Развитие сбалансированной чувствительности: практические буддийские упражнения для повседневной жизни (дополненное второе издание)

Описание проблемы

Из-за глубоко укоренившейся привычки заблуждаться относительно реальности, наша умственная деятельность инстинктивно и непрерывно создает не только двойственные видимости, но также и «тройственные». Согласно учению мадхьямаки (Срединного пути), она производит обманчивую видимость кажущихся прочными деятеля, объекта и действия – «трех кругов» каждого явления. Затем умственная деятельность проецирует эту видимость на каждый момент нашего естественного недвойственного познания вещей такими, какими они являются на самом деле. Из-за заблуждения, автоматически сопровождающего эту умственную деятельность, мы верим в обманчивую видимость. При этом, поскольку обособленное «я», которое мы создаем и с которым отождествляем себя как с деятелем – полная фантазия, мы естественным образом чувствуем неуверенность в его якобы прочном существовании.

Надеясь обрести чувство собственной реальности и безопасности, мы стремимся доказать существование этого воображаемого «я» в нашем уме. Или же мы чувствуем потребность утратить это «я» и обрести безопасность, став «несуществующими». Зачастую мы направляем тщетные усилия на сами действия. Литература по Калачакре объясняет, как это происходит: при этом мы пользуемся именно различными аспектами естественной деятельности ума ясного света.

В абхидхарме (особых темах знания) анализ отравляющих состояний ума говорит о том, что мы пытаемся обрести безопасность тремя способами. Во-первых, мы надеемся, что наши действия, которые мы преувеличиваем до прочных сущностей, обеспечат нам безопасность и сделают нас более реальными. Во-вторых, мы боимся и желаем избежать некоторых действий. Нам кажется, что они угрожают нашему якобы прочному «я». В-третьих, мы надеемся забыться в тех или иных действиях. В каждом из трех случаев наше состояние ума и следующее за ним поведение делают нас одновременно бесчувственными и гиперчувствительными к другим и к себе.

Семь естественных умственных функций, за которые мы цепляемся ради безопасности

Согласно учению Калачакры, умственная деятельность ясного света естественным образом ведет к четырем волнам познания (переживания, опыта): физическому выражению, тонким формам выражения, покою (спокойному, расслабленному состоянию без умственного диалога) и выражению наслаждения. Каждая из этих волн состоит из чувственного или умственного осознавания, сердечной заботливости и энергии. Это трио соответствует трем невидимым факторам, которые создают познание: умственной деятельности, «творческим каплям» (бинду, tigley) и «ветрам» (прана, lung). Капли и ветры представляют собой характеристики нашей энергетической системы и обладают различной степенью тонкости. Умственная деятельность подобна художнику, рисующему познание, творческие капли подобны палитре красок, а ветры подобны кисти. Точно так же, видение, слышание, размышление и прочее создают образы, которые мы воспринимаем. Различные уровни сердечной заботливости окрашивают познание этих образов, используя нашу энергию в качестве кисти.

Когда в нашей жизни преобладают заблуждение и его инстинкты, волны деятельности ясного света проходят через ту или иную из четырех тонких творческих капель. Эти тонкие капли напоминают шлюзы в четыре сферы обычного познания – физическую деятельность и бодрствование, вербальную деятельность и сновидения, покой и сон без сновидений, а также переживание пиковых моментов наслаждения. «Кармические ветры» поднимают волны деятельности ясного света на творческих каплях, создавая вводящие в заблуждение тройственные видимости переживаний. Заблуждение может касаться чувственного или умственного осознавания, сердечной заботливости или энергии, задействованных в любом познании. Затем вера в эти вводящие в заблуждение видимости вызывает беспокоящие эмоции и проблемы.

Несмешанные с заблуждением или с его инстинктами, естественные волны деятельности ясного света попросту сливаются с тончайшей творческой каплей и тончайшим ветром. Работая совместно, они дают начало непосредственно четырем просветляющим системам будды. Эти просветляющие системы также содержат волны физического выражения, вербального выражения, покоя и радостного наслаждения. Кроме того, они содержат осознавание, любящую заботливость и энергию. Но в состоянии будды система этих семи аспектов деятельности ясного света приносит только лишь благо.

Сочетание четырех волн и трех аспектов деятельности ясного света создает либо вводящие в заблуждение переживания, либо просветляющие системы. Это указывает на то, что сбалансированная чувствительность возникает благодаря очищению нашей врожденной системы семи аспектов познания от заблуждения. Эти семь аспектов: (1) физическая деятельность, (2) вербальное выражение, (3) чувственное и умственное познание, (4) сердечная заботливость, (5) энергия, (6) отдых и (7) наслаждение. Поэтому давайте сосредоточимся на выявлении и устранении тройственных видимостей именно из этих семи аспектов познания.

Лингвистическая схема как инструмент выявления возможных форм этих проблем

Учение Калачакры также описывает внешние, внутренние и духовные, или альтернативные, миры с точки зрения соответствия их структур. Важным аспектом нашего внутреннего мира является структура языка. В текстах Калачакры эта структура представлена с точки зрения грамматики санскрита. Такой подход предлагает мощный инструмент для анализа и устранения проблем, связанных с естественными функциями ума.

Глаголы в санскрите образуют действительную и страдательную, простую и каузативную, изъявительную и сослагательную, а также прошлую, настоящую и будущую формы. Кроме того, они бывают утвердительными и отрицательными. Например: мы разговариваем с другим человеком, другой человек разговаривает с нами, мы вынуждаем другого человека разговаривать с нами, мы поговорили бы с кем-нибудь, мы разговаривали с другим человеком, поговорим с ним или не разговариваем ни с кем. Поскольку каждый из семи естественных аспектов умственной деятельности обозначается отглагольным существительным, каждый аспект может принимать некоторые или все эти глагольные формы. Проблемы с чувствительностью возникают из-за того, что мы цепляемся, боимся или пытаемся забыться в любом из них.

Упражнение 19: выявление синдромов цепляния за естественные функции ума ради безопасности

Чтобы обнаружить эти беспокоящие синдромы давайте исследуем некоторые общие примеры для каждого из них. Как и в первом упражнении, нам необходимо выявлять проблемы, которые имеют отношение к нам лично. Создав спокойное и заботливое умственное пространство, мы сначала пытаемся вспомнить случаи, когда мы сами или другие люди вели себя подобным образом. Затем нам необходимо размышлять, как такое поведение может возникать из-за цепляния за одну из естественных функций ума потому, что мы хотим обезопасить себя, или потому, что мы боимся угрозы с ее стороны. Размышляя о том, как это заблуждение вызывает бесчувственность или гиперчувствительность к самим себе или к окружающим, мы пытаемся распознать и принять к сведению проблемы, которые могут из-за этого возникнуть. Понимание психологического механизма, лежащего в основе наших проблем с чувствительностью открывает дверь к избавлению от них.

Приводя примеры проблем, соответствующих каждому из семи аспектов умственной деятельности, мы будем ограничиваться четырьмя категориями. Эти четыре категории следуют из других правил грамматики санскрита, согласно которым мы можем быть либо деятелем, либо объектом различных форм действий, происходящих из каждого аспекта. Проблемы касаются случаев, когда мы (1) совершаем действие, (2) являемся объектом чужого действия, (3) боимся или чувствуем неловкость совершать действие и (4) боимся или чувствуем неловкость, являясь объектом действия других. Помня лингвистическую схему вариантов, мы можем различать разные подкатегории в своем поведении и в поведении других.

Для практики на семинаре ведущий группы может выбрать по одному примеру для каждого из четырех синдромов, связанных с семью естественными функциями ума, либо лишь один пример для каждой функции. Практикуя дома, мы можем делать то же самое или работать только со своими синдромами. Для более продвинутой практики или если мы хотим быть скрупулезными, мы можем пройти по всем примерам каждого синдрома.

Цепляние за физическую деятельность и боязнь физической деятельности

(1) Умственная деятельность естественным образом ведет к физическим действиям. Однако мы можем надеяться обрести безопасность, став прочным деятелем, производящим эти действия. Например, веря в то, что наша производительность доказывает наше существование, мы можем стать «трудоголиком», неспособным справиться с потерей работы. Или же мы можем пытаться погрузиться в работу, чтобы не думать о своих личных проблемах. Это делает нас совершенно бесчувственными к самим себе.

Из-за тревожной неуверенности мы можем испытывать необходимость постоянно что-нибудь делать. Желая чувствовать себя нужными, мы не даем другим делать ничего самостоятельно, например приводить в порядок свой рабочий стол. Между тем, если мы выполняем работу за других ради обретения чувства собственной ценности, мы всего лишь бесчувственно эксплуатируем их. Это особенно верно, если другие не хотят нашей помощи. Более того, погружаясь с головой в оказание помощи другим, мы зачастую пользуемся этим как способом не заниматься своими проблемами.

Временами мы можем пытаться доказать свое существование, производя действия. Например, нам может быть сложно пройти мимо электронного устройства, не нажав на нем кнопки, даже если мы понятия не имеем, как им пользоваться. Если кто-нибудь просит нас оставить устройство в покое, пока мы его не сломали, мы воспринимаем эту просьбу как угрозу нашей компетентности и ценности нашей личности. Мы излишне бурно реагируем, чувствуя враждебность.

При каузативной форме этого синдрома мы цепляемся за указывание другим, что делать. Это классическое «упоение властью». Чтобы доказать свое существование, мы командуем окружающими людьми. При этом мы бесчувственны к тому, что никому не нравится получать приказы. Сослагательные формы включают чувство, что если бы только мы смогли найти идеальную работу, мы бы справились с жизнью. Нам также может казаться, что мы бы чувствовали себя в безопасности, если бы только могли управлять всем в своей жизни. Погруженные в такие мечты, мы теряем связь с реальностью.

Если мы сосредоточены на прошлом или на будущем, мы можем надеяться обрести безопасность, почивая на лаврах собственных достижений или утверждая собственную ценность за счет планирования бесчисленных проектов. Такого рода идеи зачастую делают нас бесчувственными к настоящему моменту. Если к этому синдрому добавляется сослагательный элемент, мы можем чувствовать, что были бы сейчас в безопасности, если бы только совершили что-то раньше в своей жизни. Отрицательная форма того же синдрома – когда мы полагаем, что были бы сейчас в безопасности, если бы только не совершили тех или иных ошибок в молодости. При этом мы излишне бурно реагируем, чувствуя к себе жалость.

Кроме того, формы этого синдрома могут сочетаться с цеплянием за другие естественные функции нашего ума. Например, ради безопасности мы можем цепляться за наблюдение за действиями других. Мы можем поселиться в шумном городе, надеясь почувствовать себя более живыми или утратить себя, став безликими. Точно так же, мы можем испытывать необходимость каждый день посещать торговый центр, чтобы смотреть на людей. Будучи бесчувственными к предпочтениям членов своей семьи, мы можем настаивать на том, чтобы они шли с нами.

Наконец, мы можем компульсивно менять вид деятельности, переходя от одной к другой, боясь что-нибудь пропустить. При каузативной форме этого синдрома мы можем считать, что наши дети также не должны ничего пропустить. Из-за этого как личность или как часть общества мы навязываем своим детям изнурительное расписание спортивных секций и занятий после школы. И жизни наших детей становятся такими же стремительными и наполненными, как у работающих в очень напряженных условиях взрослых. Даже компьютерные игры, в которые играют наши дети, сверхактивны.

(2) Цепляние за то, чтобы быть объектом действий других людей также может принимать несколько форм. Надеясь обрести чувство собственной ценности благодаря потреблению услуг, предоставляемых другими, или надеясь утратить себя, не занимаясь домашним хозяйством, мы можем навязчиво стремиться обедать в ресторанах. Мы бесчувственны к супругу, и этот человек может подумать, что нам не нравится, как он или она готовит.

При каузативной форме этого синдрома мы неуверены в себе и постоянно спрашиваем у других, что нам делать. Если человек советует пользоваться своими собственными суждениями, мы становимся еще более неуверенными и нервными. Сослагательные формы этого синдрома включают чувство, что мы бы лучше справлялись с жизнью, если бы нашли супруга, который бы все за нас делал. Подобные рассуждения делают нас бесчувственными к истинной любви.

(3) Боязнь совершать физические действия, подпитанная заниженной самооценкой и недостатком уверенности в себе, может сделать нас «технофобами». Мы можем чувствовать себя некомпетентными в использовании новинок электронного оборудования. Мы убеждены в своей безнадежной неуклюжести и можем чувствовать неуверенность, даже когда меняем лампочку. Сталкиваясь с подобными задачами, мы излишне бурно реагируем, чувствуя беспокойство.

(4) Нам также может быть неловко быть объектом действий других. Например, если машину ведет другой человек, мы не чувствуем себя безопасно, поскольку хотим постоянно управлять происходящим. Если кто-нибудь помогает нам или платит за нас в ресторане, нам может казаться, что нас лишают чувства собственного достоинства. Каузативные формы – неспособность справиться с тем, что другие указывают нам, что делать, или даже просят о чем-либо, поскольку мы воспринимаем это как угрозу своей независимости.

Цепляние за вербальное выражение и боязнь вербального выражения

(1) Умственная деятельность естественным образом создает волны слов, чтобы себя выразить. При этом, считая свой ум прочным «я», мы можем цепляться за это естественное явление, надеясь, что оно доказывает наше существование. Например, мы можем быть компульсивно разговорчивы. Из-за неспособности молчать в чьем-либо присутствии, мы можем нервно болтать, даже если нам нечего сказать. Мы бесчувственны к потребности каждого в тишине. Преувеличивая значимость своих слов, мы можем воображать, будто каждому интересно знать, что мы думаем. Поэтому мы можем всегда оставлять за собой последнее слово: мы должны быть правы. Если нам говорят, что рубашка синяя, мы автоматически отвечаем: «Нет, она темно-синяя».

(2) Когда мы цепляемся за чужое вербальное выражение, нам может быть необходимо все время слышать речь других людей. Мы можем бесчувственно настаивать на том, чтобы другие говорили с нами, иначе нам кажется, что нами пренебрегают и что нас нет. Наслаждаясь чужими разговорами, мы также можем пристраститься к ток-шоу или следить за интерактивной перепиской в Интернете. Эти формы бегства от жизни могут быть симптомами бесчувственности к собственным проблемам.

Разновидность этой формы – надежда обрести большую безопасность, если кто-либо другой руководит нашими делами или собирает для нас информацию по телефону. Тем не менее, если человек ошибается, мы неизбежно излишне бурно реагируем, обвиняя его или ее в некомпетентности.

(3) Если мы боимся вербальных выражений, мы нервничаем, когда нам необходимо сказать кому-нибудь о том, что мы думаем. Боясь, что этот человек может нас отвергнуть, мы не хотим рисковать безопасностью, выставляя себя идиотом. Кроме того, мы можем по тем же причинам нервничать, когда выступаем перед аудиторией.

(4) Мы также можем чувствовать себя неуютно из-за чужих вербальных выражений. Например, мы можем быть неспособны принимать критику. Когда кто-либо указывает на наши недостатки, мы можем тут же ответить этому человеку обвинением в тех же недостатках. Кроме того, мы можем чувствовать личную угрозу, когда другой человек говорит что-либо политически некорректное, например называет члена демократической партии товарищем. Точно так же, мы можем чувствовать, что наше существование опровергнуто, если кто-нибудь пытается забронировать для нас гостиничный номер по телефону. Бесчувственные к этому человеку, мы вырываем телефонную трубку из его или ее руки. Мы также можем неспокойно относиться к тому, что другой человек пишет что-нибудь за нас. Мы стоим за спиной этого человека, ожидая, что он или она сделает ошибку.

Цепляние за чувственное или умственное познание и боязнь чувственного или умственного познания

(1) Ради безопасности мы можем цепляться за накапливание чувственного и умственного опыта. Например, когда мы едем в туристическую поездку за границу, нам может казаться, что мы обязаны посетить и сфотографировать каждую достопримечательность. Нам бессознательно кажется,будто это каким-то образом сделает нашу поездку ценной и докажет, что мы здесь были. Или же мы можем пытаться погрузиться в осмотр достопримечательностей, чтобы забыть о домашних проблемах. Наша бесчувственность и бешеный темп доводят до безумия путешествующих с нами людей.

Что касается других чувств, нам может быть необходимо, чтобы постоянно, с утра и до вечера, играла музыка или работал телевизор. Иначе нам кажется, что мы потеряны в пугающем вакууме тишины. Вместо этого мы предпочитаем сознательно погружаться в музыку. Или, оставаясь бесчувственными к комфорту окружающих, мы можем настаивать на том, чтобы открыть все окна, даже если температура на улице ниже нуля. Нам кажется, будто нам необходимо постоянно дышать свежим воздухом, чтобы считать себя живыми. Более того, в буфете мы можем испытывать компульсивную потребность попробовать каждое блюдо. В противном случае мы не ощущаем, что по-настоящему здесь были. Мы не принимаем во внимание, что другие могут подумать о нашей демонстрации жадности.

Бесчувственные к другим покупателям, мы можем бесцельно трогать каждую вещь, проходя мимо вешалок в магазине, потому что мы хотим вернуть себя к реальности. Нуждаясь в частом телесном контакте, чтобы убедиться в своем существовании, мы можем обнимать каждого человека, входя или выходя из комнаты, даже если это неуместно. Желая знать все последние новости, мы не в состоянии перенести неосведомленность о своей семье, друзьях или о международных делах. Информированность каким-то образом позволяет нам считать себя более реальными. Точно так же, задавая вопросы, мы не знаем, когда остановиться. Если нас пригласили на прогулку, а мы не знаем, что происходит или куда мы идем, мы ощущаем себя абсолютно незащищенными.

Под воздействием этого синдрома подростки включают музыку на разрушающей слух громкости, «расширяют сознание» при помощи легких наркотиков и терпят боль пирсинга. Чем сильнее их чувственные ощущения, тем больше они убеждаются в своем существовании – несмотря на безликий, равнодушный мир вокруг них. Или же, чем сильнее их переживания, тем больше они надеются погрузиться в них.

(2) Ради безопасности мы также можем цепляться за то, чтобы быть объектом восприятия других людей. Например, мы можем нуждаться в том, чтобы нас видели на «правильных» вечеринках и в «правильных» местах одетыми по последней моде. Если кто-нибудь другой одет в такую же рубашку или платье, мы расстраиваемся. Кроме того, для подтверждения собственного существования нам может быть необходимо, чтобы другие слушали, как мы поем в караоке барах, даже если мы выставляем себя посмешищем. Считая, что наши переживания становятся реальными, только когда другие знают о них, мы без разбора рассказываем о своих личных делах людям, сидящим рядом с нами в самолете. Мы бесчувственны к тому, что, возможно, им это не интересно. Или же мы можем непрерывно жаловаться окружающим на свои проблемы, бессознательно используя это как механизм, позволяющий не решать эти проблемы самостоятельно.

(3) Мы также можем бояться испытывать чувственные или умственные переживания. Мы можем бояться смотреть в глаза собеседнику, хотя наш взгляд в пол может вызвать у этого человека беспокойство. Это обычно служит бессознательным способом избежать того, чтобы другие увидели наше настоящее «я». Из-за излишней чувствительности мы можем видеть угрозу в незнакомых ароматах зарубежного рынка или бояться попробовать что-нибудь новое. Мы воспринимаем это как вызов тому, кем мы являемся. Мы также можем бояться своих эмоций. Нам кажется, что безопаснее ничего не чувствовать. Точно так же, нам может быть неуютно даже находиться в той же комнате с неизлечимо больным человеком из-за бессознательного ощущения угрозы нашему собственному существованию. Поэтому мы можем бесчувственно обращаться с этими людьми, как если бы они уже утратили человечность и чувства.

(4) Испытывая неловкость из-за того, что мы являемся объектом чувственного или умственного познания других людей, мы можем излишне бурно реагировать, когда нас видят раздетыми. Мы не хотим, чтобы другие видели наше настоящее «я». Мы также можем испытывать озабоченность собой, когда произносим речь и кто-либо записывает наш голос, поскольку полагаем, что теперь сказанное имеет особое значение. Когда в переполненном метро мы соприкасаемся с другими людьми, это может казаться угрожающим. Нам кажется, что физический контакт с другим человеком – это более реальное взаимодействием, чем когда он или она находится в сантиметре от нас. Одержимые конфиденциальностью, мы также можем страдать от паранойи, рассказывая о себе.

Цепляние за выражение сердечной заботливости и боязнь выражения сердечной заботливости

Часто люди цепляются за естественную сердечную заботливость ума ради чувства безопасности. В основном это происходит в комбинации с цеплянием за одно из трех предыдущих качеств. Объектом нашей заботливости может быть супруг, друг, ребенок или член семьи.

(1) Цепляясь за сердечную заботливость ради безопасности, мы можем чувствовать, что жизнь бессмысленна или что мы нереальны, если только не находимся с кем-то в интимных отношениях. Кроме того, мы можем хотеть ребенка, чтобы чувствовать себя нужными – даже если мы не готовы стать ответственным родителем. Или же мы можем хотеть ребенка, чтобы погрузиться в заботу о нем.

Если этот синдром сопровождается цеплянием за физическую или вербальную деятельность, мы можем компульсивно нуждаться в проявлении своей привязанности. Мы можем постоянно обнимать, целовать или что-нибудь делать для любимого человека, либо постоянно говорить о своей любви. Нам кажется, будто нашей любви нет, если мы ее не выражаем. Более того, если человек избегает наших ухаживаний, равнодушен или молчит, это задевает наши чувства.

Точно так же, для подтверждения реальности своей любви, мы можем компульсивно нуждаться в том, чтобы видеть любимого человека, прикасаться к нему или же смотреть на его или ее фотографию на своем рабочем столе. Будучи бесчувственными к тому, что человеку необходимо время на другие дела, мы можем по тем же причинам непрерывно названивать ему по телефону. Мы можем чувствовать себя неуверенно, если не делим с супругом каждый аспект своей жизни – интеллектуальные занятия, спортивные интересы, деловые вопросы и так далее, – хотя это необоснованное ожидание или требование. Такое случается из-за того, что мы полагаем, будто наши отношения станут реальнее, если мы будем делать все вместе. В этом случае мы цепляемся за естественную сердечность ума и за то, что она ведет к чувственному и умственному опыту.

(2) Цепляясь за восприятие сердечной заботливости, мы можем чувствовать беспокойство, если не слышим «я тебя люблю» или если любимый человек не целует нас каждый раз на прощание. Нам кажется, будто без этого его или ее любовь нереальна. Мы можем похожим образом испытывать неуверенность или излишне бурно реагировать, если не знаем во всех подробностях, как любимый человек провел день.

(3) Боясь чувствовать сердечную заботливость, мы можем опасаться, что, влюбившись, мы не сможем владеть собой. Нам также может быть неловко выражать свою любовь утренним поцелуем, словами «я тебя люблю» или ежедневными звонками с работы. Когда любимый человек просит нас делать это, мы излишне бурно реагируем, будто бы эти действия могут нас убить. Это усиливает неуверенность человека в наших отношениях.

(4) Кроме того, мы можем бояться воспринимать сердечную заботливость. Например, мы боимся потерять независимость, если кто-нибудь в нас влюбится. Когда другой человек обнимает нас, целует, признается в любви или звонит нам на работу, мы можем чувствовать неловкость. Мы реагируем бесчувственно, говоря: «Не валяй дурака», – отвергая выражения любви этого человека или реагируя пассивно, как мученик. Мы ведем себя так, будто бы объятие или поцелуй посягают на нашу независимость или будто бы это глупости, которые мы вынуждены терпеть, – и это угнетает любящего нас человека.

Цепляние за выражение энергии и боязнь выражения энергии

Этот синдром обычно лежит в основе предыдущих проблем с чувствительностью.

(1) Цепляясь за выражение своей энергии ради чувства большей безопасности, мы можем испытывать компульсивную потребность настаивать на своем желании, чтобы доказать свое существование. Мы также можем бесчувственно навязывать себя другим, чтобы их реакция подтвердила наше существование.

(2) Цепляясь за получение чужой энергии, мы можем бесчувственно требовать, чтобы внимание каждого было сосредоточенно на нас, так как это позволит нам чувствовать себя значимыми и существующими. Из-за своей гиперчувствительности к пренебрежению со стороны других, мы можем ставить себя в глупое положение ради того, чтобы нас заметили. Мы можем даже притворяться больными или отвратительно себя вести, чтобы заставить других признать или отвергнуть наше существование.

(3) Кроме того, мы можем бояться выражать свою энергию. Мы можем бояться, что, если мы заявим о себе, другие нас отвергнут. Подобная гиперчувствительность блокирует наши эмоции и делает нас бесчувственными к ним. Более того, мы можем бояться, что, проявляя себя, мы лишимся энергии или времени. Мы воспринимаем требования со стороны других как угрозу и возмущаемся.

(4) Боязнь получать энергию от других может заставить нас чувствовать смущение и неловкость, когда они обращают на нас внимание. Нам может казаться, что мы не заслуживаем внимания. Если нам необходимо навестить человека, который постоянно жалуется, мы также можем бояться, что его или ее отрицательная энергия заразит нас. Поэтому ради собственной защиты мы устанавливаем эмоциональные барьеры.

Цепляние за отдых и боязнь отдыха

(1) Когда ради собственной безопасности мы цепляемся за отдых, мы можем постоянно нуждаться в отдыхе от работы, чтобы не забывать, что мы личность. Из-за гиперчувствительности к шуму мы можем считать, что для поддержания самообладания нам необходимы покой и тишина. Мы можем хотеть спать или даже хотеть умереть, чтобы избавиться от своих проблем.

(2) Цепляясь за желание отдохнуть от других или вместе с другими, мы можем считать, что все будет в порядке, если другие оставят нас в покое. Если этот синдром появляется вместе с предыдущими формами цепляния, мы можем чувствовать, что не в состоянии уснуть, иначе как рядом с любимым человеком, или занявшись любовью, или читая книгу.

(3) Боясь отдыхать, мы чувствуем, что перестанем быть личностью, если перестанем действовать. Мы можем быть неспособны расслабиться или уснуть, опасаясь пропустить что-нибудь или перестать управлять ситуацией. Мы можем также бесчувственно полагать, что никто не сможет справиться с нашей работой, если мы выйдем на пенсию или уйдем в отпуск.

(4) Кроме того, нам может быть неловко, когда отдыхаем от других. Если люди не звонят нам и не просят что-нибудь для них сделать, мы можем излишне бурно отреагировать, чувствуя себя нелюбимыми, ненужными и лишними.

Цепляние за наслаждение и боязнь наслаждения

(1) Думая, что наслаждение, счастье или радость способны доказать наше существование, мы можем за них цепляться. Обычно это происходит в сочетании со страхом или цеплянием за одно из предыдущих качеств. Например, напуганные скукой или желая отвлечься, мы можем считать, что нам нужно какое-нибудь чувственное переживание, которое доставит нам наслаждение. Таким образом, нуждаясь в постоянном развлечении, чтобы чувствовать себя живыми, мы можем компульсивно бродить по торговым центрам или играть в компьютерные игры. Мы не в состоянии смотреть телевизионную передачу, так как боимся пропустить что-нибудь более интересное, и доводим всех до безумия, постоянно переключая каналы.

Мы можем испытывать похожую беспокойность в сексуальной жизни. Никогда не удовлетворяясь тем, что у нас есть, мы бесконечно ищем что-нибудь более захватывающее, ради чего стоит жить. Более того, мы можем надеяться забыться в наслаждениях секса. Люди, психологически зависимые от легких наркотиков, сигарет или алкоголя, могут чувствовать, что они не в состоянии наслаждаться пищей, фильмом или заниматься любовью, кроме как под воздействием предпочитаемых излишних веществ.

Мы можем цепляться за наслаждение, связывая его с физической деятельностью или вербальным выражением. Например, мы можем чувствовать, что обязаны что-то делать, чтобы «хорошо проводить время». Мы не можем просто наслаждаться компанией другого человека, а вынуждены постоянно заниматься чем-то новым. Кроме того, нам может казаться, что наше счастье с кем-либо нереально, если мы не облекаем его в словесные выражения. Это может вызывать у другого человека неловкость, что неизбежно портит всем настроение.

Когда мы цепляемся за удовольствие от отдыха, мы можем весь день предвкушать, как мы пойдем домой после работы или как будем укладывать детей спать. Только после этого мы чувствуем, что можем расслабиться и по-настоящему быть «самими собой». Создается впечатление, что на протяжении остальной части дня мы не были собой. Такое отношение заставляет нас излишне бурно реагировать, если нас лишают удовольствия «личного нерабочего времени».

Каузативная форма этого синдрома состоит в компульсивном чувстве, что мы должны нравиться всем или только кому-то особенному. Бесчувственные к собственным потребностям или эмоциям, мы приносим все в жертву этому стремлению. Например, мы можем считать себя плохим любовником, если мы и наш супруг не достигаем оргазма.

Кроме того, если к нам приходят гости, мы можем чувствовать, что должны развлекать этого человека, иначе ему или ей не понравится у нас в гостях. Нам также может казаться, что мы постоянно должны быть клоуном или смешить других. Иначе люди не будут принимать нас такими, какие мы есть. Даже если мы шутим, пытаясь поднять людям настроение, нам необходимо помнить, что сам Будда не мог сделать счастливыми всех. Как же мы можем преуспеть в этом?

(2) Когда мы цепляемся за получение удовольствия, счастья или радости благодаря другим, мы можем стать одержимы получением чужого одобрения. Мы можем полагать, что без согласия других нам нельзя или мы не должны быть счастливыми. Поэтому, оставаясь бесчувственными к собственным потребностям и целям, мы можем «совершать благие поступки», пытаясь доказать свое существование или свою ценность в глазах других людей. Другой формой этого синдрома является чувство, что нам нужно, чтобы другие развлекали нас или просто были с нами. Мы не способны быть счастливыми сами по себе.

(3) Мы можем бояться выражать радость или чувствовать наслаждение и счастье. Например, мы можем «не позволять себе быть счастливыми», поскольку мы чувствуем, что не заслуживаем этого. Нам также может быть трудно расслабиться и приятно проводить время из-за страха, что другие этого не одобрят. Некоторые люди с этим синдромом могут даже испытывать иррациональный страх, что строгий родитель накажет их за то, что они получают удовольствие, как если бы в детстве их поймали за мастурбацией. Каузативной формой этой проблемы является стеснение доставлять другим физическое наслаждение, из опасения своей несостоятельности или из-за того, что нам нечего предложить. В этом случае мы становимся пассивным любовником.

(4) Наконец, мы можем чувствовать неловкость, когда другие доставляют нам наслаждение или выражают радость и счастье. Например, мы можем чувствовать неудобство, когда нам хотят доставить физическое наслаждение. Кажется, что нами овладевают насильно, и поэтому мы равнодушны. Более того, мы можем испытывать страх или личную угрозу, когда другой человек пытается добиться от нас физического наслаждения, как если бы это могло лишить нас чего-либо. Нам также может быть неловко, когда нами довольны и нас хвалят, поскольку мы чувствуем, что не заслуживаем этого.

Устранение неуверенности при помощи деконструкции

Чтобы развеять проблемы, связанные с безопасностью, которые заблуждение и его инстинкты создают в отношении естественных функций ума, нам надо выявлять тройственные видимости, питающие эти проблемы. Затем, осознавая абсурдность своих фантазий, нам необходимо деконструировать эти обманчивые видимости. В этом нам помогают такие методы, как наблюдение переживаний подобными волнам в океане.

Умственная деятельность ясного света подобна океану. Ее естественные функции, например создание вербального выражения, также являются действиями. Они возникают естественным образом, подобно волнам или зыби в открытом океане. Обстоятельства, мотивация и намерение – например, когда мы видим идущего по проходу бортпроводника, хотим пить и решаем попросить что-нибудь попить – влияют на то, когда поднимаются волны определенных действий и какую они принимают форму. Как бы там ни было, эти волны постоянно возникают как характерные особенности ума ясного света каждого человека.

Если волна действия вызвана кармическим импульсом, наша умственная деятельность, смешанная с заблуждением, проецирует на эту волну тройственную видимость, а ветры нашей кармы «взбивают» энергию. Поэтому одна сторона волны кажется нам прочным деятелем, другая сторона – прочным объектом, а сама волна производит впечатление прочного действия. Наш ум возбуждается, и мы воспринимаем естественно возникающую волну как чудовищную. Этот тревожный опыт выбивает нас из равновесия: мы становимся озабоченными собой и нервными. Свидетельствуя об опасности, эти два беспокоящих чувства заставляют нас крепко держаться за то, что мы являемся якобы прочным деятелем или якобы прочным объектом деятельности, – или бояться этого, или погружаться в это. Так, например, преувеличивая значимость апельсинового сока, самих себя и просьбу, мы слишком застенчивы, чтобы попросить попить, и очень страдаем.

Когда мы перестаем проецировать тройственные видимости на эти волны или по крайней мере прекращаем верить в эти обманчивые видимости, ветры нашей кармы автоматически затихают. Волны деятельности ясного света по-прежнему возникают естественным образом, но они больше не кажутся нам чудовищными. Проблема не в волнах. Волны состоят лишь из воды и не тревожат глубин океана. Проблема в тройственных видимостях, которые наш ум бессознательно проецирует на эти волны. Переживания, например, когда мы просим у бортпроводника что-нибудь попить, не являются беспокоящими сами по себе. Они беспокоят нас, только когда мы смешиваем их с заблуждением.

Чтобы надлежащим образом деконструировать собственные беспокоящие переживания, нам необходимо понимать, что мы действительно существуем. Однако мы существуем не как прочное «я» в нашей голове, которое нам следует обезопасить. Нам не надо доказывать, подтверждать или защищать свое существование. Нам также не нужно заглушать его чем-либо. Тщетные попытки это сделать несут нам лишь метания по волнам собственных беспокоящих переживаний. Далее, нам необходимо понять, что поступки, слова и прочее лишены волшебной силы, которой, по-нашему мнению, они обладают и которая может даровать нам безопасность, если мы совершаем или избегаем их.

Деконструкция не означает, что в наших взаимоотношениях с окружающими не будет чувств: естественная работа семи аспектов умственной деятельности продолжится. Не находясь более в бесконечном поиске ускользающей безопасности, мы можем действовать, говорить, познавать чувственные и умственные объекты, любить, прилагать усилия, отдыхать и радоваться жизни со сбалансированной чувствительностью.

Упражнение 20: ослабление тройственных видимостей естественных функций ума

Во время первой фазы этого упражнения мы вспоминаем случаи, когда наше цепляние за что-либо ради безопасности было основано на проецировании тройственных видимостей семи аспектов нашей умственной деятельности и вере в эти видимости. Для каждого из семи умственных действий мы рассматриваем четыре возможные формы этого синдрома: когда мы цепляемся за совершение действия; или цепляемся за то, чтобы быть объектом чужих действий; когда мы боимся совершать действие; и когда чувствуем неловкость, будучи объектом действий других. Мы также пытаемся вспомнить любые, возможно сопровождавшие наш опыт, переживания бесчувственности к другим или гиперчувствительности к происходящему.

В этом упражнении мы работаем с распространенными примерами каждого синдрома. Позже мы можем самостоятельно исследовать другие формы. Если мы никогда не попадали в какие-либо из описанных ситуаций, мы пытаемся сопереживать кому-нибудь, кто, как мы знаем, страдает от таких проблем, и представить, на что это может быть похоже. Для практики на семинаре ведущий группы может выбрать один синдром для каждой из семи естественных функций ума. Практикуя дома, мы можем поступить так же, выбирая только те формы, которые относятся лично к нам. Для продвинутой или тщательной практики мы можем рассматривать все приведенные варианты.

Мы начинаем с создания спокойного, заботливого пространства, а затем вспоминаем соответствующий случай и собственное несбалансированное поведение. Сожалея о страдании, которое, возможно, повлекло за собой наше поведение, и принимая решение избегать такого поведения в дальнейшем, мы пытаемся определить появившуюся у нас тройственную видимость. Она могла принять одну из двух форм. Воображаемая тройственность могла состоять из (1) якобы прочного деятеля, «меня», который надеется обрести безопасность, цепляясь, избегая или погружаясь в (2) якобы прочную деятельность, направленную на (3) якобы прочный объект. Или же тройственность могла состоять из (1) якобы прочного получателя, или объекта, «меня», который надеется обрести безопасность посредством цепляния, избегания или погружения в (2) якобы прочное действие, совершенное (3) якобы прочным деятелем. Мы спроецировали одну из этих тройственных фантазий на волну нашего переживания, а ветры кармы взбили это переживание во что-то чудовищное.

Осознавая нелепость своей фантазии, мы представляем, что переживаем эту ситуацию заново. Наш ум ясного света естественным образом поднимается и создает импульс к ответному действию. Смешанный с заблуждением, импульс растет, как волна, и вызывает обманчивую тройственную видимость действия, которое мы хотели бы совершить. В результате импульс разрастается и становится побуждением отреагировать невротическим образом. На этом этапе мы останавливаем бурлящий процесс. Вспоминая, что спроецированная нами видимость не имеет никакого отношения к реальности, мы представляем, как проектор тройственного кинофильма в нашем уме выключается и растворяется. При этом мы убеждаемся, что избегаем двойственного чувства якобы прочного, параноидального «меня», которое выключает якобы прочный проектор в нашей голове. Представляя, что ветры нашей кармы затихают, мы стараемся ослабить цепляние или страх. Волна переживания больше не кажется нам чудовищной, ее рост замедляется.

По сравнению со всем океаном, волны умственной деятельности – поверхностное явление. Они не способны нас потревожить: они естественным образом проходят. Понимая это, мы возвращаемся к изначальному импульсу: просто реагируем на ситуацию действием. Однако теперь мы представляем, что участвуем в деконструированной деятельности без тройственности, без озабоченности собой, напряженности или беспокойства. Мы пытаемся переживать воображаемое действие как волну, которая естественным образом поднимается из ума ясного света и естественным образом оседает обратно. Таким образом мы достигаем нетройственного переживания волны естественной умственной деятельности.

В качестве последнего шага мы вспоминаем, как другие люди поступали по отношению к нам каждым из беспокоящих способов: навязывали ненужную помощь, не переставая говорили и так далее. Чтобы ослабить собственную гиперчувствительную реакцию, мы стараемся понять, что этот человек находился под воздействием одной из естественных функций ума, смешанной с тройственной видимостью. Этот человек ради безопасности крепко держался за (1) якобы прочную деятельность, чтобы быть (2) якобы прочным деятелем, когда взаимодействовал с (3) якобы прочным объектом. Или же человек боялся (1) якобы прочной деятельности, считая ее угрозой, когда мы, (2) якобы прочный деятель, направляли ее на этого человека как на (3) якобы прочный объект.

Благодаря этому прозрению мы деконструируем собственное тройственное восприятие поступка этого человека. Мы снова пользуемся образами выключающегося и растворяющегося проектора нашей фантазии, затихающих ветров нашей кармы и оседающей волны переживания. Затем, как в пятнадцатом упражнении, мы направляем на этого человека сострадание, желая ему или ей освобождения от страдания, создаваемого его или ее заблуждением. Наконец, мы пытаемся представить, что наша реакция соответствует ситуации и нетройственна и мы поступаем со сбалансированной чувствительностью.

Физическая деятельность

(1a) Чтобы развеять чувство постоянной необходимости быть занятыми, мы вспоминаем изумительный разговор за обеденным столом. Когда все доели десерт, мы вскочили и сразу же помыли посуду, потому что не могли продолжать беседу из-за беспокойства. Возможно, во время разговора мы ощущали себя «не на месте» и бессознательно надеялись, что, погрузившись в мытье посуды, мы избежим неуверенности и неловкости. Наша бесчувственность, проявившаяся в возне с посудой, погубила разговор. Сожалея о своем поступке, мы смотрим сквозь тройственную видимость якобы прочного услужливого «я», якобы прочных невыносимо грязных тарелок и якобы прочной безотлагательной задачи – мытья посуды, и представляем, что ведем себя в этой ситуацией иначе. Мы пытаемся почувствовать, что проектор остановился и волна нашего стремления что-нибудь сделать осела. Затем мы представляем, как с удовольствием продолжаем разговор, не испытывая при этом беспокойства. Мы убираем со стола только после окончания беседы.

Вспоминая другого человека, который страдает компульсивным синдромом «мытья посуды», мы размышляем о том, каким беспокойным и несчастным он становится из-за этого синдрома. Вместо того чтобы быть нетерпимыми, мы желаем ему или ей освободиться от этого страдания. Мы представляем, как говорим человеку, что, конечно же, можно заняться посудой позже.

(1б) Чтобы преодолеть стремление командовать окружающими, мы вспоминаем, как видели родственника или друга сидящим без дела перед телевизором. Осознавая тройственную сцену якобы прочного полицейского – «я», якобы прочного ленивого бездельника и якобы прочного полезного действия, которое оправдывает существование этого человека, мы пытаемся понять ее нелепость. Представляя выключающийся проектор, мы пытаемся чувствовать, как наша напряженность ослабевает. Волна импульса теряет силу, и мы больше не чувствуем, что вынуждены приказывать человеку пошевеливаться. Мы представляем, что просим его или ее что-то сделать, только если есть неотложное дело, в противном случае мы сдерживаем себя.

С пониманием и состраданием мы представляем, как похожим образом освобождаем собственное тройственное негодование тем, что другие указывают нам. Мы представляем, как спокойно отвечаем человеку, что нам нравится телевизионная передача, либо, в случае неотложного дела, просто встаем.

(2) Чтобы перестать рассчитывать на то, что другие постоянно будут делать все за нас, мы вспоминаем, как, сидя за столом, заметили, что у нас нет салфетки. Отвергая нелепое тройственное чувство якобы прочного аристократа «меня», якобы прочного прислуживающего «тебя» и якобы прочного действия человека, который стремится угодить чужим потребностям, мы представляем, как этот кинофильм внезапно заканчивается. По мере того как волна нашего беспокойства оседает, мы представляем, что берем салфетку самостоятельно.

Размышляя о другом человеке, который ожидает, что мы будем ему прислуживать, мы применяем тот же метод: стараемся успокоить собственную тройственную реакцию негодования или услужливости. Мы представляем, как вежливо говорим человеку, что еще не поели, либо, если мы уже закончили, просто подаем человеку то, что он или она хочет.

(3) Чтобы преодолеть боязнь что-либо делать, мы вспоминаем, как нам надо было заменить картридж в принтере. Наш ум проецировал нелепую тройственную сцену якобы прочного некомпетентного «я», якобы прочного невыносимого устройства и якобы прочной нерешаемой задачи. Представляя, как проектор выключается и превращается в миф, мы пытаемся успокоиться. По мере того как волна импульса к действию слабеет, мы представляем, что решаем проблему непосредственно, не драматизируя ее. Даже если мы ничего не добьемся, мы не станем бесполезным человеком. Мы представляем, что пытаемся самостоятельно разобраться с заменой картриджа и обращаемся за помощью, только когда больше ничего не остается.

Затем мы размышляем о другом человеке, который из-за недостатка уверенности в собственных силах постоянно просит нас что-нибудь сделать за него или за нее. Мы пытаемся представить, что общаемся с этим человеком, не чувствуя, что его просьба обременяет якобы прочное «я», чьей добротой все пользуются. Вместо этого мы представляем, что терпеливо учим человека выполнять эту задачу. Если он не в состоянии с ней справиться, мы представляем, что помогаем ему без негодования.

(4) Чтобы развеять чувство дискомфорта, когда другие что-нибудь для нас делают, мы вспоминаем, как поочередно вели с кем-то машину во время длительного путешествия. Этот боевик возник из якобы прочного «меня», который не владеет ситуацией, якобы прочного «тебя», который обладает всей возможной властью, и якобы прочного террористического акта захватившего власть противника. Наше прозрение прекращает тройственный кинофильм. Чувствуя, как волна ужаса успокаивается, мы пытаемся представить, что спокойно сидим на пассажирском месте. Мы также стараемся представить, что не заставляем другого человека нервничать, комментируя на протяжении всего путешествия его или ее манеру вождения.

Затем мы пытаемся представить, как нетройственно реагируем со сбалансированной чувствительностью на то, что другому человеку сложно быть пассажиром, когда мы за рулем. Мы следим за тем, чтобы веcти машину внимательно.

Вербальное выражение

(1) Чтобы преодолеть настойчивоe стремление оставлять за собой последнее слово, мы вспоминаем, как слушали другого человека, который говорил то, с чем мы были не согласны. Тройственно проецируя якобы прочного подвергающегося опасности «меня», якобы прочного спорщика «тебя» и якобы прочный разговор, который может восстанавливать неприкосновенность, – мы чувствовали, что вынуждены резко возразить. Мы напоминаем себе о том, что озвучивание собственного мнения не может добавить безопасности якобы прочной сущности. После этого мы представляем, как проектор выключается и исчезает. Мы пытаемся чувствовать, как волна потребности высказаться медленно оседает. Не заставляя человека полагать, что мы никогда не согласимся с его мнением, мы представляем, что добавляем что-либо, только если это конструктивно.

Затем мы вспоминаем человека, который чувствует побуждение всегда нам противоречить. С пониманием, терпением и состраданием мы пытаемся представить, что слушаем его или ее молча.

(2) Чтобы успокоить неуверенность, стоящую за нашим настойчивым требованием, чтобы другие разговаривали с нами, когда им нечего сказать, мы вспоминаем кого-нибудь, кто нас навещал и почти ничего не говорил. Нас не покидала тройственная видимость якобы прочного нелюбимого «меня», якобы прочного отвергающего «тебя» и якобы прочного произнесения слов, способных подтвердить его или ее привязанность. Тем не менее, молчание человека не означало, что он нас не любит. Оно не отменило визит этого человека. Когда мы сосредотачиваемся на этом постижении, кинофильм прекращается. Умеряя свои ожидания, мы стараемся чувствовать, как оседает волна неуверенности, подстегивавшая нашу требовательность. Вместо этого мы пытаемся представить, что получаем удовольствие в компании молчаливого гостя.

Точно так же, мы вспоминаем, как любимый нами человек жаловался, что мы никогда не беседуем с ним или с ней. Воспринимая это замечание нетройственно, мы пытаемся успокоить собственную излишне бурную реакцию на косвенное обвинение в том, что мы не заботимся об этом человеке. Любовь можно выражать по-разному.

(3) Чтобы развеять стеснение говорить вслух, мы вспоминаем, как нам надо было подготовить доклад для своей организации. Мы боялись, что будем выглядеть глупо и аудитория будет над нами смеяться. Тройственное чувство состояло из якобы прочного слабоумного «меня», якобы прочного осуждающего «тебя» и якобы прочного действия: мы открываем рот и этим доказываем свою некомпетентность. Понимая, что мир не рушится, даже если другие критикуют нас за то, что мы неважный оратор, мы стараемся почувствовать, как проектор разбивается и наш кошмар прекращается. Медленно ослабляя волну беспокойства, мы пытаемся представить, что произносим доклад так, чтобы люди могли нас слышать, и не нервничаем.

Точно так же, если кто-либо слишком застенчив, чтобы достаточно громко отвечать на наш вопрос, мы представляем, что спокойно оправдываем свою неспособность услышать ответ. Настойчивое требование, чтобы человек говорил громче, лишь добавит ему или ей неуверенности.

(4) Чтобы перестать чувствовать себя неловко из-за чужих слов, мы вспоминаем, как другой человек говорил что-либо неполиткорректное. Даже если его или ее слова относились лично к нам, мы осознаем, что сказанное не может лишить нас собственного достоинства. Мы восприняли эти слова как личное оскорбление только из-за тройственной программы якобы прочного самоуверенного «меня», якобы прочного нетерпимого «тебя» и якобы прочного действия – произнесения предвзятых слов. Представляя, что проектор выключается, мы пытаемся успокоиться. Волна с изображением говорящего проходит. Если человек восприимчив, мы представляем, что советуем ему или ей высказываться более чутко. Если же он считает нас излишне ранимыми, мы пытаемся представить, что держим язык за зубами.

Затем мы вспоминаем, как мы сами нечаянно произнесли что-либо неполиткорректное и другой человек обиделся. Не чувствуя раздражения или вины, мы стараемся представить, что принимаем слова поправившего нас человека без тройственности, терпеливо и благодарно.

Чувственное и умственное познание

(1) Чтобы преодолеть компульсивное стремление потакать своим чувствам, мы вспоминаем, как были в буфете и пробовали каждое блюдо. Мы вели себя как в тройственном кинофильме о якобы прочном «я» перед казнью, якобы прочном «последнем обеде» и якобы прочном приеме пищи, способном каким-то образом сделать нашу жизнь оправданной. Наша вера в этот кинофильм была очевидным абсурдом. Представляя, как прекращается противоречащий здравому смыслу фильм, мы пытаемся успокоить нарастающее чувство, что нас лишают последнего шанса поесть. Вместо этого мы стараемся представить, что не идем за добавкой, если больше не чувствуем голода.

Затем мы вспоминаем человека, который вместе с нами наполнял тарелку. Мы представляем, что, до того как человек пойдет за добавкой, мы без осуждения или отвращения предлагаем ему или ей прийти в буфет еще раз, как только опять проголодаемся.

(2) Чтобы перестать считать, что окружающие нужны нам для того, чтобы они все о нас знали, мы вспоминаем, как рассказывали обо всех своих проблемах попутчику в самолете. Понимая, что наше существование не подтверждается тем, что другие знают о нашей жизни, мы пытаемся смотреть сквозь свою самовлюбленную фантазию. Мы вообразили тройственную видимость якобы прочного, невероятно важного и интересного «меня», якобы прочного «тебя», который страсть как хочет знать историю нашей жизни, и якобы прочное знание о нашей жизни, подтверждающего наше существование. Представляя, как проектор выключается и растворяется, мы пытаемся чувствовать, что волна нашей собственной важности затихает. Практикуя распознавание, мы пытаемся вообразить, что рассказываем другим только то, что им необходимо знать, и полагаемся только на тех, кому мы можем верить.

Затем мы вспоминаем человека, который компульсивно рассказывает во всех подробностях о том, как он провел день. Обычно это кажется нам очень утомительным. Однако, понимая неуверенность человека, мы пытаемся представить, что мягко меняем тему разговора.

(3) Чтобы развеять неловкость от переживания чувственного опыта, мы вспоминаем, как испытывали робость и нервничали, когда смотрели в глаза собеседнику. Понимая, что якобы прочное действие – смотрение в глаза – не делает беззащитным якобы прочное неадекватное «я» в нашей голове, смотрящее сквозь наши глаза вовне, которое будет обнаружено и непременно отвергнуто якобы прочным «тобой», мы представляем, что тройственный кинофильм заканчивается. Мы пытаемся расслабиться, и волна переживания смягчается. Вместо того чтобы заставлять другого человека испытывать неловкость, отводя взгляд на стену, мы представляем, что смотрим ему или ей в глаза на протяжении разговора.

Вспоминая человека, который не смотрит на нас, когда мы разговариваем, мы пытаемся понять тройственное чувство, которое он испытывает, и не принимать его поведения на свой счет. Напротив, мы пытаемся чувствовать сострадание к застенчивости и дискомфорту этого человека. Так, например, если, отчитывая ребенка, мы настаиваем, чтобы он смотрел на нас или сами смотрим ему в глаза, мы лишаем ребенка чувства собственного достоинства.

(4) Чтобы развеять собственный страх быть объектом чужого чувственного познания, мы вспоминаем, как находились в тесной толпе в метро. Понимая, что прикосновение тела незнакомого человека – это не то же самое, что изнасилование, мы не отстраняемся и не заставляем его чувствовать себя ужасно. Вместо этого мы представляем, что проектор прекращает показывать тройственный кинофильм о якобы прочном невинном «мне», якобы прочном мерзком «тебе» и якобы прочном отвратительном физическом прикосновении. Это позволяет нам расслабиться. С более спокойной волной реакции на телесный контакт мы представляем лишь ощущение прикосновения и позволяем этому ощущению пройти.

Вспоминая, как мы случайно задели другого человека в переполненном метро и он скривил лицо, мы пытаемся представить, что отстраняемся, не чувствуя себя оскорбленными.

Выражение сердечной заботливости

(1) Чтобы преодолеть компульсивное выражение привязанности, мы вспоминаем, как смотрели на своего супруга или ребенка и чувствовали, что мы просто обязаны сказать о своей любви. Делая это в присутствии его или ее друзей, мы смущали и раздражали его или ее. Проектор показывал тройственный кинофильм о якобы прочном, жаждущем любви «мне», якобы прочном «тебе», которое также обязано жаждать любви, и якобы прочном действии – выражении любви, которое способно заполнить внутреннюю пустоту. Понимая, что наши слова «я тебя люблю» не делают нас или нашу любовь более реальными, мы представляем, как проектор останавливается. Волна беспокойства, лежащая в основе нашей одержимости выражением любви, теряет импульс, и мы пытаемся успокоиться и не ставить человека в неловкое положение. Мы представляем, что говорим «я тебя люблю» только в подходящее время – не слишком часто и не слишком редко, а тогда, когда любимому человеку необходимо это слышать. Слова «я тебя люблю» теряют свой смысл, если пользоваться ими слишком часто.

Затем, думая о человеке, который непрерывно говорит о любви к нам, мы пытаемся ослабить собственное тройственное чувство, что нас позорят. Мы представляем, что сердечно и искренне отвечаем: «Я тоже тебя люблю».

(2) Чтобы преодолеть цепляние за то, чтобы другие выражали нам свою привязанность, мы вспоминаем, как смотрели на своего супруга или ребенка и просили его или ее нас обнять. Этот человек сказал нам не дурачиться. Хотя утешающее объятие может временно поддержать нас, оно не способно сделать нас реальнее. Понимание, что наша потребность в том, чтобы нас постоянно обнимали, напоминает маленького ребенка, прячущегося под одеялом, мы смягчаем требования. Мы представляем окончание тройственного кинофильма о якобы прочном «мне», которого никто не любит, якобы прочном «тебе», чьей «настоящей» любви нам бы хотелось, и якобы прочном действии выражения и, следовательно, подтверждения привязанности. Пока волна беспокойства, лежащая в основе нашей компульсивности, затихает, мы пытаемся представить, что просим кого-то обнять нас только в подходящие моменты, а в остальных случаях чувствуем уверенность в наших отношениях и в себе.

Вспоминая человека, у которого есть подобные высказанные или невысказанные требования к нам, мы пытаемся ослабить собственное тройственное чувство протеста, возникающее из-за того, что другие ожидают от нас определенных действий. Мы представляем, что обнимаем человека, если время и место позволяют, или говорим человеку, что обнимем его или ее позже, в более подходящих условиях.

(3) Чтобы развеять неловкость выражать привязанность, мы вспоминаем, как смотрели на любимого человека, нуждавшегося в подтверждении наших чувств. Нам трудно было сказать человеку, что мы его или ее любим. Между тем произнесение слов «я тебя люблю» или объятие не являются признаками слабости. Эти действия ничего нас не лишают. Они также не означают, что мы стали рабом своей привязанности или этого человека и больше не владеем собой. Это понимание позволяет нам смотреть сквозь тройственную видимость якобы прочного самодостаточного «меня», якобы прочного навязчивого «тебя» и якобы прочного действия – выражения привязанности – как опасной необходимости. Представляя выключенный проектор, мы пытаемся ослабить волну своей напряженности, чтобы человек не чувствовал себя нелюбимым, особенно когда он или она в подавленном настроении. Наоборот, мы представляем, что говорим «я тебя люблю» и искренне имеем это в виду. Затем мы подтверждаем это объятием.

Вспоминая любимого нами человека, которому сложно демонстрировать привязанность, мы пытаемся понять, что ему не обязательно выражать свою любовь словами, чтобы мы убедились в ее существовании. Вместо того чтобы чувствовать себя нелюбимыми или отвергнутыми, мы пытаемся сострадать ему или ей.

(4) Чтобы развеять неловкость, когда другие выражают свою привязанность к нам, мы вспоминаем собственное чувство угрозы и скованности, когда нас целовал любимый человек. Между тем мы не лишаемся независимости, когда кто-либо демонстрирует нам привязанность. Это не может превратить нас в младенца, больше не способного владеть собой. Понимая это, мы не ставим человека в неловкое положение, говоря ему или ей что-нибудь неприятное или оставаясь равнодушными. Мы представляем, что проектор остановил тройственный кинофильм о якобы прочном взрослом «мне», якобы прочном унижающем «тебе» и якобы прочном действии – незрелом проявлении любви. По мере того как стихает волна раздражения, мы пытаемся успокоиться и представить, что принимаем проявление привязанности сердечно и отвечаем по-доброму. Если источником нашей неловкости является чувство, что мы не заслуживаем чужой любви, мы напоминаем себе о естественных достоинствах своего ума и сердца. Таким образом мы пытаемся избавиться от заниженной самооценки, понимая ее нелепость.

Затем, вспоминая человека, чувствующего неловкость, когда другие выражают свою привязанность к нему, мы представляем, что с состраданием воздерживаемся от того, чтобы ставить его в неловкое положение. Мы можем выразить свою любовь иначе.

Выражение энергии

(1) Чтобы не чувствовать необходимости настаивать на собственном желании, мы вспоминаем, как собирались пообедать с друзьями и настаивали на том, чтобы идти в выбранный нами ресторан. Если все идет по-нашему, это не доказывает нашего существования. Мы вовсе не обязательно должны чувствовать личную угрозу, если не управляем происходящим. Никто не способен управлять всем. Помня об этом, мы представляем внезапное окончание тройственного боевика о якобы прочном «мне», которое должно контролировать происходящее, якобы прочном «тебе», которым нужно руководить, и якобы прочном действии: чтобы добиться безопасности посредством доминирования, мы тратим силы. Проектор растворяется, переполняющая нас волна внутреннего побуждения заявить о своем желании ослабевает. Мы пытаемся представить, что, решая с друзьями, куда пойти пообедать, мы спокойны и открыты к предложениям других.

Если друг настаивает на своем выборе и нет серьезной причины возражать, мы пытаемся представить, что любезно соглашаемся – если это касается лишь нас двоих. При этом мы не чувствуем поражения или обиды. Если же мы с другом не одни, мы представляем, что интересуемся мнением других людей и соглашаемся с большинством.

(2) Чтобы преодолеть потребность во внимании других, мы вспоминаем разочарование, когда навещали кого-то или жили с кем-то, кто постоянно был поглощен телевидением или компьютером. Чувствуя себя малозначимыми и нелюбимыми, мы настаивали, чтобы он выключил «машину» и уделил внимание нам. Наша неуверенность вызывала негодование человека, и никто из нас не получал удовольствия от общения. Мы пытаемся представить, что смотрим на поглощенного своим занятием человека и не считаем это личным неприятием. Даже если он старается избегать нас, мы размышляем о том, что, возможно, мы сами способствовали этой проблеме, так как были слишком настойчивыми и требовали больше внимания, чем это было разумно. Мы пытаемся успокоиться, представляя, что проектор перестает показывать тройственную мелодраму о якобы прочном «мне», которому для подтверждения своей ценности необходимо чужое внимание, якобы прочном «тебе», чье внимание жизненно необходимо, и якобы прочном действии – направлении энергии на объект, – способном подтвердить существование и ценность этого объекта. Волна беспокойства, вынуждающая нас требовать внимания, медленно оседает.

Если нам больше нечем заняться и мы хотим провести время с этим человеком, мы можем попытаться вызвать у себя интерес к телевизионной передаче или к компьютеру. Почему мы считаем, что качество проведенного с кем-либо времени определяется лишь тем, что нравится нам? Как бы там ни было, иногда нам может быть необходимо напомнить тому, кто пристрастился к телевизору или компьютеру, что в жизни есть другие вещи. Тем не менее, нам необходимо делать это нетройственно, без высокомерного неодобрения или страха быть отвергнутыми.

Вспоминая другого человека, который требовал нашего внимания, когда мы были чем-то увлечены или с кем-то разговаривали, мы пытаемся представить, что не чувствуем, будто он вторгается в нашу жизнь. Мы представляем, что пытаемся сердечно принять человека, когда позволяет ситуация. Предположим, что это маленький ребенок, недовольный тем, что мы просто держим его или ее на коленях. Мы представляем, что откладываем свое занятие или просим того, с кем мы разговариваем, извинить нас и минутку подождать. Без тройственных чувств негодования, мы представляем, что заботимся о потребностях ребенка.

(3) Чтобы преодолеть страх высказывать свое мнение из-за опасения быть отвергнутыми, мы вспоминаем, как молча подчинялись желанию другого человека или мирились с его или ее возмутительным поведением. Если мы хотим избежать конфликтов, нам необходимо устранить свои тройственные чувства, а не активное участие во взаимоотношениях. Если мы, избегая действий, будем обиженно молчать, это точно так же повлияет на наши взаимоотношения, как если бы мы что-либо говорили. Мы пытаемся смотреть сквозь тройственную видимость якобы прочного недостойного «меня», якобы прочного «тебя», чье одобрение является важным, и якобы прочного действия – неразумного расхода энергии. Когда мы это понимаем, проектор перестает показывать несчастливые сцены, а волна неуверенности в себе оседает. Вместо этого мы пытаемся представить, что стали более активными и не испытываем беспокойства или нервозности. Даже если человек сердится и отвергает нас, это не отражает нашей ценности как человека.

Затем мы вспоминаем того, кто боится высказывать свое мнение в нашем присутствии. Освобождая любые тройственные чувства, из-за которых мы можем воспользоваться покорностью человека или рассердиться на него, мы пытаемся представить, что мягко убеждаем его высказывать свое мнение. Мы даем человеку понять, что, даже если мы вдруг рассердимся на его слова, это не приведет к разрыву наших отношений. Напротив, изменив свое поведение, он или она вызовет у нас уважение, и наши отношения улучшатся.

(4) Чтобы развеять страх перед энергией других людей, мы вспоминаем, как боялись навещать родственника, который постоянно жалуется. Мы боялись, что его или ее энергия заразит нас. В тройственном кинофильме, играющем в нашей голове, в главных ролях были якобы прочное, находящееся в опасности «я» и якобы прочное, вгоняющее в тоску «ты». Это был кинофильм о якобы прочном распространении опустошающей энергии. Понимая это, мы представляем, что проектор выключается и исчезает. Волна беспокойства затихает. Расслабившись, мы пытаемся представить, что слушаем жалобы этого человека и позволяем его или ее энергии проходить сквозь нас. Подавленность или раздражение возникают из-за того, что мы считаем энергию этого человека «вторжением» и строим «барьер» для защиты от него. Сама энергия представляет собой лишь волну деятельности ясного света, так же как и наша способность ее познавать. Мы принимаем своего родственника всерьез, однако не принимаем его или ее жалобы на свой счет.

Затем мы вспоминаем человека, который считает нашу энергию слишком опасной и закрывается от нас. Возможно, это наш ребенок-подросток, который бунтует, считая нас властным родителем. Мы пытаемся представить, что смягчаемся, не раздражаясь. Если мы играем в жизни своего ребенка-подростка более отстраненную роль, это не означает, что мы больше не являемся заботливым родителем. Мы можем по-прежнему участвовать в его жизни, но на таком расстоянии, которое кажется ему более комфортным.

Отдых

(1) Чтобы преодолеть цепляние за отдых, мы вспоминаем чувство перегруженности работой. Создавалось впечатление, будто бы в офисе мы на самом деле не являемся самими собой. Мы можем чувствовать себя человеком только по выходным. Этот тройственный научно-фантастический фильм о якобы прочном измученном «я», которое не является мной, якобы прочном отдохнувшем «я», которое является мной, и якобы прочно действии отдыха, благодаря которому это превращение происходит, – полный абсурд. Мы одинаково являемся личностью в будние дни и по выходным. И то, и другое – одинаково достоверные части нашей жизни. После напряженной рабочей недели нам может требоваться отдых, однако не потому, что он может «снова» сделать нас реальными. Это понимание выключает проектор. Волна тревожной тоски оседает и проходит. Мы пытаемся представить, что спокойно смотрим на приближающиеся выходные, не возмущаясь чувством прикованности к работе.

Вспоминая сослуживца, который часто отлучается попить кофе, мы пытаемся представить, что реагируем спокойно, без тройственных чувств неодобрения или раздражения. Если человек ленив, возможно, нам нужно поговорить об этом с ним или с ней. С другой стороны, если человек непомерно загружен или рабочая атмосфера неприятна, нам может потребоваться улучшить условия труда.

(2) Чтобы ослабить цепляние за отдых от окружающих, мы вспоминаем, к примеру, своих родителей, которые заставляли нас искать работу или вступить в брак. Нам казалось, что, если бы только они оставили нас в покое, все было бы отлично. Чтобы избавиться от тревожного чувства, что есть якобы прочная жертва «я», якобы прочный тиран «ты» и якобы прочная передышка, способная решить все наши проблемы, – мы представляем, как выключается и растворяется проектор этого тройственного кинофильма. По мере того как проходит волна напряженности, мы признаем заботу наших родителей и пытаемся почувствовать благодарность. Если же мы строим эмоциональные барьеры, чтобы отгородиться от натиска родителей, мы никогда не сможем успокоиться или расслабиться. Мы все время защищаемся и излишне бурно реагируем на любые их замечания.

Предположим, беспокойство наших родителей обосновано, а мы избегаем что-либо предпринимать: у нас есть детское желание быть независимыми и мы не любим, когда на нас давят. Гораздо легче ослабить свою напряженность без проектора. Представляя, что мы предпринимаем шаги для улучшения ситуации, мы пытаемся чувствовать поддержку, а не преследование в заботе своих родителей. Если мы пытались найти работу или супруга, но не преуспели в этом, мы представляем, что по-доброму объясняем это родителям, не чувствуя при этом вины. Если же у нас есть веские причины для того, чтобы не искать работу или не вступать в брак, мы пытаемся представить, что спокойно объясняем это родителям, не защищаясь и не оправдываясь.

Предположим, что наши родители преувеличивают проблему. Мы пытаемся воспринимать их слова и энергию нетройственно и заверяем их, что мы счастливы тем, как у нас сейчас обстоят дела. У нас все будет хорошо. Если наши родители сталкиваются с насмешками своих друзей по поводу наших успехов в поиске работы или супруга, нам необходимо проявить сочувствие. Однако это не означает, что нам следует стать бесчувственными к самим себе. Мы можем без высокомерия спросить их, к примеру, о том, что им кажется важнее – счастье их ребенка или довольство друзей.

Затем мы вспоминаем человека, которому кажется, что ему или ей необходимо от нас отдохнуть, чтобы чувствовать себя независимым, реальным человеком. Не воспринимая это как личное неприятие, мы пытаемся представить, что нетройственно даем человеку время побыть одному и пространство для этого. Всем нам иногда нужен отдых.

(3) Чтобы преодолеть боязнь отдыхать, мы вспоминаем, как нервничали, когда уходили в отпуск. Затем мы думаем о том, что незаменимых нет. Предположим, что мы умерли. Работа на фирме будет продолжаться. Осознавая это, мы представляем, что проектор прекращает показывать тройственный кинофильм о якобы прочном незаменимом «я», якобы прочной работе, которую больше никто не сможет сделать, и якобы прочном безответственном поступке – уходе в отпуск. Волна напряженности оседает, и мы пытаемся успокоиться и представить, что оставляем работу, не чувствуя беспокойства или вины.

Вспоминая коллегу, который не хочет уходить в отпуск по той же причине, мы представляем, как заверяем человека, что во время его или ее отсутствия дела будут идти нормально.

(4) Чтобы успокоить боязнь оказаться позабытыми, мы вспоминаем, как мы болели и никто нам не звонил и не навещал нас. Нам казалось, что никто нас не любит. Между тем люди были заняты и, вероятно, думали, что нам необходим полный покой. Рассматривая такую возможность, мы пытаемся представить прекращение сентиментальной тройственной сцены якобы прочного позабытого «меня», якобы прочного безразличного «тебя» и якобы прочного действия – позабытые, мы лежим в постели. Волна жалости к себе, подталкивающая нас отказаться от отдыха, затихает. Мы пытаемся представить, что воспринимаем молчание любимого человека нетройственно и наслаждаемся покоем и тишиной.

Затем мы вспоминаем человека, который болел и мог чувствовать себя позабытым, если мы постоянно не звонили или не навещали его или ее. Ослабляя собственную нетерпимость, мы представляем, что говорим человеку, что хотели дать ему или ей как следует отдохнуть.

Выражение наслаждения

(1) Чтобы преодолеть цепляние за наслаждение, мы вспоминаем, как от скуки и неудовлетворенности без конца переключали телевизионные каналы. Мы не задерживались ни на одной программе, поскольку компульсивно искали чего-то лучшего. Между тем, если мы не найдем ничего интересного, нас не поглотит черная дыра. Понимая это, мы представляем, что проектор выключает тройственный кинофильм о якобы прочном «я», которому требуется постоянное развлечение, якобы прочной телевизионной передаче, которая дарует совершенное развлечение, и якобы прочном действии наслаждения развлечением. Волна энергии, толкающая нас в бесконечный поиск удовольствий, оседает. Успокоившись, мы представляем, что включаем телевизор только тогда, когда действительно хотим что-либо посмотреть. Если мы находим интересную передачу, мы пытаемся представить, что получаем от нее удовольствие, не хватаясь за пульт, если вдруг что-то нам не понравилось. Мы также представляем, что выключаем телевизор по окончании телепередачи. Если мы не находим интересной передачи, мы представляем, что признаем этот факт и выключаем телевизор, не начиная искать снова.

Затем мы вспоминаем, как смотрели с кем-то телевизор и этот человек непрерывно переключал каналы. Чувствуя сострадание к этому человеку, не способному ни от чего получать удовольствие, мы пытаемся воспринимать его или ее неугомонность нетройственно, не воспринимая это как посягательство на собственное развлечение. Таким образом, мы разряжаем ситуацию, чтобы она не переросла в ссору. Это позволяет нам найти приемлемый компромисс.

(2) Чтобы перестать компульсивно стремиться к одобрению со стороны окружающих, мы вспоминаем, как делали что-либо лишь потому, что хотели доставить удовольствие другому человеку, например устроились на престижную, но скучную работу. Доставлять удовольствие другим, например родителям, конечно же, очень славно, но не ценой того, что полезно еще кому-нибудь, будь то наш супруг или дети, или нам самим. Нам нет необходимости подтверждать собственное существование, получая одобрение от окружающих. Понимая это, мы стараемся успокоиться. Это означает окончание тройственного кинофильма о якобы прочном неполноценном «мне», якобы прочном, стоящем на пьедестале «тебе» и якобы прочном действии: другой человек радуется нашему поступку, и это подтверждает нашу ценность. По мере того как стихает волна нашей неуверенности, мы пытаемся представлять, что принимаем решения, которые кажутся нам удобными и подходящими. Если окружающие одобрят и довольны нашим выбором – очень хорошо. Если нет – мы чувствуем себя достаточно уверенными, чтобы это не имело для нас большого значения.

Затем мы вспоминаем человека, который постоянно старается получить наше одобрение. Мы пытаемся ослабить собственное тройственное чувство якобы прочного «тебя», который пытается переложить ответственность за успех или неудачу своих решений на якобы прочное «я», и якобы прочное действие – одобрение. Мы пытаемся представить, что поощряем человека принимать решения самостоятельно и уверяем, что любим его независимо от принятых им решений.

(3) Чтобы перестать бояться приятно проводить время, мы вспоминаем, как были на корпоративной вечеринке и полагали, что, потанцевав, утратим достоинство. Понимая, что приятное времяпровождение и танцы являются проявлениями человеческих качеств, не отрицая их, мы смотрим сквозь тройственный кинофильм. Проектор перестает показывать якобы прочное пристойное «я», якобы прочный унизительный танец и якобы прочное, лишающее достоинства действие – получение удовольствия. Волна напряженности стихает. Не заставляя остальных чувствовать себя неловко из-за того, что мы сидим, неодобрительно нахмурившись, мы расслабляемся и пытаемся представить, что танцуем и приятно проводим время вместе с ними.

Думая о человеке, который боится в нашем присутствии расслабиться и получать удовольствие, мы пытаемся оставить собственное тройственное чувство раздражения и осуждения его или ее застенчивости. Это лишь заставит человека чувствовать себя еще более нервно и неуверенно. Затем мы пытаемся представить, что не отвергаем человека независимо от того, что он делает.

(4) Наконец, чтобы развеять неловкость из-за того, что другие нами довольны, мы вспоминаем, как кто-нибудь выражал удовлетворенность нашей работой. Мы возражали, чувствуя, что сделанное нами несовершенно и мы никуда не годимся. Тем не менее, удовлетворение своими достижениями не вредно. Это не делает нас уязвимыми или самодовольными. Это понимание выключает тройственный кинофильм о якобы прочном недостойном «мне», якобы прочном покровительствующем «тебе» и якобы прочном неискреннем действии – выражении удовлетворенности. Когда проектор исчезает и волна напряженности успокаивается, мы стараемся представить, что принимаем признательность с благодарностью, говоря спасибо, и чувствуем счастье.

Затем мы вспоминаем человека, который не способен принять нашу удовлетворенность. Человек убежден: независимо от того, что мы говорим или делаем, мы не любим и не одобряем его или ее. Мы пытаемся представить, как рассеиваем собственное тройственное чувство оскорбленности тем, что человек нам не верит. Это позволяет нам стать более непринужденным и сострадательным, благодаря чему человек не будет сомневаться в нашем одобрении.

Удовлетворенность окружающими и собой

Мы практикуем вторую фазу упражнения с партнером. Мы стараемся воспринимать семь волн естественной деятельности ума без тройственного чувства якобы прочного «меня», столкнувшегося с якобы прочным «тобой» благодаря участию в якобы прочном действии. Это означает вовлеченность в действие и восприятие действия без озабоченности собой, страха перед этим человеком и переживаний по поводу собственного поведения и того, принимает ли нас другой. Для этого нам самим необходимо быть как можно более восприимчивыми и принимать человека и самих себя. Неосуждение и свобода от умственного диалога являются ключевыми в этой практике.

Если возникают тройственные чувства нервозности или озабоченности собой, мы пытаемся деконструировать их так же, как в первой фазе упражнения. Мы представляем, что проектор фантазии в нашем уме выключается и растворяется. Затем мы пытаемся представить, что ветры нашей кармы успокаиваются, волна переживания больше не кажется нам чудовищной и наконец оседает обратно в океан нашего ума. Если во время выполнения упражнения возникают различные положительные и отрицательные чувства, мы также пытаемся ощущать, как они проходят, подобно океанской волне. Мы не цепляемся за них и не боимся их.

Несколько мгновений мы держим одну свою ладонь в другой, чтобы приучить себя к нетройственному физическому ощущению, и сначала массируем человеку плечи. Затем человек, с которым мы практикуем, массирует плечи нам. После этого мы садимся лицом друг к другу и массируем друг другу плечи одновременно. Не беспокоясь о том, что мы делаем и насколько хорошо это у нас получается, а также не вынося суждений о собственных действиях или о действиях другого человека, мы просто переживаем волну физической деятельности и позволяем ей пройти. Мы получаем удовольствие от волны, но не преувеличиваем ее до чего-то прочного, за что можно ухватиться, чего можно бояться или во что можно погрузиться.

После этого мы душевно беседуем с человеком несколько минут, рассказывая, как у нас шли дела и что мы чувствовали последние несколько дней. Затем слушаем, как наш партнер делает то же самое. Когда мы говорим, мы стараемся не волноваться о том, принимает нас человек или отвергает: принимает ли он нас такими, какие мы есть, с нашими настоящими или мнимыми недостатками, без критики и высокомерия. Слушая, мы стараемся быть полностью внимательными, восприимчивыми и не осуждающими. В обоих случаях мы стараемся не считать нашу беседу большой проблемой, осознавая нелепость тройственных кинофильмов, проецируемых нами на наше общение, и представляя, что они заканчиваются.

Затем мы спокойно смотрим партнеру в глаза, не чувствуя, что мы должны что-либо сказать или сделать. Другой человек делает то же самое. Мы полностью принимаем друг друга. Как только мы почувствовали, что это уместно, каждый из нас выражает свое теплое отношение к другому, не принуждая себя это делать и не чувствуя озабоченности собой или нервозности. Мы можем взять человека за руку, обнять его или ее или сказать: «Вы мне действительно нравитесь», – или: «Приятно быть с вами», – то, что кажется нам естественным. Затем мы пытаемся чувствовать и принимать энергию друг друга, не нервничая и не защищаясь. После этого мы полностью расслабляемся и спокойно сидим рядом. Наконец мы просто чувствуем радость от компании друг друга.

Сначала мы практикуем эту последовательность с человеком противоположного пола, а затем того же пола с нами. Если это возможно, мы практикуем с людьми обоих полов нашего возраста, затем младше нас и наконец старше нас – сначала с людьми трех возрастов противоположного пола, а затем с людьми трех возрастов одного с нами пола. Будет полезно, если среди этих людей окажутся люди с отличным от нашего культурным наследием или другой расы. Кроме того, полезно чередовать практику с людьми, которых мы знаем, и практику с незнакомыми людьми. Мы пытаемся обратить внимание на различные уровни озабоченности собой и нервозности, возникающие у нас, когда мы практикуем с людьми каждой категории. Во всех случаях мы пользуемся образом выключающегося проектора, чтобы деконструировать собственные тройственные чувства и просто быть непосредственными и принимающими.

Мы практикуем третью фазу этого упражнения, сосредотачиваясь на самих себе. Поскольку, когда мы видим свое отражение в зеркале или свои прошлые фотографии, это зачастую вызывает двойственность, которая может послужить основой для чувства тройственности, мы работаем без зеркала и фотографий. Мы пытаемся переживать семь естественных действий, направленных на самих себя, без тройственного чувства якобы прочного действия и двух «я» – деятеля и объекта. Это означает, что мы не осуждаем, полностью расслаблены, полностью принимаем себя и не ведем умственного диалога.

Сначала мы приглаживаем рукой волосы, не преувеличивая это действие и не чувствуя себя ни безумно любящим родителем, ни ребенком, который терпит оскорбительное ухаживание за своими волосами. Затем мы молча говорим с собой о том, что нам надо больше работать или быть непринужденнее. Представляя, что проектор перестает показывать тройственный кинофильм, мы завершаем монолог тем, что не отождествляем себя ни с дисциплинированным, ни с непослушным ребенком. Из-за того что наше заблуждение уменьшилось, мы перестаем считать внутренний монолог травмирующим. Не чувствуя к себе ненависти, отвращения или вины, мы просто говорим то, что нам надо сделать.

Теперь, без проектора и вводящего в заблуждение кинофильма, мы держим одну свою ладонь в другой, успокаивая себя. Таким образом мы пытаемся ослабить тройственное чувство якобы прочного прикасающегося человека, якобы прочного объекта прикосновения и якобы прочного и довольно глупого действия прикосновения. Затем мы выказываем самому себе сердечную заботливость тем, что вытягиваем ноги, если мы сидели, скрестив их, или ослабляем ремень. Мы пытаемся делать это, не чувствуя, что вознаграждаем кого-то, что получили позволение расслабиться или что совершаем нечто грандиозное. Затем мы пытаемся чувствовать собственную энергию, не боясь ее. Полностью принимая себя, мы стараемся полностью расслабиться и сидеть спокойно, не испытывая растерянности, беспокойства или скуки. Наконец, мы пытаемся получать удовольствие просто оттого, что находимся в компании с самими собой. Мы наслаждаемся собственной компанией нетройственно и вполне непринужденно. Гораздо легче расслабиться, если мы практикуем эту фазу упражнения сразу после второй фазы.

Восемь преходящих жизненных ценностей

В текстах ламрима (последовательных этапов пути) говорится о восьми преходящих жизненных ценностях. Эти «восемь мирских дхарм» – похвала и критика, хорошие и плохие новости, обретения и потери, а также успешно или неважно идущие дела. Мы можем быть получателем или деятелем каждой из восьми преходящих ценностей. В каждом из этих случаев мы, как правило, излишне бурно реагируем на происходящее и теряем самообладание. Мы приходим в восторг, впадаем в уныние или чувствуем себя неловко, получая или отдавая любые из этих преходящих ценностей. В случае успешно или неважно идущих дел, мы чувствуем похожую неуравновешенность, когда достигаем временного успеха или встречаем временные трудности из-за других или когда влияем на чужой временный успех или неудачу.

Традиционный способ преодолеть гиперчувствительность к получению или отдаванию этих эфемерных ценностей – понять относительность этих переживаний. Например, хотя одни люди могут нас хвалить, другие всегда найдут недостатки, и наоборот. Таким образом, мы можем деконструировать сцену, когда нас критикуют, вспоминая тысячи людей, которые хвалили или порицали нас на протяжении нашей жизни и будут делать это и в дальнейшем. Если нам нужно покритиковать кого-либо, мы также можем вспомнить бесчисленное число раз, когда мы хвалили других или предлагали им конструктивную критику. Несомненно, нам придется делать то же самое в будущем. Такие размышления и, как следствие, равное отношение помогают нам шире смотреть на свои переживания и не реагировать излишне бурно. Мы по-прежнему чувствуем себя соответственно ситуации, счастливыми или печальными, когда получаем или отдаем эти ценности, но подобные события не могут потрясти или расстроить нас на эмоциональном уровне.

Получая преходящие жизненные ценности, мы можем размышлять о том, почему нам кажется, что слова другого человека отражают его или ее истинные чувства к нам. Например, почему, когда кто-нибудь кричит на нас, мы тут же забываем обо всем приятном, что он говорил нам раньше? Если человек успокоился и его речь снова приятна, почему мы иногда отрицаем значимость предыдущей, расстраивающей сцены? С другой стороны, почему мы иногда цепляемся за память об обиде, как будто она обладает большей реальностью, чем извинения этого человека, сколько бы он нас ни успокаивал? Похвала, порицание и прочее – преходящие явления. Ни одно из них не окончательно.

Деконструкция двойственных видимостей получения или отдавания любой из восьми преходящих ценностей

Другой способ сохранять уравновешенность, когда мы сталкиваемся с обретениями, потерями и прочим – деконструировать двойственные видимости, проецируемые нашим умом на получение или отдавание этих ценностей. Например, когда нам говорят «спасибо» или когда мы теряем чью-либо дружбу, наш ум создает чувство якобы прочного «я» и якобы прочного обретения или потери. Веря, что эта обманчивая видимость соответствует реальности и чувствуя опасность, мы считаем свое переживание подтверждением или отрицанием своей ценности как личности. Мы не только излишне бурно реагируем на свои сиюминутные переживания, приходя в восторг или впадая в уныние, но и цепляемся за еще большие обретения и боимся новых потерь, стремясь решить непростую задачу: как еще больше обезопасить это воображаемое прочное «я».

Слишком бурная реакция на восемь преходящих ценностей происходит из-за цепляния за естественные качества ума или чувства неловкости в их отношении. Когда мы слышим похвалу или критику, либо хвалим или критикуем других, или же когда сообщаем хорошие либо плохие новости, в результате мы получаем или передаем вербальные выражения, чувственный опыт и энергию. Если мы являемся объектом или субъектом обретений или потерь, мы задействуем те же качества, а также физическую деятельность и, временами, сердечную заботливость. Если мы являемся объектом или субъектом успешно или неважно идущих дел, это подразумевает, что мы получаем или дарим другим радость или ее отсутствие.

Чтобы перестать излишне бурно реагировать на эти преходящие жизненные ценности, нам необходимо деконструировать свои переживания этих явлений. Так, получение или отдавание чего-либо приятного не доказывает, что воображаемое прочное «я» замечательно. Точно так же, это не угрожает независимости прочного «я». Подобным образом, получение или отдавание чего-либо неприятного не доказывает, что якобы прочное «я» – ужасный человек. Это не доказывает и того, что якобы прочное «я» или «ты» заслуживает страдания.

Так как из-за заблуждения мы чувствуем, что, если явление выражено словами, – оно существует, наши умственные замечания и беспокойство подкрепляют эти двойственные чувства. Поэтому мы можем начать разрушать собственную веру в эти мифы, стараясь не выражать словами и не комментировать происходящее до, во время или после получения или отдавания этих ценностей.

При надлежащей деконструкции мы сохраняем спокойствие, получая или отдавая восемь преходящих жизненных ценностей. Не отрицая того, что мы являемся их получателем – они не направлены в пустоту или на кого-нибудь еще, – мы не принимаем их близко к сердцу. Не отрицая того, что мы, а не кто-либо другой, направляем их на других, мы не озабочены собой, когда отдаем их. Мы воспринимаем эти события как волны естественной деятельности нашего ума ясного света, такие как получение или передача вербального выражения.

Более того, после правильной деконструкции мы не перестанем чувствовать естественные для этих cобытий счастье или печаль. Деконструкция лишает их способности нас расстраивать. Таким образом мы избегаем гиперчувствительного и бесчувственного поведения. Принимая реальность нашей ситуации, мы можем действовать разумно. Например, мы можем спокойно оценить похвалу или критику и чему-нибудь научиться.

Упражнение 21: устранение волнения из-за восьми преходящих жизненных ценностей

Во время первой части упражнения мы работаем с каждой из восьми преходящих жизненных ценностей, по одной за раз, рассматривая сначала получение, а затем отдавание. Сначала мы вспоминаем ситуацию, в которой слишком бурно реагировали на одну из восьми преходящих жизненных ценностей. Была ли модель нашего поведения цеплянием за преходящую ценность или беспокойством из-за нее, мы сожалеем о любом страдании, которое, потеряв уравновешенность, могли причинить другому человеку или самим себе. Мы принимаем решение стараться предотвращать подобную реакцию в дальнейшем, а затем деконструируем беспокоящий синдром.

Тантрическая практика иногда применяет сильные образы чтобы «вытряхнуть» нас из привычной невротической эмоциональной модели. В предыдущем упражнении мы познакомились с мягкой формой деконструкции при помощи образа проектора, ветра и прочего. Теперь давайте попробуем более сильный образ, чтобы устранить двойственную видимость и нашу веру в нее – причины излишне бурной реакции. Мы будем пользоваться образом лопающегося воздушного шарика, который символизирует наши фантазии. Мы уже встречались с ним в одиннадцатом упражнении.

Прочное «я» в нашей голове и обретение или потеря, настолько безусловные, что они устанавливают ценность или бесполезность этого «я», – это нелепая выдумка. Они не имеют отношения к реальности. Представляя, как от понимания этого факта воздушный шарик нашей фантазии лопается, мы пытаемся почувствовать, что этот взрыв вытряхивает нас из грез. Мы стараемся почувствовать, что наше заблуждение и привязанность или отвращение мгновенно исчезают без следа. Фантазия лопается, и мы остаемся с волной переживания, которая служила ей основой.

Далее, пытаясь воспринимать эту волну с широкой перспективы деятельности ясного света, мы представляем, как получаем или отдаем каждую из восьми преходящих жизненных ценностей без беспокойства или внутреннего диалога. Не отрицая ни переживание этой волны, ни естественным образом вызываемых ею счастья или печали, мы позволяем волне осесть и пройти.

Затем мы вспоминаем напряженность из-за излишне бурной реакции другого человека, когда он или она получали от нас или отдавали нам эту же преходящую ценность. Понимая заблуждение, стоящее за чужой гиперчувствительностью, мы деконструируем собственную двойственную реакцию, представляя, что она внезапно лопнула, как воздушный шарик. Затем, принимая с состраданием, к примеру, гнев этого человека или его уныние из-за нашей конструктивной критики, мы пытаемся представить, что реагируем без осуждения, со сбалансированной чувствительностью. Мы не игнорируем его эмоции, не расстраиваемся и не чувствуем себя виноватыми. Напротив, мы представляем, что опечалены происшедшим и даем человеку знать о своем чувстве. Хотя мы спокойны, человек может лишь еще больше расстроиться, если мы не проявим никаких эмоций.

Для начальной практики на семинаре или дома мы можем работать только с получением каждой из восьми преходящих ценностей и выбирать лишь те примеры, которые относятся лично к нам. Для продвинутой или тщательной практики мы можем работать со всеми перечисленными примерами как получения, так и отдавания каждой из преходящих жизненных ценностей.

Похвала и критика

(1) Мы вспоминаем, как торжествовали или чувствовали себя недостойными, когда нас хвалили. Например, наш руководитель мог сказать, что мы хороший работник и пример для остальных сотрудников. Отбрасывая чувство того, что есть якобы прочные слова, доказывающие святость или лицемерие якобы прочного «я», мы пытаемся представить, что слушаем их без беспокойства и мысленных замечаний. Они лишь волны вербального выражения и чувственного опыта, ни больше ни меньше. Мы естественным образом чувствуем счастье, если эти слова справедливы, или печаль, если они не соответствуют действительности, однако не делаем из похвалы грандиозного события. Из скромности мы можем вежливо отказаться от благодарности, тем не менее, мы не устраиваем беспокоящей сцены протеста.

Затем мы вспоминаем раздражение или неловкость из-за человека, который слишком громко хвастался или протестовал, когда мы хвалили его или ее за хорошую работу. Понимая заблуждение, стоящее за слишком бурной реакцией этого человека, мы деконструируем собственную двойственную реакцию на это событие и пытаемся представить, что слушаем собеседника терпеливо. Мы опечалены тем, что ему или ей недостает зрелости и уравновешенности. Однако, не говоря ничего вслух или про себя, мы представляем, что позволяем этому переживанию – слушанию – пройти. В следующий раз мы хорошо подумаем, стоит ли хвалить этого человека в глаза.

(2) Мы повторяем эту процедуру, воспоминая, как хвалили кого-либо, например, за хорошо выполненную работу. Мы могли чувствовать снисходительную благосклонность, идти на компромисс или испытывать неловкость, когда произносили эти слова. Эти чувства возникли из веры в прочное «я», которое может доказать свое существование прочными словами похвалы или чувствует угрозу своему превосходству, произнося эти слова. Между тем все, что произошло, – из нашего ума ясного света возникло вербальное выражение. Помня об этом, мы стараемся переживать возникновение своих слов недвойственно и позволяем им остаться в прошлом. Затем мы вспоминаем и деконструируем недоверчивость к человеку, который испытывал неловкость, когда хвалил нас, или стыд за этого человека.

(3) Затем мы работаем с гневом, стыдом или заниженной самооценкой, когда нас критикуют или обвиняют другие, например за плохо выполненную работу. Предположим, что мы успешно деконструировали это переживание, то есть не реагируем на такие слова излишне бурно. Все же мы можем по-прежнему быть излишне чувствительными к чужой отрицательной энергии. Чтобы не расстраиваться, нам необходимо позволить этой энергии «пройти сквозь нас», без отвращения или страха, как мы научились в двадцатом упражнении. Когда мы спокойны и воспринимаем энергию другого человека как волну деятельности ясного света, она не может причинить нам вреда. Затем мы вспоминаем и деконструируем вину или безучастность, когда кто-либо излишне бурно реагирует на нашу конструктивную критику в свой адрес.

(4) Наконец, мы деконструируем чувство собственной правоты, нервозности или расстройства, когда конструктивно критикуем другого человека, например за его или ее производительность на работе. Нам необходимо отпустить чувство якобы прочного «я», которое стоит на пьедестале и утверждает свое существование, произнося якобы прочные слова, или дрожит от страха перед возмездием и потерей безопасности из-за этих слов. И опять мы пытаемся воспринимать свою критику как волну деятельности ясного света. Точно так же мы вспоминаем и затем деконструируем собственную раздраженность или разочарование по отношению к человеку, который стеснялся или считал себя слишком вежливым, чтобы указать нам на ошибки, когда мы просили его или ее критически оценить нашу работу.

Хорошие и плохие новости

(1) Следуя той же процедуре, мы вспоминаем, как узнавали хорошие новости, например о том, что сдали экзамен. Из-за этого мы, возможно, стали неоправданно самоуверенными или пришли в такой восторг, что недостаточно усердно готовились к следующему экзамену и провалили его. Или же мы могли полагать, что успешно сдали экзамен лишь по счастливой случайности. Будучи суеверными, мы слишком волновались и не смогли успешно сдать следующий экзамен. Ослабляя собственное двойственное видение, мы пытаемся представить, что слушаем новость как волну чувственного опыта. Мы счастливы, что сдали этот экзамен, и продолжаем усердно готовиться к остальным. Мы также вспоминаем и затем деконструируем чувство снисхождения к человеку, который ведет себя как ребенок, излишне радуясь, когда мы сообщили ему или ей хорошие новости.

(2) Затем мы вспоминаем, как сообщали другому человеку хорошие новости, например о том, что он сдал экзамен. Возможно, мы излишне бурно отреагировали, самодовольно поставив себе в заслугу счастье этого человека или обрадовались больше, чем получивший хорошую новость и этим поставили его или ее в неловкое положение. Или же мы могли завистливо полагать, что он или она не заслуживает того, чтобы сдать экзамен. Успокаивая собственные двойственные чувства, стоящие за подобной излишне бурной реакцией, мы пытаемся представить, что наше сообщение о хороших новостях подобно волне вербальной деятельности ясного света. Мы естественным образом счастливы этим новостям, но не преувеличиваем свою роль. Затем мы вспоминаем и деконструируем стыд или отвращение в отношении человека, который, как нам казалось, неуместно демонстрировал свои эмоции, сообщая нам хорошие новости, и обрадовался этим новостям больше, чем мы.

(3) Далее мы вспоминаем, как узнали плохие новости, например, что мы не сдали экзамен. Мы могли чувствовать к себе жалость, говорить, что вопросы были нечестными, или разозлиться на человека, сообщившего нам эти новости. С другой стороны, мы могли полагать, что это доказывает нашу несостоятельность и мы заслуживаем наказания. Возможно, мы даже хотели самостоятельно себя наказать. Мы отпускаем эти абсурдные двойственные впечатления и пытаемся представить, что слушаем плохие новости со спокойной невозмутимостью. Признавая факты, мы принимаем решение заниматься усерднее.

Затем мы вспоминаем собственную эмоциональную холодность или неловкость, когда другой человек плакал из-за того, что мы сообщили ему или ей плохие новости. Деконструируя свою прошлую двойственную реакцию, мы пытаемся представить другую реакцию – спокойную печаль и сочувствие.

(4) Наконец мы вспоминаем, как сообщали кому-либо плохие новости, например, что человек не сдал экзамен. Возможная излишне бурная реакция могла выражаться в чувстве вины или самодовольном злорадстве, что человек заслужил это. Временами мы настолько боимся причинить боль другому человеку, что вообще не сообщаем ему или ей плохих новостей. Успокаивая собственные двойственные чувства, мы пытаемся представить, что сообщаем новости, не чувствуя напряжения. Затем мы вспоминаем и деконструируем неудобство и нетерпимость в отношении того, кто стеснялся или умалчивал о чем-либо, сообщая нам плохие новости.

Обретения и потери

(1) Теперь мы вспоминаем, как получили что-либо, например, как нам подарили деньги. С одной стороны, мы могли прийти в излишний восторг или счесть подарок подтверждением наших заслуг. С другой стороны, мы могли почувствовать, что не заслужили подарка или что он лишил нас независимости и теперь мы в долгу перед этим человеком. Мы деконструируем нашу реакцию и пытаемся представить, что принимаем деньги с благодарностью, счастьем и любезностью.

Затем мы вспоминаем, как чувствовали себя отвергнутыми или расстроились из-за того, что кто-либо испытал неловкость, когда мы предложили помочь деньгами. Деконструируя свою прошлую двойственную реакцию, мы не настаиваем на своей помощи. Уважая потребность человека в чувстве собственного достоинства, мы представляем, что пытаемся найти анонимный способ помочь.

(2) Мы следуем той же процедуре, вспоминая, как предоставляли финансовую помощь, например, пожилым родителям, живущим на маленькую пенсию. Из-за давнего чувства вины мы могли полагать, что наш подарок сделает нас более полезным человеком и подтвердит, что мы хороший сын или хорошая дочь. С другой стороны, мы могли считать себя обездоленными и испытывать неудобство, расставаясь с деньгами. Деконструируя каждое из этих чувств, мы пытаемся представить, что предлагаем деньги без озабоченности собой, с сердечностью и уважением.

Затем мы вспоминаем и деконструируем оскорбленность тем, что другой человек чего-либо от нас ожидал или выдвинул необоснованные требования, так как мы приняли его или ее подарок. Мы пытаемся представить, что вежливо отказываемся или, не поднимая шума, возвращаем подарок.

(3) Далее мы вспоминаем, как лишились чего-либо, например, с нами перестали дружить. Воспринимая это как личную неприязнь, мы могли излишне бурно отреагировать, чувствуя подавленность, возмущаясь, что мы не заслужили такой потери, или убеждая себя в том, что это доказывает нашу никчемность. Деконструируя двойственные чувства, стоящие за нашей реакцией, мы пытаемся представить, что воспринимаем потерю как волну деятельности ясного света. Жизнь продолжается. Чувствуя печаль не только из-за своей потери, но и из-за потери нашего друга, мы посылаем ему или ей мысли сострадания и пожелания счастья.

Затем мы вспоминаем, как чувствовали вину или безучастность к человеку, который расстроился или разозлился на то, что мы прекратили нездоровые взаимоотношения. Деконструируя свою прошлую двойственную реакцию, мы пытаемся представить, что воспринимаем его или ее расстройство как волну энергии ясного света и слов. Проявляя уважение к переживаниям этого человека, мы также пытаемся чувствовать большее сострадание.

(4) Наконец, мы вспоминаем, как лишили другого человека чего-либо, например, как нам надо было отказать кому-нибудь. Мы могли заранее бояться причинить человеку боль и испытывали неловкость, когда говорили это. Или же мы могли получать удовольствие от своего поступка и полагать, что человек заслуживает этого. Необходимость сказать «нет» не бывает легкой или приятной, но, тем не менее, деконструируя это переживание, мы пытаемся представить, что отказываем недвойственно.

Затем мы вспоминаем, как чувствовали себя глупо или были раздосадованы из-за того, что просили об одолжении, а другой человек чувствовал себя ужасно, потому что был вынужден нам отказать – например, он был не в состоянии нам помочь. Деконструируя свою прошлую двойственную реакцию, мы пытаемся представить, как сердечно заверяем человека, что понимаем его или ее. Мы обратимся с просьбой к кому-нибудь другому или справимся самостоятельно.

Ожидания и требования

В качестве дополнения к проблеме обретений и потерь мы можем работать с тремя уровнями гиперчувствительности к отдаванию чего-либо другим. Мы можем излишне бурно реагировать, когда отдаем по своей инициативе, когда отдаем, поскольку другой человек ожидает от нас этого или когда отдаем что-либо по требованию. В данном случае мы работаем с выражением благодарности и извинениями. Поскольку нам кажется, что, выражая благодарность или извиняясь, мы что-то отдаем – нечто большее, чем просто собственность, такую как деньги, мы зачастую особенно гиперчувствительны к ожиданиям и требованиям других.

Мы начинаем с выражения благодарности. Сначала мы вспоминаем, как мы просто говорили кому-то «спасибо». Если благодарность не была искренней, мы могли чувствовать себя покровителем. С другой стороны, мы могли думать, что, сказав «спасибо», окажемся в подчиненном, уязвимом положении, будем обязаны отплатить за услугу. Деконструируя это переживание, мы пытаемся представить, что благодарим без этих двойственных чувств. В конце концов, слова благодарности – это лишь вербальное выражение. Даже если нам неприятно чужое действие или если оно было бесполезно, все же этому человеку будет приятно услышать «спасибо». Однако нам необходима чуткость к этническому происхождению человека. В некоторых сообществах благодарить за проявление вежливости или сердечности оскорбительно: это предполагает, что мы не ожидали от другого человека такого поступка.

Нам необходимо помнить об этом, когда следующим шагом мы пытаемся развеять собственную излишне бурную реакцию на то, что другой человек ожидает от нас «спасибо». В основе негодования, оскорбленности и вины, несомненно, лежит вера в якобы прочное «я». То же самое справедливо и для нашей излишне бурной реакции, когда мы чувствуем снисходительность, возмущение или унижение, говоря «спасибо», поскольку он или она ожидает от нас этого. Если наша благодарность лишь раздует его гордость или если он помогал нам только ради похвалы или чтобы сделать нас обязанными, тогда может быть полезнее не говорить «спасибо». Однако даже в таких случаях нам необходимо деконструировать собственное двойственное чувство – моральное превосходство.

Наконец, мы рассматриваем возможную излишне бурную реакцию на то, что другой человек требует от нас благодарности. Мы можем отказаться, считая, что мы правы, а также чувствовать себя оскорбленными или виновными в том, что не поблагодарили человека раньше. Будучи гиперчувствительными, мы можем чувствовать высокомерие, презрение или поражение, если решили поблагодарить человека, который требовал от нас благодарности. Деконструируя эти беспокоящие эмоции и состояния ума, мы пытаемся представить, как благодарим его или ее вежливо и искренне, извиняясь, что не сказали этого раньше.

Мы повторяем эту процедуру для извинения. Сначала мы вспоминаем, как извинялись по собственной инициативе. Если мы переживали это двойственно, мы могли чувствовать снисхождение или стыд. Деконструируя двойственное чувство, стоящее за такой реакцией, мы представляем извинение просто как волну вербального выражения, искренне сожалея и уважая чувства этого человека. Затем мы пытаемся развеять ярость, негодование или вину из-за того, что другой человек ожидает от нас извинений, и нераскаявшееся самодовольство, обиду или унижение, когда мы извиняемся. Такая излишне бурная реакция происходит из заблуждения. Наконец мы вспоминаем, как от нас требовали извинений. Мы могли отказаться извиняться, считая себя правыми и оскорбленными, или чувствовать себя невероятно виноватыми. Если мы поддаемся требованию, мы можем приносить извинения, чувствуя высокомерие, презрение или поражение. Такая излишне бурная реакция приносит нам лишь огорчение и страдание. Необходимо ее деконструировать. Даже если другой человек ожидает или требует от нас извинений, переживание ситуации, когда от нас что-либо ожидают или когда мы выполняем ожидания и требования, по-прежнему является лишь волной деятельности ясного света.

Предположим, мы не были виноваты и чужое требование наших извинений несправедливо. Традиционная практика очищения состояний ума рекомендует оставлять победу другим. Если мы скажем, что нам очень жаль, даже если мы не виноваты, ссора и обиды закончены. Если же мы извинимся с двойственным чувством, мы опять почувствуем себя поверженными или обиженными. Когда мы извиняемся недвойственно, это позволяет нам сохранять равновесие. Более того, если мы признаем, что, несомненно, виноваты и мы, и другой человек, и затем извиняемся за свою часть проблемы, мы облегчаем для него или для нее признание своей ответственности. Тогда этот человек не будет пользоваться нашей привычкой всегда все прощать.

Успех и неудача

(1) Затем мы вспоминаем, как мы были счастливы благодаря другим, например, как у нас были хорошие взаимоотношения с кем-либо. Человек был дружелюбен, и все было очень хорошо. Мы рассматриваем излишне бурную реакцию, которая у нас могла быть: восторженность или, возможно, самодовольное чувство, что все это доказывает, насколько мы были замечательными. С другой стороны, возможно, мы волновались – нам казалось, что все слишком хорошо, чтобы быть правдой, – и цеплялись за взаимоотношения, боясь их потерять. Мы могли даже убедить себя в том, что наш друг скоро обнаружит, что на самом деле мы ужасный человек, и покинет нас. В дополнение мы могли полагать, что неизбежно разрушим эти взаимоотношения своим обычным глупым поведением. Деконструируя такие двойственные чувства, мы пытаемся представить, что просто радуемся своему счастью во взаимоотношениях, не делая из этого ничего грандиозного.

Затем мы вспоминаем, как были нетерпимы или раздражены, когда другой человек испытывал неуверенность в хороших взаимоотношениях с нами. Деконструируя свою прошлую двойственную реакцию, мы пытаемся представить, что расширяем понимание и сострадание. Мы не заставляем человека чувствовать себя еще более неуверенно, ругая его или ее за глупое поведение.

(2) Затем мы вспоминаем, как сами заботились о другом человеке. Мы изо всех сил старались быть любящим другом или супругом, и наши усилия были успешны. Вспоминая, как мы чувствовали себя мучеником, который жертвует собой, или волновались по поводу того, что неминуемо ошибемся и покажем свое «истинное лицо», мы деконструируем эти беспокойные состояния. Мы пытаемся представить, что продолжаем поступать по-доброму, без озабоченности собой и воспринимаем это как волну физической деятельности, сердечной заботливости и положительной энергии. Затем мы вспоминаем и деконструируем чувство озлобленности, когда другой человек показывал себя в наших взаимоотношениях с лучшей стороны, но, несмотря на это, имел заниженную самооценку.

(3) Мы следуем той же процедуре, вспоминая, как взаимоотношения были трудными из-за другого человека. Возможная излишне бурная реакция – жалость к самим себе, если нам казалось, что ничто никогда не будет успешно, или облегчение из-за того, что человек узнал правду и обращается с нами так, как мы того заслуживаем. Мы деконструируем эти чувства и пытаемся представить, что признаем ситуацию и находим способ спасти взаимоотношения.

Затем мы вспоминаем, как сами были разочарованы или рассержены тем, что другой человек постоянно жаловался, что все в наших взаимоотношениях идет плохо, однако не делал ничего конструктивного для улучшения ситуации. Деконструируя свою прошлую двойственную реакцию, мы стараемся быть терпеливыми.

(4) Наконец мы вспоминаем, как сами были причиной трудностей во взаимоотношениях. Мы вели себя невнимательно и затевали ссоры. Теперь мы деконструируем любые двойственные чувства, которые у нас тогда могли быть, – безнадежность, угнетенность, вину или самодовольство. Стараясь больше не считать себя ужасным человеком или уверенным в своей правоте мстителем, мы все же принимаем ответственность за свое прошлое поведение. Наше поведение возникало как волна деятельности ясного света, но оно не обязательно должно продолжаться. Мы принимаем решение изменить свое поведение, и эта волна больше не сбивает нас с ног. Затем мы вспоминаем и деконструируем черствость или безжалостность к человеку, который чувствовал себя ужасно из-за того, что причинял нам боль в наших взаимоотношениях.

Избегаем эмоциональных «американских горок», когда непосредственно обращаемся к другим

Вторая фаза этого упражнения предполагает отдавание партнеру и получение от него восьми преходящих жизненных ценностей. Не чувствуя напряженности, озабоченности собой, беспомощности, восторга, радости от похвалы, подавленности или обиды, мы пытаемся воспринимать каждое действие недвойственно, как волну деятельности ясного света. Если возникают любые из этих беспокоящих эмоций, мы можем воспользоваться предыдущей процедурой деконструкции двойственных видимостей, стоящих за этими эмоциями, – представляя, как лопается воздушный шарик нашей фантазии, и прочее. Тем не менее, нам необходимо избегать деконструировать переживание чрезмерно и, как следствие, лишать его всех чувств. Поэтому, когда мы спонтанно чувствуем счастье или печаль, мы остаемся спокойными, продолжая испытывать эти чувства, и воздерживаемся от их преувеличения. Кроме того, нам необходимо позаботиться о том, чтобы не обезличивать эти переживания. Иначе мы можем стать бесчувственными к другим.

Сначала мы хвалим партнера, обращая внимание, например, на то, что он или она хорошо выглядит. Мы пытаемся делать это, не покровительствуя и не флиртуя. Затем мы получаем подобный комплимент, не чувствуя себя при этом объектом сексуального домогательства. После этого, стараясь не быть навязчивыми или грубыми, мы конструктивно критикуем человека, например, говорим, что ему необходимо сесть на диету. Мы стараемся советовать это мягко, не боясь задеть чувства человека и без опасений, что он нас отвергнет за наши слова. Затем мы получаем соответствующий совет и деконструируем чувство оскорбленности или обиды.

Далее, без преувеличенного энтузиазма, обычного для разговора с двухлетним ребенком, мы сообщаем партнеру хорошие новости, например, что завтра на работе выходной день. Потом мы точно так же получаем хорошие известия, стараясь не приходить в излишний восторг от их предвкушения. Не боясь расстроить человека, мы далее сообщаем ему плохие новости, например, что мы потеряли книгу, которую он нам одолжил. Мы получаем такие же новости и пытаемся принять их без раздражения и подавленности.

После этого, переходя к обретениям и потерям, мы пытаемся избегать двойственного напряжения, столкнувшись с любым из них. Сначала мы отдаем друг другу и получаем друг от друга деньги, затем забираем их или у нас их забирают. Далее мы благодарим человека по своей собственной инициативе, требуем благодарности в ответ и получаем благодарность. После этого мы, соответственно, получаем благодарность от человека по его или ее собственной инициативе, он или она требует ответного «спасибо» и мы выполняем это требование. Следующим шагом мы извиняемся по своей инициативе, требуем ответных извинений и слушаем эти извинения. Мы заканчиваем эту последовательность тем, что другой человек извиняется по своей инициативе и требует ответных извинений, после чего мы выполняем это требование. Мы пытаемся делать все это без беспокоящих эмоций или состояний ума.

Далее, не торжествуя, мы признаем увенчавшиеся успехом усилия, приложенные нами для улучшения взаимоотношений, и чувствуем счастье по этому поводу. Затем, чтобы противостоять чувству, что мы одни ответственны за успех, мы признаем, что другой человек также старался поддерживать наши отношения, и снова чувствуем счастье. Мы повторяем этот процесс, признавая печаль, но пытаясь избегать вины из-за того, что наше поведение и ошибки разрушили взаимоотношения. Или же отношения могли не сложиться потому, что мы не прилагали к этому усилий. Наконец, мы размышляем о том, что наши взаимоотношения пришли в упадок или не сложились из-за того, что человек вел себя ужасно или игнорировал проявляемое нами дружелюбие. Мы пытаемся делать это без обвинений, однако, чувствуя печаль.

Избегаем эмоциональных крайностей в отношении к себе

Во время третьей фазы упражения мы пропускаем практику с зеркалом и начинаем с того, что сидим спокойно, не пользуясь ни зеркалом, ни фотографиями. Мы направляем восемь преходящих ценностей на самих себя и стараемся воспринимать их без чувства присутствия двух «я»: отдающего и получающего. Если это необходимо, мы можем деконструировать их, как в прошлый раз. Таким образом мы освобождаем свои переживания от любой напряженности или озабоченности собой.

Сначала мы поощряем собственные положительные усилия, хваля себя. Мы стараемся делать это не покровительствуя, без неловкости и чувства, что мы недостойны похвалы. Затем мы критикуем себя за ошибки, стараясь при этом не обличать себя и не чувствовать заниженной самооценки или вины.

Затем мы сообщаем себе хорошие новости, например, что выходные уже завтра. Мы стараемся делать это не как родитель, дающий ребенку надежду на вознаграждение, и не как ребенок, которого побуждают вести себя хорошо. Затем мы сообщаем себе плохие новости, например, что завтра опять идти на работу. Мы стараемся при этом не чувствовать себя надсмотрщиком или рабом.

Затем мы пытаемся воспринимать обретение, например, что мы нашли решение личной проблемы, – не чувствуя себя при этом ни блестящим психологом, ни глупым пациентом. Затем мы представляем, что переживаем неудачу, например, когда мы не могли вспомнить чье-нибудь имя или случайно сказали неверное слово, имея ввиду совсем другое. Такое часто случается с возрастом, и может особенно расстраивать нас в первые годы. Мы пытаемся представить, что воспринимаем это, не сердясь на себя и не чувствуя, что нам пора искать себе место в доме престарелых.

Также полезно деконструировать переживание, которое возникает, когда мы дарим себе что-либо или лишаем себя желанного. Например, мы представляем, что делаем для себя что-нибудь хорошее, скажем, готовим теплую ванну. Мы пытаемся представить, что расслабляемся и получаем удовольствие, не чувствуя себя самодовольным хозяином, благодарящим кого-то, или вьючным животным, которое благодарят. Точно так же мы представляем, что ограничиваем себя в чем-либо, например, отказываемся от десерта, поскольку мы на диете. Мы пытаемся представить, что делаем это, не чувствуя себя сторонником строгой дисциплины или непослушным ребенком, которого наказывают.

Затем мы думаем о своем успехе, не чувствуя ни гордости как вершитель этих достижений, ни того, что мы не заслуживаем этого как их получатель. Мы заканчиваем, думая о том, что в нашей жизни шло неважно. Мы чувствуем печаль, однако стараемся не считать себя виновным преступником или беспомощной жертвой.

Во время второй части этой фазы мы просматриваем серию своих прошлых фотографий и пытаемся недвойственно воспринимать восемь преходящих ценностей, относящихся к тем периодам нашей жизни. Мы хвалим себя за сильные качества в прошлом и критикуем за ошибки. Затем мы сообщаем себе хорошие и плохие новости – о событиях, которые произошли вследствие наших действий в прошлом. Далее мы размышляем об обретениях и потерях, которые у нас были из-за прошлых поступков. Наконец мы признаем случаи, когда у нас все шло хорошо и когда дела шли неважно, и чувствуем счастье или печаль.