Развитие сбалансированной чувствительности: практические буддийские упражнения для повседневной жизни (дополненное второе издание)

Описание проблемы

Основная умственная деятельность, сопровождающая каждый момент нашего опыта, заключается в создании ментальных объектов и одновременном вовлечении в них. Однако если фактический объект, воспринимаемый нами посредством зеркального осознавания, представляет собой всего лишь созданную нашим умом видимость, то возникает серьезный вопрос: откуда мы знаем, что наше осознавание реальности верно истолковало то, что мы видим и слышим?

К примеру, мы заметили некое выражение на лице нашего друга и наш ум заставляет это выглядеть так, будто бы наш друг рассержен на нас. Откуда мы знаем, что воспринимаемое нами безошибочно, то есть, что мы cможем надлежащим образом отреагировать, воспользовавшись осуществляющим осознаванием? В конце концов, паранойя может заставить кого-то выглядеть так, будто бы этот человек испытывает к нам неприязнь, в то время как у него или у нее просто расстройство желудка. Так мы можем легко поставить себя в глупое положение.

Подтверждение условной истинности воспринимаемого нами

Буддийский учитель Чандракирти, живший в шестом веке в Индии, объяснил три критерия проверки истинности любого восприятия. Первый из них: воспринимаемое нами должно быть хорошо известно в мире. Например, когда люди расстроены или выражают неприязнь, они могут хмурить брови и кривить рот. Однако это не универсальное правило. В некоторых сообществах люди выражают неприязнь, поднимая брови и издавая звук "ц", а собаки, к примеру, рычат. Пользуясь осознаванием равенств, нам необходимо соотносить то, что мы видим или слышим, с соответствующими социальными условиями. Нам также необходимо пользоваться осознаванием равенств, чтобы сравнить наблюдаемое нами с индивидуальными особенностями поведения человека. Это позволит нам знать, является ли подобный способ выражения неприязни обычным для нашего друга.


Второй критерий состоит в том, что воспринимаемое нами не должно противоречить уму, верно понимающему условные факты реальности – то, чем являются вещи. Следовательно, еще до того как воспользоваться первым критерием, нам необходимо подойти ближе или надеть очки. Мы должны быть абсолютно уверены, что наблюдаемое нами не искажено из-за удаленности или из-за нашего плохого зрения. Если с нашим зеркальным осознаванием все в прядке и воспринимаемое нами соответствует верному шаблону, нам следует подкрепить собственное умозаключение другими фактами. Мы можем полагаться на дальнейшее наблюдение, а также на беседу с нашим другом и близкими ему людьми.

Гнев возникает в результате широкого спектра причин и обстоятельств, включая эмоциональный склад человека, его или ее личностные качества, семью и социальное окружение, а так же вызвавший гнев случай. Все возникающее в результате причин и обстоятельств имеет последствия. Следовательно, если наш друг действительно на нас рассержен, то он, вероятно, что-нибудь сделает, чтобы ответить нам тем или иным способом. Это произойдет независимо о того, осознает ли наш друг свой гнев и желает ли он его обсуждать. Нам следует, пользуясь зеркальным осознаванием, искать дополнительные факты для подтверждения своего умозаключения и определять шаблоны посредством осознавания равенств.

Иными словами, способность вызывать последствия – это отличительный признак того, является ли условно воспринимаемое нами явление плодом нашего воображения. Таким образом, пользуясь этими двумя первыми критериями, мы отличаем безошибочную видимость от искаженной, а также правильное понимание общепринятого значения безошибочных видимостей от искаженного. Этого, однако, еще недостаточно.

Допустим, что воспринимаемая нами видимость нашего хмурящего брови друга безошибочна, а не является обманом слабого зрения или игрой света. Допустим также, что в социальной группе, к которой относится наш друг, подобного рода выражение лица считается проявлением раздражения. Более того, подобное поведение нормально для нашего друга в таком настроении. К тому же, допустим, что мы проверили другие подтвердившие наше умозаключение факты: наш друг сердито смотрел на нас, когда мы пришли, и не ответил на наше приветствие. Следовательно, наше понимание и определение значения наблюдаемого нами зрительного образа являются безошибочными. Наш друг на самом деле рассержен на нас, а вовсе не страдает расстройством желудка. Кроме того, наш друг может казаться нам поистине нелепым человеком, который постоянно расстроен и зол. И поэтому мы сами можем излишне бурно отреагировать и тоже расстроиться. Для подтверждения верности этой видимости (того, что наш друг кажется нам постоянно расстроенным и злым), нам необходимо третье условие: видимость, порожденная нашим умом, не должна противоречить уму, верно воспринимающему глубинные факты реальности – то, как вещи существуют.

Проверка глубинного факта реальности с точки зрения самопустотности

Согласно теории самопустотности, как она определяется в традиции гелуг, глубинный факт реальности состоит в том, что все существует свободно от выдуманных, невозможных способов. Если мы не являемся просветленным существом, наш ум автоматически создает искаженную видимость того, как существует наш друг. Затем наш ум смешивает видимость несоответствующего реальности способа существования с видимостью соответствующего. Другими словами, наш ум создает видимость невозможного способа существования нашего друга как поистине нелепого человека. Затем он проецирует эту искаженную видимость на видимость нашего друга, существующего так, как он на самом деле существует, а именно как человек, который в настоящий момент на нас рассержен вследствие причин и обстоятельств. Когда мы верим в то, что спроецированные нами фантазии имеют отношение к чему-то реальному и что наш друг действительно существует так, как наш ум заставляет его искаженно выглядеть, мы можем реагировать излишне эмоционально. Следовательно, нам необходимо проверить достоверность воспринимаемого нами при помощи третьего критерия.

Давайте остановимся на этом подробнее. Вводящая в заблуждение видимость, порождаемая нашим умом, когда мы видим зрительный образ нашего друга с хмурым лицом, состоит в том, что он действительно является злым и нелепым человеком. Наш друг выглядит как человек, который постоянно сердится из-за самых обычных вещей, который безнадежен и никогда не изменится. Это не выглядит так, будто бы мы просто верно определили наблюдаемое нами выражение лица нашего друга как означающее, что он в настоящее время расстроен. А также это не выглядит так, будто бы наш друг, который в настоящее время расстроен, представляет собой лишь то, что означает наблюдаемый нами зрительный образ, основанный на разных аспектах его выражения лица и различных причинах и условиях. Наоборот, это выглядит так, будто бы мы можем указать на некие присущие нашему другу качества, к примеру на постоянно существующий недостаток в его характере. Эти качества наделяют его кажущейся прочной индивидуальностью "действительно злого и нелепого человека".

Допустим, что наш друг на самом деле существует, обладая некими неотъемлемыми, обнаружимыми особенностями, делающими его действительно злым человеком. В таком случае он был бы постоянно расстроенным, независимо от того, что может произойти или что мы можем сделать. Но это нелепо. Не важно, насколько в настоящее время кто-либо может быть зол или расстроен, никому не присуще существование подобным образом.

Следовательно, если наш заблуждающийся ум создает видимость нашего друга как незрелого по своей природе – что провоцирует нас смотреть на него с неодобрением, раздражением и злостью, – то воспринимаемое нами будет опровергнуто умом, верно понимающим самопустотность. Такая видимость не имеет отношения к чему-либо реальному. Хотя наш друг может быть рассержен на нас и может поступать незрело, никто не существует как излишне чувствительный человек, прирожденно и неисправимо. Никто не существует, обладая некими постоянными недостатками, заставляющими этого человека, если он рассержен, навсегда оставаться недовольным. Сердитое и незрелое поведение людей обусловлено причинами и обстоятельствами. Когда мы меняем переменные, влияющие на ситуацию, поведение человека также меняется.

Проверка условного и глубинного фактов реальности с точки зрения инопустотности

Согласно объяснению инопустотности традиции карма-кагью, источником нашего опыта служит тончайший уровень ясного света. Содержимое каждого момента опыта состоит из двух нераздельных аспектов: восприятия чего-то и того, что мы воспринимаем. Когда наш опыт сопровождается инстинктами заблуждения, наш ум создает "двойственные видимости". "Создание двойственных видимостей" заставляет восприятие аспектов нашего опыта и восприятие объектов, на которые направлен наш опыт, казаться двумя абсолютно раздельными, несвязанными явлениями. Это выглядит так, будто бы наш ум представляет собой нечто, находящееся "здесь" и смотрящее наружу, а наблюдаемый зрительный образ, или видимость, кажется нам чем-то находящимся "снаружи", ожидающим, когда мы его увидим. В данном случае ум и ментальный объект – это абсолютно вымышленные явления. Ум, верно воспринимающий условные факты реальности, противоречит такой, вводящей в заблуждение видимости.

Двойственные видимости также противоречат уму, верно воспринимающему глубинный факт реальности, а именно уму, который осознает инопустотность. Инопустотность представляет собой тончайший уровень деятельности ума ясного света. Такая деятельность свободна от всех грубых уровней: и от уровней, производящих эти двойственные видимости, и от уровней, которые верят в эти видимости. Глубинный факт реальности состоит в том, что чистая деятельность этого тончайшего уровня заключается только в создании недвойственных переживаний. Такая умственная деятельность противоречит всем видимостям двойственности.

Давайте обратимся к нашему предыдущему примеру. Когда мы встречаем нашего друга, наш ум ясного света создает видимость зрительного образа его лица и видит этот образ. Затем под воздействием инстинктов заблуждения чуть более грубый уровень умственной деятельности создает двойственную видимость. Объект и ум в нашем восприятии кажутся разделенными на две противостоящие силы. Рассерженное лицо кажется нам некой действительно раздражающей вещью "где-то там", которую мы – невинные наблюдатели, находящиеся "здесь", имеем несчастье видеть. Мы отождествляем видимость объекта с прочным "ты", а ум, воспринимающий его, с прочным "я", противостоящими друг другу. Веря в то, что эта видимость соответствует реальности, мы чувствуем, что не можем наладить взаимоотношения с нашим другом. Мы думаем, что он – действительно безнадежный человек, постоянно злой и рассерженный. Мы также чувствуем жалость к себе, как к действительно невинной жертве, постоянно терзаемой этим нелепым человеком незаслуженно. Испытывая искреннее отвращение к таким конфликтам, мы принимаем решение никогда больше не видеть нашего друга.

Если мы проверим эту видимость двух прочных противостоящих друг другу фракций – одной, которая находится "здесь", и другой, которая находится "где-то там", – мы поймем, что такая видимость не соответствует реальности. В нашем случае произошло лишь то, что возникло переживание, видение зрительного образа, и этот зрительный образ выглядел как рассерженное лицо нашего друга. Разумеется, этот зрительный образ обусловленно возник благодаря нашему другу, нашему уму и нашим глазам. Однако, если мы хотим отреагировать сбалансированным и чутким образом, нам надо понимать, что это переживание не содержит трагического героя, столкнувшегося с натиском неодолимых сил, посланных богами. Такого рода взгляд на наш опыт является фантазией.

Принятие условных фактов верно воспринимаемой нами реальности

Давайте рассмотрим значение перечисленных выше аспектов для развития сбалансированной чувствительности. Предположим, что утром мы первым делом смотрим на свое лицо в зеркало и видим себя толстыми и старыми, с прыщем на носу. Мы испытываем отвращение к своей внешности. Какой у нас есть выбор?

Нам необходимо проверить безошибочность того, что мы видим. Не является ли наблюдаемое вымыслом? Мы исследуем свое отражение в зеркале и свою оценку этого отражения, пользуясь при этом несколькими критериями. Включив свет, мы внимательно смотрим в зеркало. Может быть, мы казались себе толстыми из-за слабого освещения? Может быть, мы приняли тень за часть своего лица? Мы прикасаемся к свому носу. Если на носу есть прыщ, то он должен вызывать определенное физическое ощущение, которое мы можем почувствовать, прикасаясь к прыщу пальцем. Далее, мы размышляем о том, считается ли в нашем обществе наличие белых волос явным признаком старости, даже если человек начал седеть в возрасте от тридцати до сорока лет. Возможно, мы старые в сравнении с детьми, но являемся ли мы старыми в сравнении со своей бабушкой?

Предположим, мы обнаружили, что увиденное в зеркале соответствует действительности, а вовсе не является плодом нашего воображения. У нас нет другого выбора, кроме как признать реальность этого. Ни отрицание того, что мы видим в зеркале, ни отказ когда-либо смотреть на себя в зеркало, ни умелое применение косметики и окрашивание волос не изменят тот факт, что в данный момент мы воспринимаем безошибочную видимость: наше лицо полное, старое и с прыщем на носу. Меняет ли видимость нашего лица после применения косметики то, что мы видели, когда смотрели на него сразу после пробуждения?

После того как мы обнаружили, что наблюдаемое нами не является фантазией, у нас остался только один разумный выбор. Нравится нам это или нет, нам надо принять то, что мы видим. Наш ум создал условно верную видимость толстого, старого лица с прыщем на носу и опыт ее безошибочного видения. Все. Только на основе спокойного принятия реальной ситуации мы можем справляться с ней чутко и реагировать сбалансированно.

Отказ от видимостей, противоречащих глубинным фактам реальности

Как правило, наш ум не создает видимость нашего лица как лишь толстого и старого. Он совмещает наше изображение как действительно толстых и как действительно старых. Видя себя в зеркале такими и веря в истинность этого, мы реагируем излишне бурно. Мы приходим в уныние и испытываем к себе отвращение. Зрительный образ лица, отражающегося в зеркале, не похож на "меня", и мы хотим его отвергнуть.

Однако если отражающийся в зеркале человек – это не мы, то кто это? Это определенно не кто-то другой. Это также и не никто. У нас нет другой альтернативы, кроме как принять то, что, основываясь на наблюдаемой нами видимости толстого и старого лица, мы вынуждены признать, что это "я". При этом, проецируя на простую видимость преувеличенный способ ее существования и думая: "Это действительно толстый, действительно старый человек. Как это отвратительно!", – а также отождествляя "я" c кем-то, обладающим внешностью сексуальной молодой кинозвезды, мы погружаемся в мир фантазий. Мы отождествляем себя с человеком, смотрящим в зеркало и выносящим мысленные суждения. Мы связываем этого шокированного человека с прочным "я" – с тем, кому мы льстим и по поводу кого мы обеспокоены, что он действительно толстый и старый. При этом мы отождествляем пугающую фигуру, наблюдаемую в зеркале, с чем-то, что определенно не является "мной", и мы полностью ее отвергаем.

Это похоже на то, как если бы было два реальных человека: (1) оскорбленная личность, сидящая в нашей голове, смотрящая через наши глаза и прочно существующая как "я", и (2) некое старое, толстое, ужасное существо, смотрящее из зеркала и прочно существующее как некто, не имеющий ничего общего с "я". Это двойственное чувство никак не связано с реальностью. Мы не существуем как "Красавица" смотрящая на "Чудовище", независимо от того, что мы можем по этому поводу думать или чувствовать.

Из этого не следует, что нам надо быть мучеником и записать себя в "Чудовища", что вызовет у нас только чувство жалости к себе или заставит нас сдерживать свои эмоции. Точно так же как мы не отождествляем себя с "Красавицей", мы не отождествляем себя и с "Чудовищем". "Красавица" и "Чудовище" – это персонажи сказки. Никто не может существовать ни одним из этих двух способов. Правильное понимание самопустотности подтверждает этот факт. Осмыслив это, мы отвергаем воспринимаемые нами видимости и чувства как абсолютную чушь. Наше понимание заставляет лопнуть воздушный шарик наших фантазий. В результате мы избегаем или прекращаем излишне бурно реагировать. Это происходит, даже если наша семья или общество приучили нас относиться к себе как к "Красавице" или как к "Чудовищу", и даже если другие относились к нам подобным образом. Убежденность в реальности рассеивает веру в их поверхностное мнение.

Ум, безошибочно сосредоточенный на инопустотности, также опровергает двойственную видимость "Красавицы" и "Чудовища". Наш ум ясного света всего лишь создает опыт видения зрительного образа. Сосредотачиваясь на этой чистой умственной деятельности, мы можем отвергнуть двойственную видимость: зрительный образ и свое видение "Красавицы" и "Чудовища". Воображенная двойственность подобна двум обложкам открытой книги сказок. Наше понимание закрывает книгу, завершает сказку и возвращает нас к реальности. Таким образом, мы также прекращаем излишне бурно реагировать.

Мы можем понять этот процесс отрицания фантазий на примере видения человека в костюме Санта Клауса. Понимая, что Санта Клаус лишь миф, мы можем легко рассеять собственную веру в то, что этот человек существует как тот, кем он или она кажется. Сосредоточившись на отсутствии реального Санта Клауса, мы можем видеть скрывающегося под костюмом человека таким, каким он или она действительно является. Следовательно, мы можем расслабиться и получать удовольствие от встречи с ним. Освобождение от иллюзий требует доброты, понимания и прощения. Иначе мы причиним себе серьезный вред, считая себя идиотом, а затем чувствуя вину за свои чувства или поступки.

Упражнение 11: проверка достоверности воспринимаемых нами видимостей

Мы начинаем первую фазу этого упражнения с того, что представляем, как после обеда мы видим, что наша кухонная мойка чем-то заполнена. Это похоже на стопку грязной посуды, но нам хотелось бы, чтобы это было что-нибудь другое. Мы представляем, что пользуемся различными критериями для проверки достоверности того, что мы видим. Например, мы включаем свет и проверяем, действительно ли кухонная мойка полна грязных тарелок или она заполнена пакетами с размораживающимися продуктами. Убедившись в том, что это действительно грязные тарелки, у нас не остается другого выбора, кроме как признать безошибочность того, что мы видим. Мы представляем, что смотрим на эти тарелки со спокойным принятием, пытаясь видеть в них то, чем они являются – просто грязными тарелками в кухонной мойке, ни больше и ни меньше.

Затем мы вспоминаем опыт видения подобного зрительного образа и пытаемся воскресить в памяти то, как выглядели тарелки и как мы себя при этом чувствовали. Тарелки могли выглядеть как отвратительный беспорядок, а мы, отказываясь их мыть, могли чувствовать себя как примадонна: слишком хорошими, чтобы пачкать свои руки. Думая об этом опыте сейчас, мы пытаемся воскресить то чувство. После этого мы размышляем о том, что это преувеличение. Это всего лишь грязные тарелки в кухонной мойке, а мы всего лишь ответственный взрослый человек, которому необходимо их помыть. Грязные тарелки не являются отвратительными по своей природе, мы не примадонна, а мытье посуды – не такая уж большая проблема.

Понимая абсурдность собственного преувеличенного отношения, мы отвергаем его, представляя, как ясность нашего понимания заставляет лопнуть воздушный шарик нашей фантазии. Затем мы пытаемся сосредоточиться на отсутствии в нем чего-либо обнаружимого. Невозможно обнаружить неотъемлемо отвратительный беспорядок и безукоризненную примадонну, просто потому что они нереальны.

Отвергая свою фантазию, нам необходимо убедиться в том, что мы не отказываемся от нее подобно тому, как мы переключаем телевизор на другой канал. Относясь так к своей фантазии, мы очень скоро можем вернуться назад, на ту же телевизионную программу. Отказ от своей фантазии с помощью образа лопающегося воздушного шарика помогает нам перестать возвращаться к ее преувеличению. Нам необходимо почувствовать, что эта история закончилась навсегда.

Более того, если мы представляем, что фантазия прочного "я" повержена еще более сильным прочным "я", оперирующим еще более мощным прочным "пониманием", то мы всего лишь переключились на другой уровень двойственной видимости и фантазии. Лопающийся воздушный шарик – это форма умственной деятельности, поэтому она происходит без прочного агента, или посредника, находящегося в нашей голове и заставляющего ее происходить.

Мы укрепляем свой отказ от фантазии, обращая внимание на то, что, в сущности, мы лишь видели зрительный образ. Наше воображение преувеличило это событие, создав и спроецировав на него двойственную видимость кажущегося прочным "я" и кажущихся прочными тарелок. Эта видимость является фантазией. Осознавая это, мы представляем, что обложка нашей книги сказок внезапно закрылась. Сказка "Примадонна столкнулась с отвратительным беспорядком" закончилась. Представляя, что книга сказок растворяется в нашем уме, мы пытаемся сосредоточиться на том, что двойственная драматическая сцена была лишь плодом нашего воображения. Отказавшись таким образом от своей фантазии, мы пытаемся представить спокойное мытье посуды, без отождествления себя с мучеником или слугой.

Затем мы смотрим на изображение или просто думаем о человеке, с которым мы живем и который может часто оставлять грязные тарелки в мойке на ночь. Если мы живем одни, мы можем сосредоточиться на человеке, про которого мы знаем, что он так поступает, и представить, что мы живем вместе. Сначала мы представляем, что видим утром кухонную мойку, полную посуды. Не торопясь делать какие-либо выводы, мы представляем, что проверяем, чья была очередь мыть посуду прошлым вечером. Если посуду должен был мыть этот человек, мы пытаемся представить спокойное принятие того факта, что он не помыл посуду. Это все, что произошло: больше ничего не случилось.

Затем мы исследуем то, каким мы видим этого человека и что мы чувствуем. Большинство из нас может вспомнить подобный опыт и то, как другой человек казался нам "лентяем", а мы сами праведно чувствовали себя уставшей жертвой, больше не способной мириться с такими причудами. Мы напоминаем себе, что никто не существует как лентяй, неспособный когда-либо помыть посуду, или как жертва, обязанная постоянно убирать за остальными. Осознавая преувеличенность своей фантазии, мы отвергаем ее, представляя лопающийся воздушный шарик. Мы пытаемся сосредоточиться на отсутствии этих выдуманных персонажей внутри себя.

Мы подкрепляем отказ от своей фантазии попыткой осознать, что мы излишне бурно реагируем на двойственную видимость. Представляя, как книга сказок "Лентяй и Праведная Жертва" закрывается и растворяется в нашем уме, мы сосредотачиваемся на том, что эта сказка возникла из нашего собственного воображения. Произошло лишь то, что мы видели человека и что этот человек оставил на ночь немытую посуду.

Рассеяв свои фантазии, мы можем рационально справляться с реальностью ситуации. Например, мы пытаемся представить, что остаемся спокойными и терпеливыми, ожидая, пока этот человек помоет посуду после завтрака, если мытье посуды после завтрака является его или ее привычкой. Либо, если нам необходимо напомнить человеку или перераспределить домашние обязанности, мы пытаемся представить, что делаем это спокойно, без обвинений.

Затем мы переходим к другим беспокоящим сценам из своей жизни – дома, в офисе или в личных взаимоотношениях. Мы следуем той же самой процедуре для проверки достоверности и принятия безошибочности того, что мы видим или слышим. Как только мы приняли то, что на самом деле произошло, мы изучаем, распознаем и пытаемся отказаться от преувеличенных двойственных видимостей, спроецированных, возможно, нашим склонным к суждениям умом. При этом мы напоминаем себе о том, что наши фантазии об угнетателях, жертвах и прочем – чистый вздор, порожденный нашим воображением. Представляя, как лопаются воздушные шарики этих фантазий, а также как закрывается и растворяется в нашем уме книга сказок, мы пытаемся вернуться к видению ситуации такой, какой она является на самом деле.

Вторая фаза упражнения начинается с того, что мы сидим в кругу остальных участников группы и по очереди сосредотачиваемся на каждом человеке. Мы смотрим внимательно, чтобы подтвердить наблюдаемую нами условную видимость человека – например, как кого-то, кто красит свои волосы, кого-то, кто носит серьги, и так далее. Не сопровождая это ментальными замечаниями, мы пытаемся принять как безошибочное то, что мы видим. Затем мы пытаемся обратить внимание на то, каким мы видим этого человека и что мы чувствуем. Например, человек может казаться нам абсолютно самодовольным типом, либо полным идиотом, который бездумно следует моде, либо самым привлекательным или пугающим существом в мире. При этом мы можем чувствовать себя самопровозглашенным судьей или человеком, пережившим кораблекрушение, который находится на необитаемом острове и крайне нуждается в собеседнике. Мы стараемся отпустить эти образы и чувства, представляя лопающийся воздушный шарик, а также закрывающуюся и растворяющуюся в нашем уме книгу сказок. Затем мы пытаемся смотреть на человека, принимая то, что мы видим, не ощущая себя виноватыми или глупыми за то, что мы чувствовали.

После этого мы повторяем процедуру в парах, сидя напротив партнера и работая с его или ее видимостью. Затем, идя глубже, мы обращаем внимание на любые возможно имеющиеся у нас чувства нервозности или страха. Особенно мы пытаемся замечать и отпускать любые чувства, которые у нас могут быть к самим себе как к кажущемуся прочным "я" у нас в голове, противостоящему кажущемуся прочным "ты" в глазах сидящего напротив нас человека. Используя образ лопающегося воздушного шарика и закрывающейся и растворяющейся в нашем уме книги сказок, мы обращаем внимание на глубокое чувство облегчения, а также на естественные сердечность и открытость, возникшие благодаря этому отказу.

Третья фаза упражнения начинается с того, что мы смотрим на себя в зеркало. Проверяя безошибочность того, что мы видим, мы пытаемся принять наблюдаемое, не вынося при это суждений. Мы стараемся отвергнуть любые возможно имеющиеся у нас чувства "Красавицы" и "Чудовища", при этом мы снова представляем, как лопается воздушный шарик фантазии, а также как закрывается и растворяется книга сказок. Если мы практикуем дома, мы можем повторить упражнение, слушая свой голос, записанный на магнитофон, а затем просматривая свое видео, если это возможно.

Во время второй части упражнения мы сидим спокойно и стараемся обращать внимание на свои чувства. Затем мы проверяем безошибочность своей оценки собственных чувств. Мы чувствуем то, что заранее запланировали чувствовать или мы действительно чувствуем себя сейчас именно так? Если мы действительно чувствуем одиночество или удовлетворенность или даже если мы действительно ничего не чувствуем, мы пытаемся принять это, не вынося суждений. Если мы безошибочно ощущаем, что мы, помимо всего прочего, испытываем к себе жалость, чувствуем вину за свои чувства или чувствуем себя абсолютно неспособными что-либо чувствовать, мы также пытаемся признать наличие этих впечатлений. Иначе мы можем чувствовать себя виноватыми из-за того, что мы чувствуем вину. При этом мы пытаемся распознать то, что мы, возможно, преувеличиваем и придаем слишком большое значение своим чувствам. Осознавая это, мы отвергаем собственное преувеличенное впечатление от своих чувств. Мы заставляем лопнуть воздушный шарик, закрываем и растворяем книгу сказок и обращаем внимание на то, насколько комфортнее мы себя чувствуем. Теперь мы способны справляться со своими чувствами более сбалансированно.

Наконец мы просматриваем серию своих прошлых фотографий и повторяем упражнение. Анализируя наблюдаемые нами видимости и вызванные ими чувства, мы пытаемся принять себя такими, какими мы на самом деле были в то время. Если мы преувеличиваем чувства, которые, как мы помним, были у нас в прошлом, или чувства, которые мы продолжаем испытывать в отношении прошлого, то мы заставляем лопнуть воздушный шарик, закрываем книгу сказок, и растворяем эту книгу в своем уме. Затем мы продолжаем спокойно смотреть на свои фотографии.

Потребность в методах деконструкции

Иногда мы обнаруживаем, что из-за ошибочного понимания того, что мы воспринимаем, мы излишне бурно реагируем на то, что видим, слышим или чувствуем. К примеру, из-за того, что наш друг не звонил нам несколько дней, мы решили, что он сердится на нас. На самом же деле у нашего друга просто не было времени из-за дополнительной работы в офисе. Телефонный звонок легко разрешает такие недоразумения.

В то же время все не так просто, если мы обнаруживаем, что наша чрезмерная реакция обусловлена верой в преувеличиваемую нами двойственную видимость. Допустим, что каждый раз, когда мы думаем о нашем друге, мы чувствуем, будто не можем жить, не слыша каждый день его голос. Мы верим в то, что этот человек является ключом к подлинному счастью. И даже если интеллектуально мы понимаем, что это вздор, в этой ситуации задействованы настолько сильные эмоции, что нам трудно избавиться от подобного чувства, когда оно возникает.

Применение образов лопающегося шарика и закрывающейся книги сказок помогает нам отбросить ложные видимости. Тем не менее, преследующие нас чувства возвращаются. Давайте рассмотрим три метода деконструкции обманчивых видимостей и чувств, возникающих у нас по привычке. Каждый из этих методов использует визуализацию, чтобы расширить наше осознавание реальности.

Cосредоточение на переменчивости жизни

Например, многие люди боятся посещать больничные палаты дома престарелых, даже для того, чтобы навестить живущего там родственника, страдающего болезнью Альцгеймера. Будучи убеждены, что они слишком чувствительны, чтобы справиться с подобного рода визитом, эти люди фактически пытаются найти рациональное объяснение своей бесчувственности. Памятование о непостоянстве и визуализация переменчивости жизни может помочь им деконструировать свой страх. Первый из трех методов деконструкции позаимствован из традиционной медитации на преодоление страстного влечения путем визуализации молодого и привлекательного человека увядшим и старым.

Сначала в своем воображении, а затем и во время фактической встречи нам необходимо искренне и с состраданием взглянуть, например, на свою престарелую, истощенную мать. Ее нынешний облик – облик сгорбившегося в инвалидной коляске человека – не является искажением. Именно так она выглядит в настоящее время. Однако если мы преувеличиваем этот ее образ до чего-то ужасного, то кажется, будто бы наша мама всегда была такой. А это обманчивая видимость. Несмотря на то, что сейчас наш ум заставляет ее выглядеть отталкивающе и это невероятно нас огорчает, мы знаем, что наша мама не всегда так выглядела. Мы с легкостью можем вспомнить, как она выглядела, когда была моложе и здоровее. Мы можем воспользоваться этой способностью, чтобы деконструировать ее нынешний, огорчающий нас облик.

Практика состоит в том, чтобы смотреть на маму не так, как если бы мы пристально рассматривали ее застывший портрет, а как будто мы быстро перелистываем набор иллюстрирующих ее жизнь фотографий. При этом нам необходимо помнить, что наша мама – это не фотография, а человек, который изображен на этих фотографиях. Когда мы рассматриваем ее нынешний облик просто как еще один снимок из набора фотографий – несомненно, печальный и неудачный, – мы перестаем излишне преувеличивать этот ее образ. И, следовательно, мы прекращаем прочно связывать ее с личностью, основанной исключительно на ее ужасающем облике неизлечимого больного, страдающего болезнью Альцгеймера.

Согласно учениям о самопустотности школы прасангика (абсурдное умозаключение) в традиции гелуг, вещи существуют как то, чем они являются с точки зрения достоверно обозначающих их названий или ярлыков. Например, мы называем нечто "автомобилем" на основании смонтированных и работающих частей транспортного средства. Автомобиль – это объект, на который, с учетом всех его составляющих, ссылается ярлык "автомобиль". Кроме того, мы пользуемся ярлыком "автомобиль", учитывая все его составляющие, для обозначения этого объекта не только в момент, когда они в первый раз были смонтированы. Мы верно называем этот объект автомобилем с момента его производства и до его разрушения. То же самое справедливо и в отношении нашей мамы.

Разворачивая перед собой широкую основу для применения ярлыка "мама", мы яснее понимаем ее реальность. Несмотря на то, что она стала нашей мамой только в тот момент, когда зачала нас, все же, глядя на ее детскую фотографию, мы обычно говорим, что это наша мама в детстве. Следовательно, ярлык "мама" относится к ней на протяжении всей ее жизни, а не только к ее нынешнему облику. Это понимание помогает нам продолжать относиться к маме чутко и с любовью. Визуализация фотографий нашей мамы в будущем, простирающемся до ее смерти, помогает нам проявлять уважение к ее достоинствам до тех пор, пока она не умрет.

Когда мы видим свою маму на протяжении всей ее переменчивой жизни, это помогает устранить и предотвратить еще одну форму бесчувственности. Мы можем смотреть на немощную фигуру в инвалидной коляске и отрицать то, что это на самом деле наша мама. Если мы отождествляем ее исключительно с тем человеком, которым она была в свои "лучшие годы", мы хотим помнить ее лишь такой. Ошибка заключается в прикреплении ярлыка "мама" только к части достоверной основы для ее обозначения. Точно так же как ярлык "мама" не относится исключительно к тому, как она выглядит сейчас, он не относится и лишь к тому, как она выглядела пять лет назад. Если мы воспользуемся набором фотографий, иллюстрирующих жизнь нашей мамы, это вернет наши чувства. Это позволит нам чутко относиться к человеку, которого мы видим перед собой. Даже если наша мама не имеет ни малейшего представления о том, кто мы такие, – она по-прежнему наша мама.

Когда мы обсуждали осознавание реальности, мы обращали внимание на условный и глубинный факты, отноcящиеся ко всему и ко всем. Эти два факта неотделимы один от другого. Они не похожи на различные уровни реальности, когда от какого-то из них можно отказаться как от менее реального, чем остальные. Следовательно, условная видимость нашей мамы, какой она является сейчас, и совокупность сцен, иллюстрирующих ее жизнь, представляют собой одинаково достоверную основу для ее обозначения как "маму". Когда мы деконструируем ужасающую видимость нашей мамы, нам необходимо стараться не игнорировать ее нынешний облик. При правильной деконструкции остаются обе ее видимости: объективная видимость и глубинный факт переменчивости ее жизни. Для чуткого отношения к нашей маме в ее нынешнем состоянии крайне важно рассматривать обе эти видимости как в равной мере достоверные.

Прошлые и будущие жизни

Продвинутый уровень признания переменчивости жизни заключается в видении людей не только с помощью серии портретов, охватывающих их жизнь. Мы пытаемся также видеть их с учетом прошлых и будущих жизней. Однако при этом нам следует быть осторожными, чтобы не впасть в одну из двух крайностей: приписывания людям вечно существующей прочной сущности или их полного обезличивания.

С точки зрения буддизма каждый – включая животных и насекомых – когда-то принимал все возможные формы жизни среди чувствующих существ. И хотя каждый поток непрерывности жизней индивидуален, ни один из них не обладает явно прочной, постоянной личностью из какой-либо определенной жизни. Другими словами, с точки зрения буддизма конкретное животное или неандерталец не считаются предыдущим воплощением кого-то, обладающего прочной, постоянной личностью нашей мамы. Все три существа (конкретное животное, неандерталец и наша мама) рассматриваются как составляющие в конкретном потоке непрерывных жизней. В буддизме каждый такой поток называют "потоком ума" или "ментальным континуумом". Тем не менее, потоки ума не безлики. Им не присуще отсутствие какой бы то ни было индивидуальности вообще. Конкретные потоки ума служат основой для обозначения индивидуальных существ.

Эта точка зрения не противоречит тому, что на условном уровне мы видим в инвалидном кресле именно нашу маму. Наша мама не существует как обезличенный ментальный континуум. В конце концов, в этой жизни она – наша мама, и так случилось, что в настоящее время она стара и немощна. Кроме того, нам необходимо учитывать оба относящихся к ней факта – ее нынешнюю условную индивидуальность как нашей мамы и ее глубинную индивидуальность, которая принимает различные формы в бесчисленных жизнях.

Такое понимание позволяет нам, к примеру, не быть брезгливыми, когда мы делаем нашей маме инъекцию, если мы медсестра. Мы можем относиться к ней не только как к своей маме, но и как к индивидуальности, оказавшейся пациентом в нашем отделении. К тому же это позволяет нам обращаться с другими пациентами так же чутко и с состраданием, как мы обращаемся с нашей мамой. Мы видим их не только как людей, которые были нам незнакомы до этого момента нашей жизни. Поскольку они могли быть нашей мамой в одной из предыдущих жизней, мы также можем относиться к ним как к "маме". Такое понимание формирует основу для многих медитаций махаяны на всеобъемлющую любовь и сострадание.

Развитие осознавания составляющих и причин

Согласно подходу к самопустотности в традиции гелуг, все существует свободно от фантазий и невозможных способов существования. Это не означает, что вещи вообще не существуют. Они существуют способами, которые не являются абсурдными. Один из таких способов состоит в том, что все существует зависимо от собственных составляющих и причин, а также от собственных достоверных имен, или названий, и их значений. Этот способ существования называется "обусловленным возникновением".

Второй метод деконструкции обманчивых видимостей основан на подходе обусловленного возникновения. Зачастую ситуации или люди обманчиво кажутся существующими, обладая, казалось бы, прочными особенностями, которые не зависят ни от чего, кроме их собственной природы. Так, человек может выглядеть как некто, с кем в принципе невозможно иметь дело. На самом же деле с ним или с ней может быть трудно иметь дело в настоящее время, однако такая ситуация возникла благодаря бесчисленному числу факторов. Ситуация становится менее устрашающей, если мы раскладываем ее на составляющие и визуализируем их в явной форме.

Рассмотрим пример того, как посреди ночи нас будит громкая музыка, играющая у соседского подростка. Наш ум заставляет этот звук казаться пронзительным, ужасным шумом, расстраивающим наш сон и наши нервы. Он также заставляет подростка казаться "гадким соседским ребенком, которого необходимо пристрелить". Мы становимся настолько злыми, что даже после того, как подросток выключил музыку, мы по-прежнему не можем заснуть. Чтобы прекратить излишне чувствительно реагировать и предотвратить возможные повторения такой реакции, нам необходимо разложить на составляющие и проанализировать этот наш опыт.

Подросток слушает громкую музыку. То, как мы слышим этот звук является результатом широкого спектра составляющих и причин. Этот опыт возник благодаря сложному взаимодействию между проигрывателем компакт-дисков, компакт-диском, усилителем и колонками. Он также зависел от вибрации воздуха между колонками и нашими ушами, резонансного колебания нашего внутреннего уха, нашей нервной системы, превращающей эти колебания в электрохимическое послание и передающей его в наш мозг, и так далее. Далее, подросток включил проигрыватель своей рукой, состоящей из набора атомов – так же, как и его аудиосистема, наши уши и наш мозг. Более того, чтобы подросток включил музыку громко, должны были объединиться различные физические, психологические и социальные причины. Возможно, он плохо слышит, одурманен наркотиками или пребывает в подавленном настроении. Возможно, у него гостят друзья и он хочет произвести на них впечатление своим фантастическим оборудованием. Причины из прошлых жизней и его юный возраст могли также повлиять на его недостаток внимательности к окружающим. На самом деле то, что он слушает громкую музыку, обусловленно возникло из огромного скопления факторов.

Чтобы рассеять свою излишне бурную реакцию, нам необходимо деконструировать обманчивую видимость ситуации как тяжелого испытания. Для этого нам необходимо разложить подростка, его музыку и то, что мы слышим эту музыку, на составляющие факторы. Мы представляем, что событие разворачивается в систему переплетающихся физических составляющих, а также психологических, социальных и кармических причин. При этом мы визуализируем то, как кажущееся прочным событие становится похожим на изношенный, дырявый носок. Через него мы видим комбинацию из составляющих и причин. И хотя мы не отрицаем, что подросток является человеком или что музыка действительно громкая, мы рассматриваем подростка и звучащую музыку на разных уровнях. В конце концов, когда мы смотрим на образец крови в мощный микроскоп, мы не отрицаем того, что это по-прежнему кровь, несмотря на то, что она выглядит необычно.

Уместность применения здесь микроскопического видения состоит в том, что, когда мы обезличиваем звучание музыки и руку, включающую ее, мы также перестаем считать шум и подростка демонами. Это помогает нам справляться с тем, что мы не можем заснуть без осуждения. Оставаясь спокойными, мы можем воспользоваться берушами и, если необходимо, позвонить в полицию. Возможно, мы не сможем заснуть, пока подросток не выключит музыку, но, по крайней мере, мы не рассердимся.

Использование образа волн в океане

Предположим, что мы приготовили ужин к заранее согласованному с нашим другом времени, но прошел час, а наш гость так и не появился. Мы звоним и узнаем, что наш друг только что встретил кого-то, кто пригласил его поужинать, и они сейчас в ресторане. Мы чувствуем себя чрезвычайно обиженными и приходим в ярость.

Подход традиции карма-кагью к инопустотности предлагает еще один метод для успокоения нашей излишне чувствительной реакции. Сначала нам необходимо исследовать, что именно произошло. Наш исходный опыт этой ситуации состоял в том, что мы услышали по телефону голос нашего друга, говорящий, что он или она не придет к нам ужинать. Если бы мы остановились на этом опыте и приняли его содержание, мы бы просто съели свой ужин, а порцию друга отнесли бы в холодильник. Возможно, мы чувствовали бы печаль из-за того, что нам не удалось поужинать с другом, но мы бы не чувствовали личную обиду или злость. Однако мы не остановились на этом. Наш ум разорвал наш опыт этой ситуации на две отдельные части. Из услышанных нами по телефону слов он создал видимость, или чувство, "невнимательного негодяя", а из нашего слушания эти слов – глубоко оскорбленное, пострадавшее "я". Веря в эту обманчивую, двойственную видимость, мы долго оставались расстроенными, будучи не в состоянии выбросить из головы мысли о нанесенном нам оскорблении.

Нам необходимо деконструировать эту обманчивую видимость и вернуться к своему изначальному опыту того, что мы всего лишь слышим слова нашего друга по телефону. Помня этот опыт, нам необходимо сосредоточиться на создавшей его деятельности ясного света. При этом мы не отторгаем переживание всех эмоций, чувств или понимания. Однако произошедшее не должно нас тревожить. Опыт подобен волнам в океане нашего ума – не в смысле волн, разбивающихся о берег, а в смысле зыби, возникающей где-то посреди океана. Мы визуализируем момент, когда мы слышим эти слова, как волну деятельности ума ясного света, и представляем, что волна естественным образом оседает, даже не побеспокоив глубины океана. Это помогает нам успокоиться.

Чтобы избежать крайностей, нам необходимо переживать волну недвойственным образом, а именно с точки зрения всего океана, от его глубин до поверхности. Поступая так, мы не избегаем волн, подобно прячущейся от врагов подводной лодке, и мы также не позволяем им болтать нас, как корабль на поверхности океана. Волна – это всего лишь движение воды. Она не является целым океаном.

Три вида сострадания

Чандракирти дал объяснение трем типам сострадания: направленному на страдание, направленному на явление, и "ненаправленному". Первый тип – когда мы смотрим на чувствующих существ с точки зрения их страдания и развиваем желание, чтобы они были свободны как от страдания, так и от причин страдания. Одним из источников их страдания является их неосведомленность о том, что у них вообще есть какие-либо проблемы, не говоря уже о незнании причин собственных проблем. Например, наш друг расстраивается из-за самых незначительных неудач и считает это нормальным. Он не понимает, что это происходит по причине излишней чувствительности и что можно что-то сделать, чтобы это исправить. Когда мы видим такую печальную ситуацию, наше сострадание к нашему другу становится еще сильнее.

Сострадание, направленное на явления, рассматривает существ с точки зрения их непрерывного изменения. Благодаря этому состраданию мы желаем, чтобы другие были свободны от страдания и его причин благодаря пониманию того, что и то и другое непостоянно. Мы также видим, что другие не осознают этот факт и поэтому, будучи, к примеру, в подавленном настроении, они усугубляют свои страдания, думая, что эти страдания будут продолжаться вечно. Понимание этого способствует усилению нашего сострадания к ним.

Ненаправленное сострадание рассматривает существ с точки зрения их пустотности. Ему свойственны те же желания, что и первым двум, но они основаны на отсутствии прочного отождествления других с их страданием. Видение того, что другие не обладают таким пониманием и потому отождествляют себя со своими проблемами, еще больше усиливает наше сострадание к ним.

Перечисленные методы деконструкции подчеркивают непостоянство и пустотность человека, на которого направлено наше внимание, а также причины его или ее страдания. Практика этих методов дает понимание, необходимое для развития трех типов сострадания. Поэтому в следующей главе мы познакомимся с тремя упражнениями на деконструкцию обманчивых видимостей и после этого выполним практику для объединения этих упражнений с состраданием. Сбалансированная чувствительность всегда требует совместного развития мудрости и сострадания.

Развитие сострадания к самим себе с тем, чтобы избежать излишне бурной реакции на медленное продвижение

Деконструирование обманчивых видимостей, создаваемых нашим умом, не означает, что ум сразу перестанет производить их и верить в них. И наши инстинкты, и эти видимости очень убедительны, и они могут быть ослаблены только благодаря достижению нами абсолютного знания природы реальности, когда наше видение того, как существуют вещи, станет автоматическим. Это знание, однако, развивается поэтапно, хотя и нелинейно. Оно не сразу становится совершенным. Понимая это, мы становимся более терпеливыми и сострадательными к себе, достигая в своем развитии зрелости.

Предположим, что мы ревниво относимся к своему компьютеру. Хотя мы знаем, что наш супруг или супруга в состоянии справиться с ним, мы инстинктивно испытываем недостаток доверия. Когда бы он или она ни пользовались нашим компьютером, мы находимся поблизости и ждем, что случится что-то страшное. Наш ум заставляет это выглядеть так, будто бы близкий нам человек несомненно что-нибудь сломает.

Деконструировав эту видимость и свою реакцию на нее, мы способны тренировать самоконтроль. Мы не стоим над нашим супругом и не кричим, даже если он сделал что-то неправильно. И все же, если что-то случилось, мы по-прежнему злимся. Будучи знакомы с природой реальности, мы перестаем злиться, но, все же, мы нервничаем. Только после значительной практики мы перестаем нервничать из-за мысли, что что-то может пойти не так. До тех пор пока мы полностью не избавились от нашей привычки ревниво относиться к своему компьютеру, мы по-прежнему можем автоматически кричать: "Не прикасайся к нему!", - если наш супруг вдруг подошел к нашему компьютеру и это застало нас врасплох.

Мы проходим через аналогичные этапы, когда работаем над своей реакцией на обвинения нашего супруга или супруги в том, что мы не доверяем ему или ей. Сначала мы не кричим в ответ, хотя по-прежнему чувствуем злость и обиду. Затем мы даже не сердимся, но на энергетическом уровне мы расстроены. Опять же, требуется значительное время для того, чтобы наша энергия перестала расстраиваться, когда наш супруг кричит на нас. Для достижения абсолютного равновесия нам необходимо взять на себя долговременное обязательство.

Упражнение 12: Визуализация переменчивости жизни

Первое упражнение на деконструкцию обманчивых видимостей помогает нам развеять возможно имеющиеся у нас ложные впечатления о ситуациях или о людях как о чем-то постоянном. Нам необходимо деконструировать свое представление о том, что внешность людей, их поступки или наша реакция на них фиксированы. В начале упражнения мы смотрим на фотографию или просто думаем о человеке, с которым у нас близкие ежедневные взаимоотношения, например о нашем родственнике. Мы обращаем внимание на то, что нам кажется, будто возраст этого человека постоянен, а также на то, что из-за этого мы недостаточно чутко обращаемся с ним или с ней. Например, нам может казаться, что наши родители всегда были старыми, а наши дети всегда будут оставаться детьми.

Чтобы деконструировать эту обманчивую видимость, мы пытаемся визуализировать портреты, иллюстрирующие каждый год жизни нашего родственника, от рождения и до смерти. Мы пользуемся воображением, чтобы представить образ человека в будущем. Визуализируя образы в виде стопки, наподобие колоды игральных карт, мы представляем портреты от младенчества до настоящего времени располагающимися по одну сторону от человека, а продолжающиеся до старости и смерти – по другую. Перелистывая изображения, мы стараемся видеть нынешний облик своего родственника как всего лишь очередной портрет из этой серии.

Чтобы разумно относиться к своему родственнику, нам необходимо, несмотря на истинность своего деконструированного видения, сохранять в уме его или ее образ, соответствующий нынешнему этапу жизни этого человека. Поэтому мы пытаемся сосредотачиваться на своем родственнике, поочередно пользуясь двумя "линзами". Через первую мы видим только его или ее безошибочный нынешний облик. Через вторую, мы видим его или ее меняющийся образ, иллюстрирующий всю жизнь нашего родственника. Перейдя несколько раз от ограниченной перспективы к расширенной и обратно, мы пытаемся воспринимать обе перспективы одновременно, подобно тому как мы видим жалюзи и оживленную улицу за ними. При этом мы можем смотреть на фотографию человека и "проецировать" на нее переменчивость жизни или визуализировать оба образа один поверх другого. И наконец, мы позволяем впитаться чувству того, что видимость нашего родственника как прочно существующего в одном возрасте человека не является его или ее окончательной личностью. Обретя некоторый опыт в этой практике, мы можем повторять эту процедуру, расширяя визуализацию за счет добавления образов гипотетических прошлых и будущих жизней, или по крайней мере чувства их существования.

Этот же метод может помочь нам с деконструкцией обманчивого чувства того, что кто-либо обладает постоянной, исключительной личностью, возникшее у нас на основе расстроившего нас случая. Например, если наш родственник в гневе кричит на нас, то зачастую наше к нему или к ней отношение еще несколько дней окрашено исключительно связанными с этим случаем впечатлениями. Мы теряем из виду свой опыт общения с этим человеком вплоть до этого случая. Тем не менее, в этом упражнении мы работаем только с собственной концепцией своего родственника. Мы можем пользоваться фотографией как точкой отсчета, чтобы помочь себе вернуться к упражнению, если наш ум отвлекается. Впрочем, фотография зачастую привязывает нас к запечатленной на ней сцене и блокирует представление о том, как мы относимся к этому человеку сейчас.

Сначала мы сосредотачиваемся на собственной концепции своего родственника, основанной на произошедшем инциденте, и обращаем внимание на то, насколько эта концепция кажется нам фиксированной. Она может принимать форму ментального образа кричащего в гневе человека или неясного впечатления от этого события либо форму уничижительного прозвища для этого человека. В любом случае, мы обычно сопровождаем собственную фиксированную концепцию сильной эмоцией. Затем мы вспоминаем другие ситуации, в которых мы общались с этим человеком и он вел себя иначе. Зачастую наш родственник был любящим, веселым, умным и так далее. Представляя эти сцены также в виде ментальных образов или неясных впечатлений, мы визуализируем их и разнообразие возможных сцен в будущем, в которых этот человек может вести себя иначе, в виде набора слайдов по обе стороны от собственной фиксированной концепции этого человека. Затем мы следуем оставшейся части процедуры так, как описано выше.

Наконец, мы позволяем впитаться пониманию того, что кажущаяся фиксированной видимость нашего родственника как рассерженного человека представляет собой ограниченный и обманчивый образ. С точки зрения жизни в целом важность любой сложной эмоциональной сцены меркнет. Даже если расстраивающее поведение является повторяющимся шаблоном в жизни этого человека, в его или ее жизни также присутствуют и другие модели поведения. Как бы там ни было, нам необходимо должным образом справляться с тем, что происходит сейчас.

Чтобы деконструировать кажущиеся устоявшимися чувства по отношению к расстроившему нас родственнику, мы можем следовать тому же подходу. Для работы с каждым из чувств мы сосредотачиваемся на ментальном образе человека или на неясном впечатлении от него или от нее. Как и прежде, мы можем пользоваться фотографией в качестве точки отсчета. Если наши чувства кажутся нам фиксированными, они могут заставить нас забыть о других эмоциях, которые мы чувствовали к этому человеку на протяжении всей истории наших взаимоотношений. Они также могут заслонить собой тот факт, что в будущем наши чувства к этому человеку могут измениться. То есть нам надо шире смотреть на свои нынешние чувства. Однако, в то же самое время, нам необходимо проявлять уважение к своим чувствам и не подавлять их. Если мы деконструировали, к примеру, чувство раздражения, то оно больше не кажется нам нашим единственным чувством к кому-либо. И все же, нам необходимо работать над этим чувством до тех пор, пока не исчезнут его последние следы.

Мы практикуем вторую фазу упражнения, сидя в кругу мужчин и женщин настолько разных возрастов и культур, насколько это возможно. Глядя по очереди на каждого человека и следуя той же процедуре, мы сначала деконструируем их обманчивую видимость как людей, которые всегда были и будут такими, какие они есть сейчас: в том же возрасте или той же комплекции. Затем, чтобы деконструировать видимости этих людей как обладающих кажущейся постоянной, исключительной личностью, мы отводим взгляд в сторону и работаем с собственным впечатлением о каждом человеке. Чтобы помочь себе поддерживать точку отсчета, мы можем изредка мельком смотреть на человека. Практиковать упражнения на деконструкцию в парах, глядя на партнера, неблагоприятно: необходимость смотреть друг другу в глаза слишком отвлекает.

Сосредотачиваясь на людях, которых мы не знаем, мы пытаемся работать с поверхностным впечатлением, возникающим у нас просто оттого, что мы на них смотрим. Для этого упражнения подходит любое впечатление, позитивное или негативное. В противоположность негативному впечатлению, позитивное впечатление о ком-то, например, как о приятном человеке, у которого нет проблем, может сделать нас бесчувственными к его или ее реальности. Когда такой человек говорит нам о каких-то трудностях в своей жизни, мы зачастую упрощаем их или не воспринимаем их всерьез. Эти трудности не укладываются в созданный нами образ этого человека. Если же мы узнаем о скрытых темных сторонах его или ее поступков, особенно если мы верили в высокую духовную развитость этого человека, мы можем излишне бурно отреагировать и потерять всякую веру.

В этой части упражнения мы представляем вокруг каждого из людей, проходящих с нами тренинг скопление образов других аспектов его или ее личности и вариантов поведения, известных нам или гипотетических. Традиционные буддийские медитации на уравнивание себя с остальными также помогают нам видеть каждого как потенциального друга или врага. Если мы практикуем эти медитации надлежащим образом, то такая практика не ведет к потере веры в людей. Напротив, она ведет к реалистическому отношению и эмоциональной уравновешенности. Мы завершаем эту фазу упражнения такой же деконструкцией любых чувств, кажущихся постоянными, по отношению к каждому человеку в группе, включая чувство равнодушия. Как и прежде, мы при этом смотрим в сторону и лишь изредка бросаем взгляд на человека, чтобы восстановить точку отсчета.

В третьей фазе упражнения мы следуем этой же процедуре. Тем не менее, мы пропускаем практику с зеркалом по той же причине, по которой мы не практикуем вторую часть с партнером. Сначала мы сосредотачиваемся на своем собственном нынешнем представлении о себе. Чтобы деконструировать эту обманчивую видимость, которая кажется нам нашей постоянной, исключительной идентичностью, мы пытаемся видеть ее в контексте других аспектов своей личности и своего поведения, как в своем прошлом, так и в своем гипотетическом будущем. Затем мы повторяем эту процедуру, чтобы деконструировать любые кажущиеся нам фиксированными эмоции, которые мы, возможно, чувствуем к таким себе, какими мы являемся сейчас.

После этого, чтобы деконструировать отождествление себя со своей нынешней физической внешностью или с тем, как мы выглядели в прошлом, мы следуем той же процедуре, работая при этом с серией своих фотографий, относящихся к нашему прошлому и настоящему. Мы добавляем к ним предполагаемые образы того, как мы можем выглядеть в будущем. Наконец, пользуясь фотографиями исключительно как точкой отсчета, мы деконструируем любые фиксированные концепции и чувства, которые могут быть у нас в отношении самих себя, особенно в отношении себя, какими мы были в сложные периоды своей жизни. Поскольку такие концепции и чувства основаны на выборочной памяти, нам необходимо видеть себя в прошлом, принимая во внимание более широкий диапазон воспоминаний.

Упражнение 13: Разбор переживаний на составляющие и причины

Первая фаза начинается с того, что мы думаем о человеке, которого мы очень хорошо знаем и который недавно нас расстроил, например о родственнике из предыдущего упражнения, кричавшем на нас в гневе. Мы представляем в уме, как этот человек кричит на нас. Если мы хотим воспользоваться фотографией родственника в качестве исходной точки, чтобы помочь себе визуализировать, лучше выбрать такую фотографию, на которой этот человек запечатлен с нейтральным выражением лица. Думая о своем кричащем родственнике, мы обращаем внимание на то, насколько прочно он или она кажется нам расстраивающим человеком. Нам кажется, что наш родственник обладает прочной личностью расстраивающего человека в качестве неотъемлемой особенности его или ее сущности, возникшей независимо от чего бы то ни было.

Чтобы деконструировать эту обманчивую видимость, нам необходимо сместить центр своего внимания. Мы пытаемся видеть этого человека и этот случай как обусловленно возникшие явления. Если мы чувствительны к факторам, внесшим вклад в существование нашего родственника и этого случая, то мы обнаруживаем, что можно понять этого человека и его поведение. Следовательно, и этот человек, и случай кажутся нам менее устрашающими и менее расстраивающими. Благодаря этому мы обращаемся со своим родственником и со своими чувствами более уравновешенно.

Сначала мы пытаемся представить кажущийся прочным образ своего родственника как набор атомов. Затем, после того как мы несколько раз чередовали обычное видение его или ее тела с визуализацией его или ее тела как набора атомов, мы пытаемся воспринимать обе эти перспективы одновременно, как мы это делали в предыдущем упражнении. В конце концов, наш родственник – это не только множество атомов, но и человек.

Затем мы анализируем расстроившее нас поведение своего родственника, чтобы понять, какие факторы стали причиной инцидента. Мы принимаем во внимание его или ее прошлые поступки и переживания с раннего детства, близких людей, с которыми общался наш родственник, а также повлиявшие на него или на нее социальные, экономические и исторические факторы. Например, то, как с ним или с ней обращались родители или одноклассники во время войны. Нам не надо проводить исчерпывающее исследование, нашему знанию этих факторов не обязательно быть точным. Вполне достаточно нескольких примеров и общего впечатления об остальных событиях или примерного их понимания.

Проведя краткое исследование, мы пытаемся представить, что кажущийся прочным образ нашего рассерженного родственника становится изношенным, как старый носок, и затем распадается на набор причинных факторов. Наше восприятие этих факторов может принимать форму ментального изображения некоторых из них и неясного впечатления об остальных, либо это может быть лишь ощущение существования таких факторов. И снова мы пытаемся чередовать, а затем комбинировать ментальный образ свого кричащего родственника, как безошибочное представление о произошедшем, с образом набора причинных факторов, повлекших за собой этот инцидент, либо просто с ощущением существования этих факторов.

Следующая "линза", предназначенная для более детальной деконструкции кажущегося прочным впечатления, представляет взгляд с точки зрения прошлых поколений. Теперь, следуя той же процедуре, мы принимаем во внимание то, что родители нашего родственника так обращались с ним или с ней, поскольку на них самих, в свою очередь, повлияли их родители, семья и знакомые, время, в которое они жили, и прочее. То же верно и в отношении любого другого человека, с которым сталкивался наш родственник на протяжении своей жизни, а так же в отношении любого человека в каждом поколении. Однако если мы затрачиваем слишком много усилий на исследование деталей, это отвлекает нас от упражнения. Поэтому мы ограничиваем свое иcследование тем, что мы знаем о родословной своего родственика и пытаемся просто почувствовать остальное. Важно понимать и учитывать то, что поведение нашего родственника возникло зависимо от этих факторов.

Обретя некоторый опыт в этой практике, мы расширяем деконструкцию за счет того, что принимаем во внимание прошлые жизни своего родственника и всех людей, составляющих нынешнее и прошлые поколения. Кроме того, мы пытаемся учитывать кармические факторы, повлиявшие на каждого из этих людей.

Чтобы начать объединять свое понимание многих факторов, взаимозависимость которых повлекла за собой то, что наш родственник рассердился, мы несколько раз пробуем рассмотреть этого человека с разных точек зрения. При этом мы сосредотачиваемся на своем родственнике и одновременно чередуем ключевую фразу "лишь то, что сделал этот человек" с каждой из следующих фраз:

• "атомы",

• "прошлые причины",

• "прошлые поколения" и

• "прошлые жизни".

В заключение мы пытаемся видеть этого человека с нескольких точек зрения одновременно, увеличивая их количество, чередуя фразу "лишь то, что сделал этот человек" с двумя, затем с тремя и наконец со всеми четырьмя фразами. В начале практики мы можем пользоваться только чувством для каждого из этих четырех факторов, пытаясь осознавать их одновременно как взаимозависимую систему. Либо мы можем использовать какой-либо ментальный образ в качестве иллюстрации всех этих факторов. Например, мы можем визуализировать, что тело этого человека стало старым, подобно изношенному носку.

Чтобы ослабить напряженность расстроившего нас случая или своих воспоминаний о нем, нам необходимо работать не только с расстраивающим нас образом другого человека, вовлеченного в инцидент, но и с собственной обманчивой видимостью себя и своих расстроенных чувств. Нам необходимо применять тот же метод для деконструкции отождествления себя со своей эмоцией и с появляющимся в результате ощущением того, что мы являемся кем-то, кто по своей природе расстраивается, когда другой человек на него кричит. Если мы восприимчивы к мириадам факторов, взаимозависимость которых повлекла за собой то, что мы расстроились, мы будем ощущать эту эмоцию менее прочной. Поскольку в этом случае мы не держимся за эту эмоцию или за отождествление себя с ней, наше чувство расстройства быстро проходит.

Сначала мы пытаемся почувствовать, как ощущение кажущейся прочности становится легче, представляя, что оно рассыпается на атомы. Затем, принимая во внимание свое воспитание, прошлое поведение и взаимоотношения с другими людьми, мы пытаемся сосредоточиться на различных причинах, повлекших за собой переживание расстраивающего нас случая и нашу беспокоящую эмоциональную реакцию на него. Хотя анализ возможных причин делает это видение более осмысленным, нам не следует тратить слишком много времени на детали. Мы можем работать над ними отдельно. В этом упражнении мы пытаемся воскресить в памяти сцены, представляющие лишь некоторые причинные факторы и затем работать в первую очередь с ощущением системы причин.

Затем мы пытаемся добавить способствовавшие этому случаю факторы из прошлых поколений и наконец – кармические факторы из прошлых жизней. Важно чередовать каждый образ с признанием и чувством того, что мы расстроились, когда на нас кричал родственник, – объективным описанием того, что произошло. Это помогает нам не терять из виду условное существование себя и своей эмоции. И наконец мы пытаемся совместить эти образы, пользуясь, как и раньше, пятью ключевыми фразами.

Во время второй фазы упражнения мы сидим в кругу других участников группы и пытаемся применять по отношению к ним то же самое, разбирающее на составляющие и причины видение. Мы ненадолго задерживаем взгляд на каждом человеке, затем смотрим в сторону и работаем со своим впечатлением об этом человеке, лишь изредка мельком бросая на него или на нее взгляд – только чтобы поддерживать точку отсчета. Мы пытаемся переосмыслить обманчивую видимость каждого человека как обладающего кажущейся неотъемлемой, прочной личностью, которая ни от чего не зависит. В случае незнакомых или едва знакомых нам людей, мы пытаемся, как и раньше, работать с поверхностным впечатлением, возникшем у нас лишь оттого, что мы посмотрели на них. Даже если мы не имеем понятия об их прошлом или их семье, мы пытаемся работать с абстрактным чувством. В конце концов, у каждого есть прошлое и семья. Со знакомыми нам людьми мы можем работать более детально. Затем мы повторяем процедуру, чтобы деконструировать обманчивое чувство того, что мы являемся человеком, который по своей неотъемлемой природе всегда переживает определенную эмоциональную реакцию в отношении каждого человека, включая такое чувство как равнодушие.

В третьей фазе упражнения мы снова сосредотачиваемся на себе. Пропуская практику с зеркалом, мы повторяем процедуру, как описано выше. Сначала мы пользуемся этой процедурой, чтобы деконструировать обманчивую видимость своего нынешнего представления о себе, которое кажется нам нашей врожденной, прочной личностью, не зависящей ни от чего. После этого мы применяем ту же процедуру для деконструкции обманчивого чувства того, что мы являемся человеком, который по своей неотъемлемой природе обладает определенным представлением о себе и испытывает чувства, соответствующие этому предвзятому отношению.

Затем мы размещаем перед собой серию своих фотографий. Пользуясь ими лишь как точкой отсчета, мы повторяем ту же процедуру, чтобы деконструировать обманчивую видимость образов самих себя, которая у нас есть в отношении нашего прошлого и которая, как нам кажется, составляла нашу неотъемлемую личность в прошлом. Наконец, мы подобным же образом деконструируем обманчивое чувство того, что мы являемся человеком, который по своей неотъемлемой природе определенным образом относится к тому себе, каким он был в прошлом.

Упражнение 14: Восприятие переживаний как волн в океане

Первая фаза этого упражнения начинается с того, что мы думаем о близком человеке, расстроившем нас недавно своими словами. Давайте продолжим работать с примером родственника, который кричал на нас в гневе. Предположим, что в ответ мы чувствовали: "Как вы смеете говорить это мне?". Даже если мы не отреагировали именно так, мы представляем, что чувствуем это сейчас. Мы обращаем внимание на свое представление о себе, стоящих с одной стороны в качестве жертвы или судьи, и о нашем родственнике, стоящем с другой стороны в качестве преступника.

Анализируя этот случай, мы пытаемся понять, что в первый момент своего опыта мы лишь слышали звук произносимых нашим родственником слов. Затем мы спроецировали двойственную видимость жертвы и тирана на этот опыт. Веря в истинность этой видимости, мы могли излишне бурно отреагировать с беспокоящими эмоциями. Либо мы могли подавить свои чувства и ничего не сказать.

Чтобы деконструировать эту двойственную видимость, мы вспоминаем простое переживание момента, когда возникает звук и мы его слышим, и пытаемся представить, что это переживание подобно волне в океане нашей деятельности ясного света. Не визуализируя образ волны в виде объекта, который мы наблюдаем под собой или перед собой в середине океана, мы пытаемся переживать лишь ментальное чувство волны, идущей из нашего сердца. По мере развития переживания волна поднимается, сначала наполняясь двойственным чувством, а затем беспокоящей эмоцией.

Расширяя свое видение, мы стараемся испытывать недвойственное чувство океана в целом, от дна до поверхности. Это не означает прочного отождествления себя ни с океаном, ни с прочной сущностью, отдельной от океана, находящейся в воде или вне ее. Мы просто пытаемся чувствовать себя большим и глубоким океаном с волнами на поверхности. Мы вспоминаем, что, независимо от того насколько большой и страшной может казаться волна, это всего лишь вода. Она никогда не тревожит глубин океана.

Теперь, не ощущая себя прочной сущностью, носимой волнами, мы пытаемся чувствовать, что волна естественным образом оседает. По мере того как она уменьшается, беспокоящая эмоция, а затем и двойственное чувство успокаиваются. Мы возвращаемся к простому переживанию момента, когда мы лишь слышали слова. В конце концов это движение ума также затихает. Мы чувствуем себя как спокойное, но полное жизни, море.

При этом мы не отрицаем ни случившееся, ни свой первоначальный опыт, ни свой нынешний опыт воспоминания о нем. Мы не уподобляемся подводной лодке и не пытаемся спрятаться от шторма, погружаясь в свой ум ясного света. Кроме того, мы пытаемся прекратить разделение любого из таких переживаний на две противостоящие силы и преувеличивать их до сущностей, которые кажутся прочными и неизменными. Перестав расстраиваться, мы можем лучше ориентироваться в ситуации, реагируя на нее спокойно и чутко.

Предположим, что в порыве раздражения мы нагрубили своему родственнику в ответ. Возможно, сожалея о сказанном, мы затем чувствовали себя виноватыми. Когда мы чувствуем вину, наш ум создает двойственную видимость кажущегося прочным глупого "я" и кажущихся прочными глупых слов, сказанных нами. Это происходит из-за разделения нашей деятельности ясного света на две половины: создающей слова и воспринимающей их звук. Мы пытаемся деконструировать двойственный опыт чувства вины, применяя то же подход, что и раньше.

Затем мы применяем этот же метод к переживанию момента, когда мы слышим приятные слова от нашего родственника. Двойственные переживания не ограничиваются лишь неприятными событиями. Когда мы слышим, как кто-то говорит, к примеру: "Я тебя люблю", – мы также можем разделить свое переживание на две половины. С одной стороны находится кажущееся прочным "я", которое, возможно, чувствует, что не достойно быть любимым. С другой стороны расположены кажущиеся прочными слова, которые тревожат нас, потому что сказавший их человек, возможно, не имел это ввиду. Либо мы можем чувствовать себя прочно любимыми, а другого – прочно любящим нас человеком. Следовательно, мы проецируем на этого человека нереальные надежды и ожидания и блуждаем в своих фантазиях, что неминуемо ведет к разочарованию. Мы деконструируем этот случай и свое воспоминание о нем, пытаясь представить, что и случай, и наши воспоминания подобны волнам в океане ума.

Иногда могут неожиданно возникнуть сильные чувства или эмоции. При этом они могут иметь отношение к ситуации или людям вокруг нас, а могут и не иметь. Например, такое часто происходит после переживания потери или в период полового созревания, менструации, беременности или менопаузы. Применение образа волн в океане может помочь нам преодолеть любое двойственное чувство отчужденности или смятения, которое может сопровождать подобный опыт. В зависимости от вовлеченных в ситуацию энергий волна эмоции может быть большой или маленькой, она может задержаться надолго или быстро пройти. Как бы там ни было, эта волна представляет собой всего лишь зыбь в океане ума ясного света.

На последнем шаге первой фазы упражнения мы вспоминаем опыт внезапно возникшей тревожащей эмоции. Если наше воспоминание заставляет нас чувствовать что-либо подобное сейчас, мы применяем метод волны, как описано выше. При этом важно помнить, что мы не пытаемся уничтожить все эмоции. К примеру, чувствовать горе от потери любимого человека – это здоровая составляющая естественного процесса исцеления. Тем не менее, смятение никогда не бывает полезным. Если сейчас мы не в состоянии что-либо чувствовать, мы можем применять этот метод к любой тревоге или чувству опустошенности, которые мы можем переживать двойственно, когда ничего не чувствуем.

Устранение нервной озабоченности собой, когда мы находимся с другими людьми

Мы практикуем следующую фазу упражнения, сначала сидя в кругу других участников группы и затем в парах, глядя на партнера. При этом мы работаем с собственным опытом видения другого человека двойственно, а именно с кажущимся прочным, находящимся здесь "мной" и кажущимся прочным, находящимся там "тобой". Беспокоящие эмоции, такие как враждебность или страстное желание, могут как сопровождать, так и не сопровождать наш опыт. Тем не менее, убедительным признаком двойственного чувства является нервная озабоченность собой. Мы можем бояться, что не понравимся человеку. Зачастую это происходит при встрече с незнакомыми людьми. Будучи гиперчувствительными, мы можем волноваться даже из-за того, как выглядит наша прическа. Кроме того, мы можем быть неуверенными в себе и не знать, как нам следует себя вести или что нам следует говорить. Эмоциональные блокировки и страх могут даже заставить нас воспринимать другого человека как неодушевленный предмет, не обладающий чувствами. В этом случае мы реагируем бесчувственно. Например, во время неожиданной встречи мы можем быть поглощены мыслями о том, как поскорее уйти.

Чтобы деконструировать двойственные чувства нервной озабоченности собой, возникающие, когда мы смотрим на людей вокруг себя или на партнера, мы, как и прежде, применяем аналогию волны. Наше тревожащее переживание возникло из-за чувства противоречия между существом, прочно кажущимся нервным, и существом, прочно кажущимся нервирующим, смотрящими друг на друга через барьер. Чтобы успокоиться, мы пытаемся относиться к своему переживанию неудобства как к волне умственной деятельности. По мере того как она оседает, остается лишь переживание видения зрительного образа человека. Мы пытаемся воспринимать этот процесс успокоения с точки зрения океана в целом, от глубин до поверхности.

Переживая опыт встречи с другим человеком без суждений и без озабоченности собой, мы по-прежнему можем поддерживать отношения с ним или с ней. Недвойственность не означает, что вы – это я, а я – это вы. В предыдущем упражнении на деконструкцию мы пытались сохранять в уме как условную, так и глубинную видимость человека, пользуясь при этом образом одновременного видения жалюзи и пейзажа за окном. Однако тогда мы в первую очередь работали с чувством, а не с образом. Здесь мы также пытаемся держать в уме две вещи. Наблюдая условную видимость того, что перед нами человек, мы одновременно пытаемся чувствовать, что не существует прочных барьеров между нами. Деконструкция убирает нервную озабоченность собой, но не устраняет позитивных чувств.

Становимся более непринужденными с собой

Во время последней фазы этого упражнения мы сосредотачиваемся на самих себе, сначала глядя в зеркало, а затем отложив его в сторону. Мы пытаемся деконструировать любые возможно имеющиеся у нас чувства неприятия по отношению к себе. Такие чувства возникают из-за двойственного впечатления о том, что выглядит как два "я": "я", которому неуютно со "мной". Беспокоящее чувство обычно сопровождается озабоченностью собой, суждениями и общей нервозностью. Мы можем интеллектуально отвергать два "я" как нечто абсурдное, но чтобы стать более непринужденными с самими собой, нам необходимо деконструировать свои чувства.

Чтобы деконструировать свою нервозность, мы пытаемся видеть собственное обманчивое чувство как волну в море и позволяем ей осесть. После этого остается спокойное необъятное переживание сосредоточенности на себе с сердечным пониманием. Другими словами, мы обнаруживаем, что нервная озабоченность собой является лишь вводящим в заблуждение искажением заботливости о себе и самоосознавания. Освобождение от озабоченности собой не устраняет теплых чувств заботы о своем благополучии, но позволяет этим чувствам работать без помех.

Наконец, мы сосредотачиваемся на своих старых фотографиях и наблюдаем за любыми беспокоящими чувствами осуждения, вызванными просмотром этих фотографий. Неловкость за себя в прошлом также возникает из двойственной видимости. Мы пытаемся деконструировать это чувство, сосредоточившись еще раз на океане, от его дна и до поверхности. Осознавая, что наша обманчивая видимость состоит всего лишь из воды, мы не оказываемся захваченными ею. Мы пытаемся дать ей естественным образом утихнуть, подобно волне. Это позволяет нам помириться со своим прошлым.

Упражнение 15: Объединение сострадания с деконструкцией

Мы начинаем первую фазу упражнения с того, что думаем о человеке, который недавно нас расстроил, например о родственнике из последних трех упражнений. Сначала мы визуализируем то, как наш родственник поступает расстраивающим нас образом. Затем мы пытаемся представить его или ее внешность меняющейся от младенчества до старости, как в двенадцатом упражнении. Мы убеждаемся, что учитываем прошлые и будущие жизни хотя бы в форме ощущения их существования. Затем, пытаясь представить коллаж из того, как наш родственник поступает разными другими способами, мы возвращаемся к его или ее изображению как человека, поступающего расстраивающим нас образом.

Мы думаем о том, как печально, что наш родственник не понимает непостоянства. Наш родственник верит в обманчивую видимость, создаваемую его или ее умом в каждой ситуации, как в постоянную. Следовательно, он или она невероятно страдает, полагая, что сложные ситуации в его или ее жизни останутся такими навсегда. Помня о непостоянстве и сосредотачиваясь на ментальном образе или на фотографии своего родственника, мы пытаемся вызвать в себе чувство сострадания. Мы искренне желаем ему или ей быть свободным от страдания и от причин страдания. Чем свободнее мы будем от фиксированных впечатлений о своем родственнике, тем более глубоким станет наше чувство сострадания.

Отложив фотографию, если мы ей пользовались, мы еще раз сосредотачиваемся лишь на ментальном образе своего родственника, поведение которого нас расстраивает. Как и в тринадцатом упражнении, мы пытаемся последовательно рассматривать этого человека с точки зрения атомов, причин его или ее поступка из этой жизни, из прошлых поколений и прошлых жизней, а затем его или ее нынешнюю видимость как поступающего расстраивающим образом человека. Затем мы дополняем эти образы ощущением распространения последствий его или ее поступка на будущее. Мы пытаемся видеть последствия на трех прогрессирующих уровнях: воздействие на остаток этой жизни нашего родственника, последствия для будущих поколений и влияние на его или ее будущие жизни и на будущие жизни всех, кто участвовал в этом инциденте. Сосредотачившись поочередно на каждом из этих уровней, представляя каждый из них в виде комбинации образов или чувствуя существование этого уровня, мы возвращаемся к нынешней видимости своего родственника.

Наш родственник не подозревает о том, что природой его или ее поступков является обусловленное возникновение и понятия не имеет о грядущих последствиях своих поступков. Осознавая это, мы пытаемся почувствовать сострадание. Затем мы направляем это чувство на своего родственника, пользуясь ментальным образом или фотографией.

Наконец, отложив фотографию, мы вспоминаем переживание того момента, когда возник звук произносимых нашим родственником слов и мы его услышали. Мы пытаемся представить этот опыт как океанскую волну нашей деятельности ясного света. По мере того как поднимается волна переживания, она сначала наполнена двойственным чувством кажущегося прочным "меня" в качестве жертвы и кажущегося прочным "тебя" в качестве тирана, а затем чувством эмоционального расстройства. Воображая оседающую волну, мы пытаемся представить, как сначала беспокоящая эмоция, затем чувство двойственности и наконец момент, когда звук возникает и мы его слышим, оседают обратно, в океан нашего ума.

Возвращаясь к ментальному изображению своего родственника, поступки которого нас расстраивают, мы размышляем о том, что он или она не понимает этого. Наш родственник все еще затянут в повторяющееся проецирование и веру в двойственные видимости. Следовательно, он или она очень страдает и будет продолжать испытывать страдание. Стараясь вызвать чувство сострадания, чтобы наш родственник был свободен от этого страдания и этой причины страдания, мы направляем это чувство на него или нее, сосредотачиваясь при этом на ментальном образе своего родственника или на фотографии.

Во время второй фазы этого упражнения мы повторяем процедуру, сидя в кругу остальных участников группы. Мы сосредотачиваемся поочередно на каждом человеке и выполняем три упражнения по деконструкции. Если мы никогда не сталкивались с расстраивающим поведением человека, на котором мы сосредотачиваемся, мы можем работать с воображаемым случаем, когда он или она поступает подобным образом. Мы ненадолго задерживаем взгляд на каждом человеке, чтобы установить точку отсчета. Затем мы смотрим в сторону, представляя коллаж, изображающий переменчивость его или ее жизни и прочее. Потом мы опять смотрим на человека, направляя на него или на нее сострадание. Хотя другие участники нашей группы выполняют то же самое упражнение, мы представляем, что это не так.

В третьей фазе упражнения мы сосредотачиваемся на самих себе, сначала пользуясь зеркалом, а затем без него. Мы следуем той же процедуре, которую мы выполняли сидя в кругу остальных участников группы, но вспоминаем случай, когда мы сами поступали разрушительно. Наконец, мы повторяем эту практику, работая с серией своих старых фотографий. Вызывая в себе сострадание, мы думаем, что было бы хорошо, если бы у нас в то время было это понимание.