С ним позажиматься не западло. Но скоро Даша устанет терпеть этот зуд по всему телу и согласится на кого-то попроще.

На пешеходке пусто, все на море, походу. Ветер гонит фантики дынного мороженого по выбеленному солнцем асфальту. Всю неделю моросило и капало, а тут вылезло и пригрело. Солнце еше не начало шпарить во всю июльскую силу, но для первого блеклого загара сойдет. Катина мать наверняка укатила на белой японской тачке на пляж получше. Мамы Даши и Юли обычно загорают на крыше, вдыхая пары нагретого гудрона.

— Юль, а Катя в штабе была?

— На хуй она там сдалась. Чувырла эта.

Катя как-то сказала Даше, что ларек — он типа камня из сказок. Типа, если к нему пришла, то дальше у тебя вариантов не особо. Обязательно что-то потеряешь. Походу, в этот раз они потеряли Катю.

Юля идет рядом — руки в карманах шорт, кудри прыгают, как китайские радуги[13], на глазах перламутровые тени. Взгляд обжигающий, как кипяток. Дашина бабушка такой кожедерной водой ванну до краев на постой набирает. И говорит: хорошо погуляла? а я тебе ванну набрала; замерзла, гулена? ух, нос красный, давай, полезай в ванну; фу, голова какая грязная, иди в ванной помойся хорошенько.

А Даша терпеть не может залезать в набранную ванну. Вместе с ней в горячую воду опускаются налипшие на кожу волоски, жир от сухариков, серая пыль и семена одуванчиков. И варится потом Даша в бульоне из собственного уныния и беспонтовости. Специальная ванна для целок, походу. Даша говорит: ба, да я сама, че ты как с маленькой. Но бабуля упорно набирает Даше кипяток до краев.

Из-за утла выруливает Леха и лыбится как в рекламе ментоса. Леха дворовой и вечно на приказе, а еще, походу, втюрился в Катю и Юлю одновременно. А так ну Леха и Леха. Мяч погонять, с пацанами на стрелку забиться, на гитаре Цоя поорать — тут Леха всегда первый. С таким клево зависать в падике, но не клево мутить. Не статусно.

Леха не машет им, тупо на расслабоне выдвигается навстречу, типа, так и задумано. Кепка козырьком назад, руки в карманах синих спортивок, сплевывает на дырявый асфальт. Дерзкий до фига, ага. Из клумбы рядом торчит куцый куст рододендрона, безуспешно поливаемый местными бабками. Такой же тощий, как Леха. Хилые розовые лепестки извиваются застиранными полотенцами на прохладном ветру. Приморское лето как морская вода — никогда до конца не прогревается, даже в тридцатиградусную жару.

Леха щурится на солнце, достает из кармана зипку, крутит на пальцах, типа, ковбой свой револьвер. Зипка щелкает и стреляет искрами, колючими, как льдинки.

Дашу Леха не впечатляет. Она видела и другим его, ваше не прикольным и не дерзким, когда старшаки сказали: поц давай бегом за сижками. И Леха побежал.

А еше Леха как-то сказал Даше, что у нес сиськи как у мамы — такие же зачетные. Лека всегда несет хуйню. Вот и сейчас снова кривые понты кидает, мол, че, девчонки, сегодня замутим?

Даша морщится, Леха напоминает ей одного типа, которого при ней пытались грохнуть. Это было в начале лета, Даша тащилась из магаза с банкой мазика и лениво лузгала семки. А навстречу ей какой-то левый чел еле ноги переставлял через проезжую часть, промахиваясь мимо зебры. Подбухал где-то или наширялся. У них на районе много таких, выходцев из гостинок Хи-хи Ха-ха, где все торчат, даже бэбики. Короче, тот поц уже почти добрался до другого берега, когда из-за поворота на него вылетел «черный сапог» — понтовый джип, такой раздавит и мокрого места не оставит. Пои из-под колес выпрыгнул, но из джипа вышел мужик, кулаки размером с лысину, взял поца за шкирку, как слепого щенка, и давай вколачивать в дорожную пыль руками и ногами, типа, кровавое удобрение. В итоге от поца одна лужа осталась.

Такого с настоящими пацанами никогда не бывает, а вот с расходным материалом типа Лехи — легко. И с теми, кто с Лехой поведется.

Пока Даша стремается. Юля смеется и толкает Леху. Тот хватает ее руку и заламывает, типа, карате. Юля кричит: ай дурак! Такие пацанские нежности привычны до тошноты. Пацаны, думает Даша, до фига похожи на раков-отшельников: куча понтов снаружи и щуплые плечи под безразмерными футболками. Втаскивают свои худые тела в цепи и кольца-печатки и тащат их по рыхлому асфальту, перебирая худыми конечностями. На шее у Лехи псевдозолотая цепь с кулоном в форме доллара. Баксов у них на районе не видел никто и никогда.

Юля рассказывала, что Катя Лехе отказала. Еще так беспонтово. Типа, дело не в тебе, Леха, дело во мне. Самая тупая отмазка. Отмазка для ссыкла. Но Юле Леха тоже не нужен, только еще этого не понял.

Говорит: ни фига у вас сижек.

Говорит: ну что, девки, погнали в штаб.

Леха ведет их вдоль серой пятиэтажной сталинки, стремной, как Лехины понты. Надо делать вид, что они просто шарахаются, пинают щебенку, срывают торчащие из-под облезлых оградок ромашки и, типа, гадают. Обычные чилипиздрики, не обращайте внимания, проходите мимо. А потом резко прыгнуть под тень козырька, нависающего над прохладной подвальной лестницей. А там уже че: только перемахнуть через три ступени, чуть не влететь головой в трухлявую дверь, и все — ты в штабе.

Даша достает полторашки, победно трясет ими в воздухе. Леха кричит: малая, харэ взбалтывать, я тебе сам взболтаю щас! Юля отбирает у Лехи зипку, прикуривает, говорит: ай, блин, ни хера не вижу, Леша, будь другом, помоги, ай, ай. Леха держит Юлю за талию. Юля смеется и качается из стороны в сторону на своих платформах. Даша не понимает на фига, Юля и так как шпала. Леха толкает одну дверь, потом другую. Под ногами противно хлюпает. К голове липнет паутина с какими-то комьями. К запаху ссанины примешивается что-то еще, отчего в носу начинает чесаться и колоться. Фу, а чем так воняет? Я щас сдохну. — Блин, а вдруг я в дерьмо наступлю! Леха!

Леха открывает еще одну дверь, и Даша жмурится. Два узких окошка под самым потолком слепят Дашу светом софитов, а под ними, будто в центре сцены, лежит весь в желтых и коричневых пятнах старый матрас. Самое то, чтобы Даше повыделываться шакирностью, — не зря же она модный топ на завязках надела. Хоть и врезается ей завязками в кожу, как в сардельку, зато сиськи в нем ваше огонь.

На матрасе народ: пацаны с песочницы, пара девок из старших. Вместо зрителей пустые банки из-под отвертки и пиваса.

Посреди матраса дымит Жека — запрокинул киношно бошку и дует в потолок. Рубашка расстегнута, на загорелой груди настоящая золотая цепочка, толщиной с палец. Даша считает острые ребра, но сбивается, отводит глаза. Рядом с Жекой по матрасу ползет краб с одной клешней. Даша по малолетству таких вытаскивала из-под камней, рассматривала и бросала обратно в море. Жалко. Мелкие. Леха притащил двух еще утром, устроил, типа, крабьи бои. Этот однорукий бандит выжил, по-честному было бы его выпустить обратно, но все уже бухие, и никто не попрется до моря. Пацаны говорят: ща сделаем ему аквариум из пива. Ржут.

В самом темном углу штаба на газовой горелке кипит железный тазик, распространяя дерущий горло дым. Леха садится перед ним на кортаны и помешивает обычной столовой ложкой вонючую шнягу. Никто больше в штабе не обращает внимания на этот угол.

Старшие девки дымят на захваченном дальнем краю матраса, типа, они вообще отдельно. Леха из своего угла на них таращится, как на витрину с печатками, все понятно, нечасто со старшими девками зависает. Еще бы, у старших топы надуты сиськами, в пупках пирсинг. Точно не целки. Даша их вроде видела в школе: 10 «Б»? 10 «В»? Понтов на целый шлюходром. Даша шепчет Юле на ухо про шлюходром, та громко прыскает. Жека открывает один глаз и хлопает по матрасу рядом с собой, типа, девки, ваше место здесь.

Леха вдруг орет: Жека, смотри че, — выхватывает у Даши полторашки и прикладывает их к своей тощей груди. Типа, сиськи. Жека говорит: жесть, малой, ты чика.

Перед Жекой все выделываются. Лиза говорит, Жека, типа, старший по Южному, следит, че где кого. Не гони, говорит, на Жеку, он тебе не школьник. Че скажет, то и делай.

Жека говорит: сидеть.

Жека говорит: пей.

Жека говорит: будем играть в бутылочку.

Они крутят полупустую сиську, внутри пузырится пена. Даше выпадает какой-то левый поц, они уходят в темный угол, и он целует ее в щеку.

Еще и глаза отводит. Лох, короче. А Юле выпадает Леха.

Жека говорит: соситесь здесь.

И Юля целует Леху в губы. Быстро, будто это не Леха, а раскочегаренный утюг. Сразу закуривает. Даша думает: нет, все-таки целка.

Вот бы Даше Юлины ноги и длинные тонкие пальцы, на которых самый дешманский китайский пластик смотрится дорого. Но они с Юлей как деревни Виллабаджо и Вилларибо — у одной на улице всегда праздник, а другая никак не может избавиться от жира.

Старшие девки ржут со своего края матраса над зажимами малых, но играть отказываются и, докурив розовые собрания до бычков, сваливают, и теперь все пацаны надеются, что бутылочка укажет на Юлю. Даша тоже вариант, конечно, но скорее запасной.

Жеке, естественно, выпадает Юля, и он прижимает свое лицо к Юлиному, одновременно ощупывая ее, как надувного крокодила на рынке, — везде ли у Юли достаточно округло и упруго. Юля победно улыбается и виснет на Жекиных плечах, типа, они Ромео и Джульетта до фига, но Жека не останавливается, одной рукой берется за молнию на Юлиных шортах, а другой пытается расстегнуть лифчик. Короче, вот-вот завалит Юлю прямо здесь, при всех. Даша видит, как Юля тут же сереет лицом, а ее ладонь скользит к карману шорт, туда, где лежит ножик. А Даша не овца, Даша в курсах, что, если достала нож, обратно его уже убрать нельзя. И всё, пиздарики. И Юле, и Даше. Даша хватает Юлю за руку и тянет на себя. Типа, оставь мне тоже немного Жеки.

Жека наконец-то отлипает от Юли и довольно растягивается на матрасе. Говорит: че ты, мелкая, не нравится? Твоей подружке бы вкатило, отвечаю. Даша берет с пола сиську и пьет до дна. Ей хочется, чтобы все было как-то по-другому. Как именно — она не знает. Но не так.

И еще Даша не может понять, почему когда Ди Каприо целует эту как ее там — это красиво и романтично, а когда Жека присасывается к Юле — это жесть?

Жека говорит: девки постарше все на понтах, поэтому Даша с Юлькой самые четкие. Да, Леха?

Леха смеется и затягивает: э-эх, восьмиклассница!

Даша не знает, сколько Жеке лет. Но знает, что, если Жеку поймают менты, он пойдет не в колонию для несовершеннолетних, а в настоящую тюрьму. Юля еще как-то сказанула, типа, прикинь, Жека в розыске! Круто, да?

Когда пиво заканчивается, они разваливаются на матрасе, накинутом поверх голого позвоночника труб. Жека кладет голову Даше на грудь, Леха пытается проделать то же с Юлей, но та его отталкивает, типа, отвянь, дебил. Над матрасом взлетают руки с сижками, к потолку поднимаются клубы дыма, густые, как из заводских труб. Горящие бычки падают на грязную ткань и оставляют тлеющие обожженные дыры. Юля быстро стряхивает пепел и бычки на землю, Даша краем глаза замечает, что ту трясет. Ну это понятно, у Юли так отчим сгорел — курил, развалившись на диване, и пиздец.

Пока Даша размышляет, не пососаться ли с Жекой, раз так фортануло, в одном из продувных окон появляется длинная рожа Серого. Пепел под глазами, тощий торс в красных пятнах загара, больше похожих на ожоги, серебряный крестик на тонкой цепочке. Принюхивается и туг же, довольный, давит лыбу. Говорит: че, на шухере? Ща зайду. С ним еще двое старших, валятся толпой на матрас, почти сталкивая с него Юлю с Дашей.

Серый первым делом бросается жать руку Жеке и тут замечает Дашу и такой, типа: о, приветствую!

Снимает невидимую шляпу, и Даша улыбается. Ей еще никогда не было так приятно. Серый распинывает пацанов, садится рядом и кладет руку Даше на бедро. И Даша чувствует, как у нее между ног загорается огонек. Как тогда, когда Катя включила порнушку. Даша еще пошла к зеркалу в ванной посмотреть, реально ли там что-то изменилось.

Еще Даше хочется ссать. Она с сожалением снимает с себя руку Серого и мямлит: явернусь-будубыстро. Говорит: Леха, покажи, куда че.

Серый кричит им вслед: малой, чтоб вернул в целости! Мне б/у не надо!

Даша думает: ЙЕС!!! Даша стопроц уже совсем скоро не целка!

Леха говорит: тебе поссать или че? Если поссать, то вон там в углу садись, никто не увидит. И реально, в этой части подвала продувные окна так плотно занавешены пыльными паутинами, что можно играть в туки-ту не закрывая глаз.

Даша садится подальше в тень. Леха начинает пялиться Даше прямо туда. Даша ему: ты че, в глаза долбишься? отвернулся быстро! И добавляет: Серому скажу.

Леха сплевывает под ноги и отворачивается. Вот такая Даша теперь. Статусная. Зря Юля Жеку динамит, сможет всем двором крутить как хочет. Да че там двором — районом! И так королевой ходит, типа, самая понтовая здесь.

Когда они с Лехой возвращаются, Серый что-то серьезно заливает Жеке. Даша слышит про «нормально рвануло» и «мокруха». На рынке, говорит Серый, ночью ваше пусто. Жека оглядывается на Дашу, и Серый замолкает. Юля куда-то ушла, часть пацанов с песочницы тоже. Те, что остались, слушают Серого с охотничьим оскалом. Даша пробует пошутить: «Че, пацаны, бизнес открываете?» — «Тебя, пизды мелкой, это не касается».

Жека подбирает с пола кусок кирпича и кидает в Дашу, типа, пшла отсюда. Промахивается. Серый кивает ей, мол, уходи, пока цела, и Даша бросается к выходу из штаба, долго мечется в темноте, пока не нащупывает дверь наружу. Один рывок, и удушающе непроглядная тьма выпускает Дашу, напоследок скользнув холодными пальцами по рукам и ляжкам.

На улице ветер наконец-то стих и поэтому кажется, что стало жарче. Солнце мажет схватившимся желтком кирпич и ржавые детские качели. Еще немного — и покраснеет, взорвется, как помидор в микроволновке, забрызгает все вокруг закатными лучами. Юля стоит на углу дома и курит. У нее на ладони сидит краб с одной клешней, водит глазами-антеннами.

— Че, лишилась целки?

— Юль, а че у Серого с Жекой за дела на рынке? Не в курсе?

— Ваше, что ли, дура? Хочешь на Рице[14] покупаться?

Даша садится на корточки и тоже закуривает. Юля шарит, с пацанами лучше лишний раз рот не открывать, Жека вон в розыске. Серый тоже похож на опасную бритву, завернутую в пыльный целлофан. Кажется мягким, но под шелухой загара прячется холодное и злое. Лиза говорила, что пацаны девок не трогают, пока те сами не напросятся. Так что лучше не напрашиваться.

Но упоминание рынка тревожит Дашу. Кое-что случилось этой весной, когда лето еще казалось несбыточным, как новый телик и приставка дэнди. Катя тогда вдруг пропала на пару недель — на звонки не отвечала, во двор не выходила.

А потом вынырнула из ниоткуда и такая, типа, все окей. Но мама Даше рассказала, что вообще-то совсем не окей.

В магазин к Катиной маме подкинули бомбу, которая взорвалась и разворотила ваще все, включая вторую работницу. Катиной маме повезло — она вышла на обед. А еще говорят, хавать надо меньше. Даша бы на месте теть Светы теперь три раза в день похавать уходила.

Даша представляет, как теть Света возвращается, а там обугленные ползунки и чепчики валяются вперемешку с осколками витрин и погремушками, со всех углов херачит огонь, а прямо посреди всего этого обугленный труп в луже крови. Даша боится вида даже собственной крови. Юля шутит, что, когда к Даше придут красные дни календаря, Даша наконец-то начнет бегать. Типа, сама от себя. Ха-ха.

Катина мама тогда в отделе детских товаров работала, самом большом и приличном на рынке «Южный». С тех пор она перевелась в маленький контейнер с косметикой, каких на рынке сотня. Катя об этом так и не заговорила.

Юля говорит: пойдем.

Юля обводит рукой тень от качелей и бельевой веревки, вместе они похожи на виселицу.

Юля говорит: уйдем, и все обойдется.

Говорит: Катя не послушала и огребла, но ты же, Дашунчик, умная девочка.

Поэтому они с Юлей все-таки идут до Рицы, где за озером растягивается в длинной кривой улыбке одноименный морской пляж. Южные живут возле Рицы как у подножия вулкана — никогда не знаешь, когда криминальная лава накроет твой дом, и надеешься, что это будут твои соседи, а не ты.

Юля с Дашей заходят в соленую воду по колени и выпускают краба. Тот медленно и драматично падает на дно, безвольно раскачиваясь в подводных потоках брюхом кверху, точно очередной местный утопленник. Но вдруг переворачивается на лапы и боком, косясь на девочек, сбегает на глубину. Вместе с ним от Даши сбегает уверенность в том, что она собирается сделать.

Вечером Даша долго смотрит телик вместе с бабушкой и Димасиком. Мать опять сбегает к теть Наде — сплетня про то, что Катька отдалась сразу двум случайным мужикам на их хате, продолжает теребить самые неприятные струны в их алкоголическом дуэте.

Димасик прижимается к Даше теплым боком, и Даше в голову лезут разные мысли. Типа, а что было бы, если бы они с Юлей не ушли? Что, если бы Юля не залечила опять Дашу своими предсказаниями? Типа, самая умная, ага. Даша вообще-то тоже кое-что умеет.

В дневнике написано:

Даша вырывает всю страницу с корнем, скрещивает пальцы. Они с Серым были так близки к главному, Даша не может опять просрать свой шанс.

Когда Даша была малой, то есть не просто самой мелкой в компании, а натурально пиздючкой, как Димасик, они с классом ездили во Владивосток. Типа, на экскурсию. Даша тогда еще чуть не обоссалась в автобусе, потому что боялась выходить посреди дороги в кусты — думала, без нее уедут.

Их водили в краеведческий музей, музей морского флота, в океанариум и цирк, но Даше запомнилась огромная, почти во всю стену девятиэтажки, реклама кока-колы и большой экран на площади перед ж/д вокзалом — по нему тоже крутили какую-то рекламу. Сразу ясно — столица. Когда автобус проезжал мимо большой светящейся пиццерии с красно-желтыми манящими вывесками, весь класс прилип к выходящим на недомакдоналдс окнам, и автобус чуть не перевернулся. Даша тогда еще подумала, что это нечестно. Нечестно, что во Владивостоке есть все: вкусная пицца, трамваи, настоящие слоны и акулы, а у них в городе только старая дэкашка и китайский рынок.

Дашин батя тоже считал, что это нечестно. Вот и свалил однажды с концами во Владивосток, где все большое и блестящее. Свалил сразу после того, как Димасик родился — последний батин подгон. Дашина мама облегченно выдохнула, потому что батя только и умел, что бухать и орать. Но не прошло и недели, как к ним в дверь стали ломиться мужики с квадратными плечами и требовать бабки за какие-то батины мутки. Якобы Дашин батя с корешами контейнер с товаром из порта угнал или типа того. А у порта крыша обнаружилась.

В итоге мать все выплачивала из своей скудной парикмахерской зарплаты, и денег дома не было почти никогда. Даша рано поняла, что красивое, вкусное или модное ей никто никогда не купит, ни мамбу, ни тамагочи, ни барби, можно было хоть уссаться в магазине в истерике. Нет значит нет.

Прикольное ваще было время. Время, когда катышки между пальцами отвлекали от урчания в животе. А когда надоедали катышки, можно было залипать на пыль, которую маман стряхнула с пледа. Когда желуди и ракушки заменяли лего. Когда на завтрак были макароны без ничего, а на обед и ужин одна только разваренная капуста. В хорошие дни мама покупала куриные крылышки и варила суп. Если бы бабка с дедом не таскали с огорода бесконечные помидоры и кабачки и не фигачили лечо и другие закрутки — точно бы померли с голоду.

Позже Даша узнала, что батя вписался во Владивостоке водилой к местному авторитету, подмявшему под себя главные прибыльные точки: «Приморрыбпром» и Зелёнку[15]. И ездил Дашин батя на черном крузаке[16], морда кирпичом, черные очки — батиному боссу нравилось, чтобы как у главных криминалов из улицы разбитых фонарей. Чтобы перед конкурентами было не стыдно, чтобы знали. что с батиным боссом в мутки играть опасно. Батя на этой непыльной работе нормально бабок намаял. Но домой денег не высылал — все на красивую жизнь в столице спускал. Мать вспоминала батю, только когда с теть Надей напивалась.

Говорила: Дашунчик, мужики — это зло. Спать с ними спи, но в сердце никого не пускай, поняла?

Даше бы хоть куда-то кого-то пустить для начала, а там она уже разберется.

А Дашин батя, короче, протянул ласты в итоге. Оно как бы и ладно, не хер было их с мамой бросать, но все равно. В новостях наконец-то говорили не про несчастный случай, а очень даже в красках все расписали: взрыв автомобиля, припаркованного у отеля «Хендэ», водитель умер на месте, владелец крупного рыбного бизнеса — на следующий день в реанимации.

Мама сказала: говорила ему, не связывайся, там настоящая война идет, а он вот, укатил. И докатился. А потом ушла в ванную, включила воду и давай реветь. Все-таки пустила батю в сердце, получается.

В этот раз, когда приходит Серый, Даша решает терпеть. Как тогда в автобусе. Рука Серого приятно греет ляжку. Жека снова тянется к Юле, но та отсаживается на дальний край матраса. Ну и ходи, Юля, дальше в целках. Даша же свой шанс не упустит. Сама не зная зачем, Даша вдруг спрашивает:

— Жека, а ты на рынке бываешь?

— А тебе, малая, зачем?

— Да ниче, дела у тебя там?

Жека смотрит на Дашу долго, будто это не Даша, а стремная математическая задача, которую проще проткнуть острым карандашом и выбросить, чем решить. Взгляд Жеки острее Юлиного ножика — расковыривает в Даше самое мягкое животное нутро, и там жалобно верещит от страха что-то маленькое и бесформенное. О котором Даша до сих пор понятия не имела, а Жека вот, показал ей. Даша плотнее прижимается к Серому, защити, мол, помоги. Тот подтягивает Дашу к себе под бок, сдавливая крепко, так, что сиськи чуть из топа не вываливаются.

— Че, малая, зассала? Смотри, Жека щас тебе выпишет, если будешь нос куда не надо совать. У нас тут в углу, знаешь, сколько таких, как ты, штабелями лежит.

Даша кричит:

— ДА ЛАДНО!

И все ржут. Жека подмигивает Даше, мол, сорян, малая, сама напросилась. Серый наклоняется и трется лысиной о Дашино голое плечо. Как кот. Даша думает: а дальше как. Не при всех же они это. То самое. Можно, конечно, подождать, пока все уйдут, но живот у Даши уже начинает раздуваться и болеть — вот не сходила поссать, теперь терпи, дура. Блин, а вдруг Серый решит, что она потолстела? И передумает?

Леха вдруг подает голос из своего угла:

— Пацаны, ну че, готово или как?

Все тут же становятся очень серьезными, Серый выпускает из рук Дашу, и она чувствует странную пустоту. Лиза ей говорила, что так же бывает после секса — типа, сначала чувствуешь себя прям круто, будто ты наконец-то сложилась как пазл, а потом хоп — и ты сырая и пустая, как вскрытая песчанка на берегу. Отстой, короче. Даше не нравится.

Жека нависает над Лехой и выписывает ему мощный подзатыльник — Леха еле удерживается на ногах, глотая почти вырвавшееся «айбля». Даша всегда знала, что Леха не просто шестерка, а прям лох, а Катя с Юлей ей говорили: ну че ты, нормальный поц, лучше, чем ничего. Серый бы не стал так перед Жекой пресмыкаться. Он, может, не старший по Южному, но целовать песок, по которому Жека ходил, тоже не будет. Даша снова тянется к Серому, но тот отстраняется и говорит Лехе:

— Мы кому доверили следить? Тебе? Тебе. Кто сказал, что уже варил и все нормально было? Ты? Ты. Так че ты, падла, нам этот вопрос залаешь?

Даша как-то пришла в песочницу, а там только Серый — в одиночестве бухал на одной из оградок. Дашу он заметил не сразу, а как заметил, подсел и такой: слушай, ты же умная девка? По глазам вижу, что умная. Я тебе щас расскажу, да, а ты скажешь, прав я или не прав.

Даша в ответ молча закурила, очевидно же, что она мало что решала в той ситуации. И Серый протянул ей свой кулак, чтобы корку со сбитых костяшек посдирала, и начал затирать про ночной рынок, типа, шли они с народом, думали, может, есть че — кто товар плохо убрал, кто гараж не запер. Короче, по сростам пацаны пошли.

А там мужик с малым, походу, сре́зать от остановки через рынок решили. Оба чурки, узкоглазые, на нашем только халя-баля. Ну пацаны и дали мужику пиздов за всю хуйню. А малой стоял смотрел, как батю его херачат. И Серый тут заметил, что у малого кроссовки четкие.

Ну и снял их с лоха. Но сначала пизданул его, чтобы не рыпался. Потому что так правильно, так по понятиям. Да, малая? Правильно?

Леха смотрит на Серого как тот малой.

И Даше кажется, она знает, что будет дальше. Она говорит Юле: пойдем подышим.

Юля тут же подскакивает с матраса, на ладони занял боевую стойку однорукий краб.

На углу дома Юля закуривает и обводит красным кончиком сигареты тигровые полосы заката: малая, прикинь, тут ларек недавно грабанули. Засунули ствол в окошко, и, типа, гони все, что есть.

Это их последняя сига, так что курят одну на двоих. Даша глубоко затягивается, пока легкие не обжигает как морской солью. Выдыхает: «Круто, вот бы мне ствол». — «И че бы ты с ним делала, малая?» — «Уехала бы в Москву».

Мать рассказывала, когда Дашин батя грабил ларьки, у него тряслись руки, прямо как у Лехи, когда его Жека прессовать начал. Продавщицы только разводили руками — денег не было ни у кого, деньги просто исчезли из мира, растворились, как пена на берегу. Настоящего ствола у Дашиного бати тоже не было, только игрушечный. Поэтому он, наверное, и уехал во Владивосток, а не в Москву.

Из штаба выходит Серый, костяшки сбиты, на печатке кровь. Такими печатками гопники ставят отметины на лохах, типа, метят территорию. Даша тянет к нему руки: Серый, так че вы там варите? Может, помочь?

Серый подходит к ней и говорит, давя каждое слово, как жука: малая, ты меня на понт не бери. Я не Жека, если уебу, потом не встанешь. Палит контору стоит, долбоебка.

Даша замирает, она не знает, что сделала не так, но знает, что еще немного — и печатка прилетит ей в голову. Серый плюет ей под ноги и уходит обратно в штаб. Прошла любовь, завяли помидоры. На улице все еще никого, только удушающе пахнут первые кусты сирени, да бабки у соседнего дома кидают семки в беззубые рты. Дашу вдруг начинает крутить и нести, будто она спирта вместо пиваса навернула. Она прижимается лбом к железной подъездной двери. Мудак, мудак, мудак!

В кармане шорт завалялась затертая лав из, и Даша читает: любовь — это… потерять аппетит. Но Даша всегда хочет есть.

Юля говорит: Даш, пойдем.

Даша знает, что надо идти, что дома ждет горячая ванна от бабули и очередная тележвачка с Димасиком под боком. И вообще Юля старшая и лучше знает, когда надо остановиться. Но Даша хочет сама: выбирать, выбираться.

Даша говорит: не надо меня спасать, понятно?

Юля говорит: дура. Потом говорит: вы с Катей друг друга стоите, овцы, блин.

Бросает Даше под ноги как плевок: удачи! — и бежит к тенистой аллее, рассыпаясь на пятна света и тьмы, то вспыхивая кудрявой макушкой, то сливаясь китайской темно-синей джинсой с буйной темно-зеленой листвой, пока не исчезает совсем. Катю Юля, походу, так же кинула.

Даша шепчет: пошла ты — и плетется обратно: под козырек, на лестницу, потом за дверь. Если что пойдет не так, она потом отмотает и все исправит. Стопроц.

В штабе Серый и Жека — развалились на матрасе, передают по кругу странную сигу. Рубашки расстегнуты, золотая и серебряная цепи блестят в сумеречных лучах подвальных окон. Жека говорит: а, это ты, малая. А мы тут Лизу с девками ждем. Не видела их? Да че ты там мямлишь, э? Че пришла вообще? Вали давай, пока мы тебя по кругу не пустили.

Серый смотрит на Дашу и молчит, рядом со зрачком лопнул сосуд и залил белок красным, но Дашу это не пугает. Она стягивает топ через голову и остается в одном лифчике. Ее последний план, ее фулхаус в рукаве. Лиза бы ее похвалила.

В порнушке, которую включила Катя, было именно так. Двое мужчин смотрят, как женщина раздевается, потом подходят и начинают ее нежно целовать. Даша отчаянно хочет, чтобы Жека с Серым подошли ближе, обхватили ее своими руками, прижались к ней голыми торсами. Чтобы стало тепло и спокойно.

Но Жека с Серым сидят на матрасе и скалятся, как гиены в короле льве. Дашу всегда особенно пугал тот момент, где гиены медленно подбираются к Скару, чтобы вцепиться в него, рвать и кусать. Она вздрагивает и закрывает глаза.

У нее за спиной открывается дверь и пьяно хохочет Лиза: там бабки уже вашей ацетонкой укумарились! Вы че, варить разучились? Потом оглядывает Дашу и спрашивает: пацаны, вы че, по малолеткам теперь?

Даша оглядывается. Лиза в Дашином топе со стразами смотрит хитро и весело, типа, малая, если не сумеешь, я помогу, а поодаль из занавешенного паутиной угла на нее пялится Леха. У нею заплыл правый глаз и из носа течет что-то темное и густое, как малиновое варенье. Он смотрит на Дашу странно, исподлобья. Каждый вдох у него с жутким хрипом, вообще жесть — как в фильмах ужасов.

Жека кричит: ура, виагра!

Лиза падает на матрас к Жеке и начинает с ним сосаться, Серый придвигается ближе, ожидая своей очереди. Юля сказала, что это траходром. Но не сказала, что не для них.

Даша надевает топ, путаясь в завязках, и идет к выходу мимо Лехи. Тот кивает ей, типа, умная девочка, тебе здесь делать нечего.

На прощание Даша поворачивается и говорит:

— Жесть вы лохи. Я домой, короче.

Но ее никто не слышит.

Вечером звонит Юля:

— Дашка, ты щас охуеешь! Штаб сгорел!

— Там же Жека и Лиза! А Леха че? Серый?

— Леха цел, про Серого не знаю. А Лиза всё.

— В смысле всё?

— Ну, типа, совсем всё. Матрас загорелся, а они там с Жекой спали. Ну, типа спали, понимаешь, да?

— Ага. Жесть. А Жека че?

— Да ниче. Успел съебать.

Мать приходит с работы и говорит: нарежь хлеб, Дашуль, я колбасу купила. Даша режет хлеб, но хочет отрезать руки, ноги, голову, этот день целиком. Нож соскакивает с твердой корки, и на среднем пальце расцветает алая капля. Даша смотрит на нее, а потом аккуратно слизывает.

Она могла бы отмотать этот день еще раз. Но не станет.

Когда китаец на рынке схватил Лизу за руку, она подумала: ну все. нам хана. У нее под ветровкой было шесть ворованных топиков, у Ани — все восемь. Но китаец только вцепился в Лизину грудь глазами и затараторил: красавица, купальник по большой скидка, только для тебя! Лиза тут же вырвалась и крикнула Ане: бежим! У них наконец-то появился шмот на лето.