Россия. История успеха. После потопа

1. Чист ли Николай II перед советской властью?

Преображение состоялось. Наше постперестроечное развитие – не подражание чьему-то образцу. Повторю еще раз: Россия вернулась к цивилизационному выбору, который однозначен на всем ее пути – от Крещения и до 1917 г. Но вправе ли мы утверждать, что восстановили свои прежние ценности, свое природное самоощущение? Вправе ли был человек, пережидавший бурное наводнение на крыше своего дома, надеяться, что, едва сойдет вода, он вновь увидит милый сердцу цветник с анютиными глазками и качалку с пледом и томиком Тютчева? Как ни грустно, на месте этих превосходных вещей неизбежно должны были оказаться тонны ила, песка, мусора, коряг да раздутые трупы животных. Нужна беспримерная многолетняя уборка. Порой кажется, что эта уборка продвинулась уже довольно далеко, а порой – что мы стоим на месте. Капризных это раздражает, трудности воспринимаются как нечто незаконное: мы-де так не договаривались.

России не удалось преодолеть свое расщепленное сознание – видимо, на это уйдут десятилетия. Хороший пример. Начиная с 1990 г. у нас, как считается, проведена массовая реабилитация жертв тоталитарного режима – но не борцов против тоталитарного режима! Несмотря на все официальные осуждения тоталитаризма! Логика реабилитации была такова: если кто-то получил свой приговор как шпион, вредитель, «подкулачник», саботажник, диверсант и т. д., а на самом деле таковым не был, он подлежал реабилитации («необоснованная репрессия»). Если же он действительно боролся против тоталитарной власти, то реабилитации не подлежал. Удостоившиеся торжественного перезахоронения в Донском монастыре генералы Деникин и Каппель ни в коем случае не были бы реабилитированы, если бы их жизнь закончилась (предсказуемым образом) в СССР.

Эту коллизию никак не удается преодолеть. Более того, ее логике подчинились даже потомки Романовых, требовавшие реабилитировать царскую семью. Генеральная прокуратура России отказывала в этом, настаивая (и тут с ней можно было согласиться), что царская семья была убита «группой лиц» – т. е. попросту бандитской шайкой. Но давление было таково, что Президиум Верховного суда РФ все же объявил царскую семью реабилитированной. Эта уступка означает легитимацию задним числом самозваного бессудного органа, причем с единственной целью: объявить вынесенный им «приговор» необоснованным, а Романовых – чистыми перед советской властью[53].

Романовы нуждались в реабилитации не больше, чем Колчак, Унгерн, Щастный или Щегловитов. Щастный, впрочем, реабилитирован; не прекращаются попытки добиться реабилитации А. В. Колчака. Трудно не согласиться с омским губернатором Леонидом Полежаевым, сказавшем года три назад, что Колчака «время реабилитировало, а не военная прокуратура».

К сожалению, избежала судебного и официального осуждения сама тоталитарная утопия, режим «профессиональных устроителей всеобщего счастия на земле» (Бунин), и это еще долго будет искривлять жизнь российской нации. Какой-то коммунистический юрист, выступая по телевидению, уверял, что такое осуждение невозможно хотя бы потому, что слово «тоталитарный» – не юридический термин, «это слово журналистское, и в официальных документах вы его не найдете». Естественно, врал. Закон Российской Федерации «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 г. (№ 1761-1) начинается словами «За годы советской власти миллионы людей стали жертвами произвола тоталитарного государства». Словосочетания «тоталитарное государство», «тоталитарный режим», «тоталитарный сталинский режим», «тоталитарная система», «тоталитарные репрессии» встречаются в официальных документах многократно.

Распространено мнение, что время суда над утопией еще не пришло: в Испании между концом франкистского режима и его официальным осуждением прошло 33 года и 4 месяца – идеально треть века, наши сроки пока скромнее. К этому добавляют, что большевистский режим был явлением неизмеримо более мощным (это бесспорно), в связи с чем дистанция должна быть еще больше.

Знаменитое немецкое «покаяние» («Vergangenheitsbewael-tigung»), которое нам постоянно ставят в пример, началось в 70-х гг., около 30 лет спустя после войны, а до этого времени ФРГ выглядела, как тогда говорили, «реваншистским государством»[54]. Но в 70-е гг. вдруг все как по команде переменилось. Следует ли и нам довериться бегу времени? Есть некоторые сомнения – страны непохожи друг на друга.

Доброжелатели России из старой эмиграции не устают повторять, что современная Россия застыла в какой-то межеумочной позиции. Правда, они хорошо понимают причину и не спешат с осуждениями, тогда как настоящие иностранцы, как люди более одномерные, склоняются к упрощенным выводам.

Мировоззренческая зыбкость российской элиты немало способствует поддержанию в головах у людей той каши, когда они способны принять на веру практически любое толкование российского прошлого, и чем неблагоприятнее, тем с большим доверием. Есть ли надежда избавиться от этого морока без судебного и официального осуждения тоталитарной утопии, без проздника торжества над ней?

Если бы проблема советского прошлого исчерпывалась сложностями с реабилитацией! «Недосказанность» новой России мстит за себя во всем, делает страну невнятной на мировых политических радарах (словно объект, изготовленный по технологии «стелс»), порождает идиотские сказки о России, создает совершенно ненужные нам внешнеполитические проблемы. Целому ряду своих соседей мы дали повод изображать Россию государством защитников тоталитаризма.

Когда та или иная страна требует от нас извинений и покаяний за «русскую оккупацию», самое правильное было бы ответить, что мы все в равной мере были под оккупацией, под коммунистической оккупацией, – и русские, и литовцы, и грузины, и поляки, а коммунистическая утопия, так дорого обошедшаяся народам бывшего СССР и Восточной Европы, была их совместным деянием и совместной ошибкой[55].

Оберегая свои отношения с Украиной, нам стоит еще раз взвесить свое отношение к голоду 1932–1933 гг. или голодомору, как его принято там называть. Этот голод, вызванный насильственными изъятиями зерна у крестьян, прокатился по всем хлебосеющим районам СССР, это была общая трагедия; заготовители, силовое обеспечение и активисты везде были из местных. Главной житницей страны была в то время Украина, поэтому самая обильная «жатва скорби» собрана там. Против чего тут можно возразить? Нам негоже говорить об этой трагедии как о надуманной проблеме, такая позиция выставляет нашу страну адвокатом и наследником красных бесов, без жалости уморивших миллионы людей, дает козыри антироссийским силам.

Мы только выиграем, осудив власть, которую сами же упразднили. Россия сама спросила бы с этой власти за гораздо большее, чем все остальные страны, вместе взятые, но спрашивать уже не с кого. Повторюсь: ни одну страну нельзя судить вне контекста времени и по более поздним, не имеющим обратной силы законам, но, если в нас видят сталинистов, с нас пытаются спрашивать как со сталинистов.

Да и трения со странами Запада в последние годы возникали нередко из-за тамошнего убеждения (искреннего или нет), что наши базовые ценности носят тоталитарный характер. Хотя в действительности наши ценности практически совпадают с общеевропейскими (мы расходимся, кажется, лишь в отношении к однополым бракам), в нас видят опасных необольшевиков, которым нельзя доверять. Особенно заметно это в российско-американских отношениях. При всех возможных оговорках нельзя не признать: в политике США силен этический элемент, и, пока мы даем повод подозревать себя в двойственности, нормальных отношений у нас не будет. И это сейчас, когда России и Западу так необходимы новые подходы, чтобы вернуться наконец к вопросам стратегического партнерства, взаимной интеграции, противостояния глобальным угрозам!

2. «Не отдадим свое поражение никому!»

Доверяя рассуждениям о невозможности судебного и законодательного осуждения тоталитаризма, новая Россия оказывается в идеологической и правовой ловушке, она словно бы расписывается в своей неполной легитимности, сомневается в своей исторической правоте.

Уже со второй половины 90-х российские власти держатся от идеологии подальше. Демонстрируется подчеркнутый центризм, чисто прагматический подход к законотворчеству. Руководство страны уходит от критериев «левизны» и «правизны», заменяя их соображениями здравого смысла. Даже когда законы явно «правые» на классической шкале (а они в основном таковы), их проводники избегают об этом упоминать. Чураются они и выраженной полемики с «красными» и «розовыми». Памятный всем отказ «Единой России» от предвыборных дебатов объяснялся (если кто не понял) в первую очередь нежеланием отвечать на каверзные вопросы идеологического характера, которые обязательно были бы заданы.

Но поскольку оппоненты нынешней российской власти и не думают отказываться от идеолого-пропагандистских приемов борьбы, такая позиция оборачивается игрой в поддавки. Нельзя, чтобы одна сторона непрерывно нападала, а другая почти не защищалась, будучи слишком уверена в своей несокрушимости. Это уже породило серьезные последствия. Обществу навязан ряд убийственных стереотипов о себе. Негативная информация и дезинформация впитываются много легче, чем позитив.

Помните, как нам навязывали – и почти навязали – идею о «поражении России», как создавалась атмосфера неверия и пораженчества? Уже несколько месяцев спустя после обрушения коммунизма, не успела улечься пыль, вчерашние номенклатурные товарищи, чьи сладкие партийные карьеры были оборваны на взлете, начали рассказывать, что СССР и советскую власть обрушили внешние силы с помощью внедренной американским ЦРУ агентуры. (Но не объясняли, почему народные массы не встали живым кольцом на защиту обкомов и райкомов.) Винить самих себя товарищи были не приучены, поэтому версия подлого заговора не могла не родиться. Тогда же оформилось устойчивое словосочетание «наше поражение».

Товарищи и впрямь имели право говорить о своем поражении – не от Америки, конечно, а на сугубо внутреннем фронте. Бедняги больше не могут упиваться такими дивными вещами, как радиоглушилки и «железный занавес», «характеристики от треугольника» и партсобрания, соцсоревнование и соцреализм, Политбюро и политзэки, шизофреническое двоемыслие и выражение «не больше килограмма в одни руки», спецхраны и спецраспределители, «номенклатура» и «выездные комиссии», Главлит и свобода слова в виде газеты «Правда», грязь, которую мы каждую осень месили «на картошке», и гарантированный стукач на каждом курсе, в каждом цеху и взводе.

Поначалу товарищи рассказывали про поражение и американский заговор в основном друг другу, потом круг слушателей стал расти. Казалось бы, пускай рассказывают – мы-то помним, как было, и нам смешны эти басни. Такой вывод был ошибкой – высокомерие вообще плохой советчик.

В этом пришлось убедиться, когда о «поражении России» вдруг заговорили наши якобы либеральные СМИ. Начинали робко (так купальщица пробует воду пальцами ноги) – с того, что коммунисты проиграли информационную войну. Конечно, проиграли, и слава Богу, что проиграли. Однако вскоре вместо «информационная» стали писать «холодная», а затем и «третья мировая». «Коммунистов» же быстро заменили на «СССР», а уже начиная с 1994 г., совсем по-воровски, – на «Россию», и делают вид, будто все так и было с самого начала. Какое-то время не обозначали победителя. Проиграли, а кому – неизвестно. Потом стали писать «Америке». Возможно даже, это была не иезуитская манипуляция, а обычный выход подсознательного наружу.

Не встречая возражений, история об американцах – победителях третьей мировой стала укореняться. Она понравилась за океаном. Политкорректные янки, видимо, рассудили: уж если русские сами так говорят, нам-то зачем скромничать? Кто-то из администрации Буша-отца даже написал книгу под названием «Победа»[56] – чувствовать себя победителем приятно.

«Поражение России» быстро стало дежурным блюдом на коммунистическом столе. Выдать поражение коммунизма за поражение Отечества – какая находка! КПРФ не могла получить лучшего подарка: получилось, что даже для ее оппонентов коммунизм и Отечество – синонимы. С коммунистами ситуативно сомкнулись конспирологи, катастрофисты, паникеры и прочие капитулянты. Идут годы, но попробуйте на каком-нибудь сетевом форуме оспорить тезис о поражении. Вас встретит яростный отпор с разных сторон. Удаленные политические фланги единодушны: «Не отдадим наше поражение никому!» «Давайте признаем, что нас отымели!» – молит член Общественной палаты, писатель и ресторатор Липскеров Д. М.

Почему коммунистическую сказку подхватили люди вроде бы противоположного политического идеала? Почему величайшее чудо XX в. – избавление России от коммунизма – наши якобы демократы и либералы объявляют поражением?

Как говорится, с кем вы, мастера культуры? Считать, что это поражение, по логике, могут только люди, полностью отождествившие себя с КПСС и КПРФ.

Взглянем правде в глаза: «общечеловекам», подхватившим коммунистический тезис о «поражении России», просто психологически необходима вера в ее поражение – бывшее или будущее, и неважно от кого. В былые времена они уверяли (кто себя, кто окружающих), что у них антагонизм с советской властью. Время показало, с кем у них антагонизм. Они ненавидят и всегда ненавидели именно Россию – одни безотчетно, другие осознанно и даже не очень скрывая. В этом отношении они гораздо опаснее даже радикальной интеллигенции начала XX в.

В бабьих истериках, которые у нас сходят за публицистические и политологические тексты, тезис о поражении уже перешел в стандартную формулировку – как нечто общеизвестное и более не нуждающееся в обосновании: «после поражения России…», «вследствие поражения России…». Кто же, мол, это оспорит? Тезис проник даже в учебники. Приходится признать, что это пока самая успешная из совместных антироссийских диверсий коммунистов и «общечеловеков». Пока – ибо возможны новые.

У России в мире довольно много соперников, которые будут страшно рады, если мы и впрямь почувствуем себя побежденными, усвоим психологию неудачников, жертв неодолимых тайных сил, если у нас опустятся руки и все остальное. Они будут ликовать, если будет сломлена наша воля к действию.

Тезис о поражении вызвал к жизни (правда, едва ли к удовольствию «общечеловеков») целую индустрию конспирологической беллетристики, породил растиражированные затем Интернетом поддельные цитаты из Даллеса, Тэтчер, Клинтона, из протоколов бильдербергских мудрецов, вдохновил многословные труды о перманентном всемирном заговоре против России и прочий вздор. Сказанное не надо понимать как утверждение, что антироссийские силы и замыслы отсутствуют вообще. Они конечно же есть – как есть антикитайские, антиамериканские, антииндийские и проч. Но эти силы ничуть не похожи на тех «атлантистов» и «талассократов» из компьютерных игр, на разоблачении которых специализируется газета «Завтра».

Конспирология стара как мир. Ее алгоритм, как уже было сказано выше, прост: если кто-то воспользовался тем или иным событием – значит, он его и подстроил. Но такого расцвета, какой эта аномалия достигла в сегодняшней России, человечество, боюсь, еще не знало.

3. Конспирологическая дурь

В 90-е вопрос о том, плетется ли всемирный заговор против России, еще был предметом споров. Потом спорить перестали – чего спорить, когда ясно: давным-давно сплетен. Обсуждение перешло как бы в подкомитеты – сколько лет (или веков) заговору, зародился ли он в Хазарском каганате или в Ватикане, кто подстроил нашествие Мамая (без всяких шуток, есть полдюжины статей на эту тему) и Смутное время, Раскол и Крымскую войну, убийство Пушкина и отравление Александра III (да-да, он был отравлен), кто столкнул Сталина с Гитлером (не могли же они сами столкнуться!). Оказывается, одна и та же сила сперва наслала на Россию коммунистов, а потом выпустила из них воздух, и они упали в 1991 г. мягкой тряпочкой. «Заговоры против России» стали отдельным литературным направлением. Многие ничего другого давно уже не читают, настолько увлекателен этот. Прилавки завалены шедеврами жанра.

Мировой закулисе интересна только Россия, другие страны ей скучны. Разве пришло бы ей, закулисе, в голову заманивать Францию в капкан наполеоновской авантюры? Нет конечно. Франция сама захотела, чтобы казаки Платова вошли в Париж. То же самое США: без всяких жидомасонов и тамплиеров (те были заняты пакостями в нашем Отечестве) устроили у себя сперва Гражданскую войну, а 60 лет спустя – Великую депрессию с миллионами бездомных. О Германии и говорить нечего – она хоть и потеряла в XX в. треть своей территории (в 1914 г. занимала 541 тыс. км², ныне 357 тыс. км²), но потеряла помимо чьих-то заговоров и злобных козней, это же не Россия, чтобы под нее кто-то копал. В результате Первой мировой войны рухнули четыре империи, но заговор, заметьте, был только против Российской. У нас многие обиделись бы, будь оно иначе.

Иной раз может показаться, что против страны NN тоже действуют могучие тайные силы, но это обман зрения. Лет 40 назад, измученная тропической формой марксизма, Индонезия лежала без дыхания. Страна была объявлена банкротом, газета «Правда» рыдала в голос: «Индонезия распродается за долги. Каучук, марганец, нефть, олово, бокситы – все идет с молотка». Так бы и распродали, но, вспомнив, что банкрот все-таки не Россия, а какая-то там Индонезия, выдали ей, Индонезии, новый кредит. Ныне она экспортер электроники и автомобилей, наступает на пятки «тиграм Юго-Восточной Азии».

Цель многовекового западного заговора – овладеть природными ресурсами России. Для этого подстраивается китайское проникновение в Сибирь и на Дальний Восток. Правда, потом заговорщикам придется отнимать эти земли уже у китайцев, но это пустяки, ясен пень. У китайцев только ленивый не отнимет.

Страх перед заговорами и пораженческие настроения постоянно транслируются в массы, где их переживают, в отличие от столичной постмодернистской тусовки, достаточно тяжело. Но разве кто-то попытался за последние 18 лет внушить этим массам чувство исторической правоты, воспитать в них ощущение победителей? Тебя еще, пожалуй, переспросят: победителей чего?

Всего два десятилетия назад казалось, что вернуть отнятое в 1917 г. нет никакой надежды, однако России это удалось. Она сумела отвоевать свободу слова, свободу печати, свободу передвижения, свободу предпринимательства и конкуренции, многопартийную систему, рыночную экономику, свободу творчества, академическую свободу, свободу вероисповедания, открытое общество. Россия победила советскую разновидность тоталитаризма – и как-будто забыла об этом. Если эту огромную победу не сделать основой нашего мировосприятия, есть риск, что мы начнем утрачивать отвоеванное. Многие считают, что уже начали.

Свой тоталитаризм Россия победила сама – в отличие от Германии, Италии, Японии, где тоталитарные режимы были сокрушены внешними силами. Разве это не свидетельствует о ее непобедимом здоровье? Особенно если вспомнить, что это сделала страна, исторически незадолго до этого сокрушившая фашистскую Германию.

Кстати, хороший вопрос: почему Испании, Португалии, Греции и России удалось свергнуть тоталитарные режимы в своих странах собственными, внутренними силами (при этом мы хорошо понимаем, насколько тяжелее была российская победа и насколько важнее для всего мира, ничуть не принижая остальные из названных стран), а чтобы выкорчевать тоталитаризм в Германии, Италии и Японии – понадобились иностранные штыки?

Победа России над своим внутренним тоталитаризмом – событие не менее судьбоносное, чем ее другая величайшая победа, над тоталитаризмом внешним, над гитлеровской Германией. Дважды на протяжении одной человеческой жизни, даже не жизни долгожителя, Россия совершила почти немыслимое и оба раза смогла самостоятельно восстановить разрушенные тяжкими испытаниями основы жизни страны. Это смогли только мы – и никто больше на свете! А значит, мы можем все. МЫ МОЖЕМ ВСЕ. Это надо понять сердцем, на это надо настраивать нацию. Эти слова заслуживают стать нашим национальным девизом.

Но кто напоминает об этом народу? Когда видный деятель правящей партии требует восстановить памятник Дзержинскому, он тем самым отрицает революцию 1989–1993 гг., чьим звездным часом было низвержение этого памятника – событие не менее символичное для России 1991 г., чем взятие Бастилии для Франции 1789-го[57]. Другой видный член этой партии не видит нужды в праздновании Дня России – нашего главного, наряду с Днем Победы, государственного праздника.

Всякая революция должна быть своим главным истолкователем, а мы все стесняемся с истолкованием. Застенчивость победителей позволила проигравшим, по сути, монополизировать интерпретацию всего происшедшего. Их трактовки, не встречая отпора, стали привычными, что есть уже почти согласие. Человеку присуще свыкаться с самыми идиотскими оборотами речи: «остров Свободы», «лицо кавказской национальности», «две большие разницы». Точно так же примелькались уже упомянутое «поражение России», «беловежское предательство», «расстрел парламента» или вопросы типа: «А что, собственно, мы празднуем 12 июня?», сравнения с советским временем как с утерянным раем, демонизация 90-х и прочее в том же духе. Негласное принятие трактовок политических оппонентов прямо поощряет процесс ползучей делигитимизации новой России и ее общественно-политического строя.

Мы постоянно видим, особенно на среднем административном уровне, как люди, являющиеся частью этого строя, лично состоявшиеся в рамках Конституции 1993 г., по сути утверждают, что этот строй возник в результате «поражения», «предательства» и «расстрела». То есть, как минимум, признают его не вполне законным! Этот процесс опасен сам по себе, но особенно опасным он может стать в ситуации неожиданных потрясений. Его необходимо решительно остановить.

Победители все не решаются сказать ясно и громко: на рубеже 90-х произошло чудо преображения России. Наша родина освободилась из плена жестко умозрительной утопии, придуманной в Западной Европе двумя кабинетными начетчиками и русофобами Марксом и Энгельсом. Слом коммунизма не был ни причудой Горбачева, ни диссидентской революцией, ни, смешно говорить, результатом заговора ЦРУ. Коммунистический проект рухнул, не мог рано или поздно не рухнуть, из-за (повторю еще раз) «сопротивления материала», превратившего все затеи большевистских вождей в пародию и карикатуру на первоначальный замысел.

1. Где наступательная идеология?

Буду признателен, если услышу объяснение такой загадки. За последние годы с разных высоких трибун нечасто, но звучали полностью адекватные оценки демократических перемен, преобразивших нашу страну. Как ни поразительно, они не были подхвачены якобы «управляемой» российской прессой, предположительно ловящей каждое слово начальства. Видимо, когда речь идет любимом поражении, эта пресса не может поступиться принципами. Намеки властей всякий раз оказывались настолько непривычны для журналистского сословия, что их и не подумали подхватить. Приведу несколько цитат.

«Россия за последние 15 лет совершила чудо. Еще два десятилетия назад казалось, что вырваться из тоталитарной западни невозможно в принципе. Россия вырвалась…» (Борис Грызлов. Политический доклад на V съезде «Единой России» 27 ноября 2004 г.).

Судьбоносным видит тот же период и Владимир Путин. На траурном приеме в связи со смертью Бориса Ельцина он напомнил, что в годы правления первого российского президента удалось «побудить к поистине историческим переменам Отечество и преобразить тем самым мир». Проигравшим не дано преобразить мир, это удел победителей.

Процитирую вице-спикера Государственной думы Олега Морозова: «Сейчас в российской политике два лагеря: один – это партия исторического успеха, другой – исторического поражения». То есть «Единая Россия» устами одного из своих идеологов отметает идею поражения.

Под партией исторического успеха О. В. Морозов имеет в виду, естественно, «Единую Россию». Этой партии сам Бог велел заряжать страну оптимизмом. Ее положение удобно тем, что на ней нет ответственности за неизбежные ошибки и упущенные возможности девяностых, ибо в своем нынешнем виде она сложилась позже. Но при этом «Единая Россия» просто обязана быть открытой наследницей победоносной демократической (антикоммунистической) революции 1989–1993 гг., любой иной вариант поставил бы ее в идеологически двусмысленное положение.

Очень плохо, что эта революция до сих пор не объявлена революцией и предметом гордости. Ее можно объявить, впрочем, и реставрацией, поскольку страна вернулась к цивилизационному выбору, которым недвусмысленно отмечен весь путь исторической России между Х и XX вв., между Крещением и 1917 г., вернулась к своему «я». Революция или реставрация – она была совершена не в подражание чьему-то образцу. Семьдесят советских лет на фоне двенадцати веков русской государственности – краткий эпизод, страшный сон. Хоть он и заслоняет нам сегодня почти всю остальную нашу историю, но это ненадолго. Эпизод, слава богу, позади, страница перевернута.

Почему наследники победы обозначают свою идеологическую позицию лишь редкими намеками, разумеется, понятно – они опасаются дополнительной поляризации общества, не хотят оттолкнуть часть избирателей (хотя привлекли бы другую часть). Срабатывает инерция, срабатывает страх перед словами. Поляризация, противостояние, раскол – сильные слова. Но они обозначают явление, нормально присущее любому обществу. Достаточно посмотреть, как ликуют одни и рыдают другие наутро после выборов в большинстве европейских стран. Раскол по множеству поводов налицо и в России, не надо себя обманывать. Беспрерывные атаки в оппозиционной прессе, особенно сетевой, на «правящий режим» – это ли не свидетельство вполне реального раскола?

Воздействие атмосферы пораженчества столь велико, что демократическое и либеральное экспертное сообщество России «не приметило слона». Чудо преображения России осталось им практически неотрефлексированным. Всякая реставрация, как и всякая революция, обязана громко и уверенно декларировать свою правоту и свою неизбежность. Колеблющийся идеолог напоминает человека, который свой ответ на вопрос, кто он и чем занимается, начинает словами: «Видите ли…» Уклончивость власти воспринимается не как ее разумная осторожность, а как дефицит чувства исторической правоты. Да он и реально налицо, этот дефицит. У миллионов людей он трансформировался в подорванную веру в себя, преуменьшенную самооценку, пониженное самоуважение, чувство неуверенности. Но когда дух нации низок, она подобна организму с разрушенной сопротивляемостью, что по-научному зовется иммунодефицитом. Когда он высок, никакие трудности не страшны, любые цели достижимы.

Сегодня дух нации ниже, чем был 15 лет назад, как это ни дико звучит. Перенесись кто-то из нас сегодня в первую половину 90-х, он схватился бы за голову: как нам удалось это пережить? А удалось потому, что бывшие преподаватели научного коммунизма и отставленные от власти либералы еще не успели тогда внедрить в массовое сознание миф о «поражении России». Большинство российского народа еще жило с ощущением победы над коммунистическим монстром и с верой: «Еще немного, еще чуть-чуть.» Напомню, в самой тяжкой фазе «шоковой терапии», на фоне кризиса привычного миллионам образа жизни, обесценивания вкладов, остановки предприятий ВПК (т. е. половины промышленности), немыслимых цен в коммерческих магазинах и пустых прилавков во всех прочих, в стране прошел референдум о доверии курсу Ельцина (25 апреля 1993 г.), и президент получил 58,7 % голосов. С нынешним уровнем духа мы девяностые годы не одолели бы.

2. Если уж судьба расщедрилась

Не одолели бы, несмотря на выросший с тех пор в разы уровень жизни. И даже несмотря на то, что приватизация жилья за считаные годы сделала три четверти населения России владельцами и совладельцами квартир (приватизировано уже 30 млн квартир) и земельных участков, причем процесс приватизации продолжается. Никогда в истории у нас не было столько состоятельных (по принятым в мире понятиям) горожан – некоторая часть из них едва сводит концы с концами, но при этом владеет недвижимостью!

И никогда в своей истории Россия не строилась так, как сегодня, этот процесс идет с начала 90-х гг. Бум частного строительства почти целиком ускользает от Росстата, но, даже по его данным, обеспеченность жильем выросла на 35 % по сравнению с советским временем (с 16,4 до 22,1 м² на человека).

То, что недоучет налицо, просто бросается в глаза. Будучи девятой в мире по численности населения, Россия занимает третье место по производству строительного кирпича (в 2007 г.; до того много лет подряд занимала второе), кроме того, немало кирпича импортируется. Необъяснимо огромно и количество потребляемой напольной плитки[58] (раз в пять-шесть больше, чем требуется при тех объемах строительства, которые учитывает Росстат!) и прочих стройматериалов, потребляемых открыто, а сколько их потребляется «в тени»! Вообще без учета теневой составляющей у нас нельзя судить почти ни об одной области российской экономики. Росстат учитывает ввод лишь зарегистрированного жилья, люди же сплошь и рядом строят дома, но не регистрируют их (чтобы не платить налоги) под предлогом незавершенности строительства. Но частные дома постепенно покрывают родные просторы, и это главное.

На конец 2009 г. парк легковых автомобилей в России достиг 34 млн (на конец 1991 г. их в России было 8,9 млн, в 1994 г. – 11,48 млн, к началу 2001-го – 20 млн), почти 240 машин на 1000 жителей. Много это или мало? В стране почти 54 млн «домохозяйств»[59]. Пусть часть автомобилей является служебной, пусть в некоторых домохозяйствах уже больше одного автомобиля (но это пока еще не слишком типично), нет сомнений, что 50 процентная автомобилизация населения у нас достигнута. Мыслимо ли было вообразить такое 20 лет назад?

Можно вспомнить и про резко выросшее число студентов. В 1989 г. в РСФСР на 10 000 человек населения приходилось ровно 200 студентов, сегодня – 529. Максимальная цифра студентов в советское время не достигла даже 3 млн, а в 2008/09 учебном году составила 7 млн 513 тыс. (из них в негосударственных вузах, вопреки расхожему убеждению, лишь 17,3 % учащихся).

В РСФСР образца 1989 г. было слегка за тысячу музеев, а в России 2007-го – уже 2468 (более поздних цифр пока нет). Почти в два с половиной раза больше! Особенно впечатляет то, что в самые трудные 90-е годы появилось множество новых провинциальных музеев. Родиться им помогли местные «капиталисты». Помогли и продолжают помогать, хотя пример Запада не давал повода рассчитывать на меценатство в пору первоначального накопления капитала. Но Россия – особая страна, что ускользает от катастрофистов и пораженцев.

В 1989 г. в РСФСР работали 363 профессиональных театра, а в России в 2007 г. – 594, только театров оперы и балета добавилось полсотни. Возродилось отечественное кино.

Правда, на 17 % сократилось число общедоступных библиотек, зато безостановочно растет число названий издаваемых книг (в 1992 г. – 28,7 тыс., в 2007-м – 108,8 тыс.). В два с половиной раза выросло число издаваемых журналов и почти вдвое – газет. Да, по суммарному тиражу уровень советского времени выглядит пока недостижимым, но вспомним, что представлял из себя советский книжный магазин. Его прилавки были на две трети покрыты унылой макулатурой, годной только в печку, ныне же голова кружится от обилия книг буквально любой тематики. Напомню: и периодике, и музеям, и театру, и кино в начале 90-х предрекали полную гибель.

Вспомним также, что в одном лишь 2008 г. российские граждане совершили 20,5 млн поездок только в дальнее зарубежье. Вспомним, что служба в армии сокращена до одного года, чем резко сужен простор для пресловутой «дедовщины». Есть надежда, что в ближайшие годы она будет вообще изжита.

Но все это ничего не значит для не желающих видеть. Внешне разумные люди, срываясь на крик, доказывают вам, что в 1991 г. произошла национальная катастрофа, что они (все, как на подбор, новые собственники) бессовестно ограблены. Недавно я участвовал в часовой передаче «Ничего личного» на ТВЦ (3-й канал), где обсуждался вопрос «Оправдана ли ностальгия по советскому времени?», и был поражен тем, что 69 % аудитории ответили на него утвердительно – вопреки доводам четырех (из шести) участников, ведущей и обоих экспертов.

Что особенно поражает, за время, прошедшее после распада СССР, отношение россиян к Октябрьской революции, если верить ВЦИОМ, заметно улучшилось. Если на закате перестройки лишь пятая часть общества считала, что революция дала толчок социальному и экономическому развитию страны, то сейчас в этом убеждена уже треть населения. Еще спасибо, что среди молодежи популярность этого события много меньше, чем среди представителей старших возрастных групп. Растет число граждан, отрицательно воспринимающих Декларацию о суверенитете 12 июня 1990 г.; 38 % респондентов считают, что ее принятие навредило России, хотя несогласных с такой точкой зрения пока больше (41 %).

Европейский банк реконструкции и развития в своем докладе за 2007 г. обращает внимание на совершенно необъяснимое, с его точки зрения, российское противоречие: «Чувство неуверенности, глубоко вросшее в сознание населения, является одной из помех экономическим реформам, причем именно в период, когда они, похоже, действуют эффективно».

Сегодня шофер такси убежденно расскажет седоку, как Клинтон нанял «демократов» сократить население России до 15 млн («обслуживать трубу») и этот план с тех пор тщательно выполняется. В воронежской глубинке молодая учительница поделится с вами секретом, что страшный Чубайс продал все российские черноземы на метр в глубину на вывоз китайцам – правда, это будет через пять лет, пока готовят технику. В стране, где подобный вздор не отметается со смехом еще до окончания фразы, что-то неладно с верой в свое государство.

Интернет буквально лопается от злобных и преимущественно фантастических обвинений в адрес власти, и это не пустяк. Свыше 50 млн российских пользователей Интернета – самая активная часть общества[60]. Возможно, цикл выборов декабря 2007 г. – марта 2008 г. (Думы и президента) был последним, на исход которого решающее воздействие еще оказывало телевидение. Уже следующие выборы будут определяться Рунетом в той же степени, что и телевидением, а если он будет расти со стремительностью сотовой связи, то может оказаться фактором номер один.

По законам заколдованного круга атмосфера пораженчества медленно, но верно увеличивает число тех, кто отвергает фундаментальные основы новой России. За кого они проголосуют завтра?

3. Арьергардные бои «совка»

По-настоящему сильной может быть только партия победителей, хорошо понимающих, какое зло они победили. Этим злом была коммунистическая утопия. Неосторожно выражая ностальгию по утопии, победители выставляют себя проигравшей, побитой стороной. Отыграться побитый может, лишь вернувшись в утопию.

Российская интеллигенция давно уже превзошла по численности рабочий класс, она новый гегемон общества, ее сознание крайне лабильно, ее легко очаровать, но она столь же легко разочаровывается. Уже более двадцати лет формируется и обновляется ее активная молодая страта, для которой приглашение в «совок» равносильно возвращению к лучине. Мечта построить на этом человеческом материале какой-то новый тоталитаризм – а как еще расценить постоянно раздающиеся призывы к «мобилизационному государству»? – не просто безнадежна, она вызвала бы яростное сопротивление, пределы которого трудно даже вообразить. Мало того, в итоге оказались бы на помойке и те лучшие (допустим) намерения, ради которых все это было бы затеяно.

Уверен: все это понимают как сочинители книжек под названием «Проект Россия», так и те, кто грезит о возвращении обкомов и горкомов. Уже поэтому подобные грезы никогда не перейдут в сферу практической политики. Да и кто эти грезящие? Ни одного политика (заслуживающего так называться) с подобными намерениями на горизонте не видно.

«Единая Россия» станет по-настоящему сильной партией, лишь постоянно подвергаясь ревнивому и придирчивому наблюдению со стороны других партий. Самая действенная критика исходит от партии, занимающей близкую или почти ту же политическую поляну. Примеры: консерваторы и лейбористы, республиканцы и демократы. КПСС, десятилетиями защищенная от всякой критики, не смогла существовать, лишившись цензурного панциря.

Вернуть нас в утопию невозможно никакими силами – преображение России необратимо. Эту фразу хотелось бы закончить словами: «.это главное, остальное – детали». К сожалению, «остальное» – не детали. Преображение – длящийся процесс, но его яркие этапы, его прямолинейность уже позади. Он развивается исподволь, и его вектор виден лишь с птичьего полета. Он не виден людям, разглядывающим происходящее на расстоянии вытянутой руки. Таких людей, естественно, большинство.

Пока это большинство не проникнется горделивым сознанием свершившегося чуда, не ощутит себя наследниками победы над тоталитаризмом, атмосфера пораженчества никуда не денется, страна будет жить с ущербным ощущением жертвы и «лузера», и это может иметь предсказуемо скверные последствия.

Никогда и ни одному коренному преобразованию не суждено было увенчаться полным воплощением задуманного. Все реформы были компромиссом с действительностью, притом мудрыми людьми давно замечено: чем с меньшим напором они проводились в жизнь, тем в конечном счете лучше удавались. Разве не об этом говорил 177 лет назад Пушкин? Цитирую: «Не должно торопить времени, и без того уже довольно деятельного. Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества». Надеюсь, это как раз нынешний российский случай.

Если смотреть на вещи объективно, все удалось так, как мы не смели и мечтать на пороге 90-х. По своим причинам я прекрасно помню день 1 января 1990 г. и невыносимую тревогу, которой было тогда окутано будущее. Не буду напоминать ни о звучавших тогда мрачных пророчествах, ни о ставших очевидными задним числом пропастях, куда мы могли свалиться, но не свалились благодаря недооцененной зрелости российского общества. Сегодня в России, при всех возможных оговорках, либеральная конституция, политические партии, парламент, частная собственность, свободный въезд и выезд, шаг за шагом выстраивается местное самоуправление, цензуры нет. Суды доступны, судьи несменяемы, что резко повышает их независимость, воссоздан дореволюционный суд присяжных, возможна апелляция в международные суды. Покончено с изоляцией от мира, в стране образовательный бум, строительный бум, свобода предпринимательства и частной инициативы, полная культурная свобода, выдающийся экономический рост. А главное, все только начинается.

В современной России сформировалась публичная сфера, в которой ведутся политические дискуссии, значительная часть которых составляет, особенно в интернет-среде, критика власти и ее представителей, действуют неправительственные организации. России удался трудный бросок от централизованной плановой экономики к рыночной. И все это внедрялось не в условиях диктатуры, а с постоянным подтверждением легитимности перемен на выборах. Это важная оговорка. У декоммунизации (включавшей восстановление рыночной экономики) везде были разные шансы на успех. Лучше выглядели шансы тех наций, для которых разрыв с коммунизмом – как правило, принесенным Красной армией – был равносилен национальному освобождению. Самобытные же «авторские» коммунизмы – Мао Цзэ-дуна, Ким Ир Сена, Хо Ши Мина, Иосипа Броз Тито, Фиделя Кастро – казались (и оказались!) куда более укорененными.

Но тяжелее всех выглядел случай России – именно России, не СССР. Здесь коммунизм царил так долго, что всякую преемственность полагали необратимо пресекшейся. Даже самая память о какой-то иной жизни, как считалось, давно угасла. Здесь не могла идти речь о национальном освобождении, ибо русский народ верил в то, что он «первый среди равных». В середине 80-х многие уверяли, что вырвать Россию из исторической западни можно лишь силовыми методами, с опорой на длительную и жесточайшую антикоммунистическую диктатуру, ведя изнурительную и кровавую борьбу с коммунистическим подпольем.

Никто не запрещает оппозиции утверждать, что всего вышеперечисленного в России на самом деле нет, что у нас полицейское государство, авторитарный режим, продажное правосудие, телефонное право, идет удушение бизнеса, удушение СМИ, удушение свобод, демократия похоронена, страна распродана на корню, стариков хотят выморить, чтобы не тратиться на пенсии и заиметь их квартиры, нами правит «вашингтонский обком» (вариант: полковник КГБ, мечтающий стать царем), страна живет в режиме управляемой (или уже неуправляемой) катастрофы. И еще многое, многое, многое другое.

При этом нельзя не признать, что за последние годы на государственных телеканалах как-то незаметно исчезла критика правительства и президента (ну разве что мельком и редко, в каких-нибудь ток-шоу), что ненормально для демократической страны. Становится уже общим местом убежденность, что 7-процентный избирательный барьер был введен специально для того, чтобы в Думе не звучали несогласные голоса. Многие задаются вопросом: разве не опасно положение, когда практически вся оппозиция – и конструктивная, и нет – будет вне парламента? Коммунистов, конечно, устроит ситуация, при которой они станут единственным противовесом «режиму».

Праздничные концерты в Кремле приобретают все более брежневский формат. Неприятно советизируется государственный стиль в целом, причем инициатива к переменам идет из провинции. С момента возврата советского гимна власти на местах решили, что Москве угоден именно этот стиль, и разубедить их трудно. На экранах все чаще мелькают чиновники, своими манерами и речью неотличимые от кувшинных рыл советского времени.

Вдруг стали появляться новости забытого образца. В Новороссийске 9 членов скромной правозащитной организации признаны виновными (со ссылкой на закон о митингах) в проведении незаконной встречи и оштрафованы мировым судьей. За что именно? За несанкционированное чаепитие с двумя немцами из ФРГ[61]. Журналистку Ларису Арап за статью «Дурдом» о психбольнице города Апатиты в Мурманской области туда же и поместили, выпустив лишь через полтора месяца под давлением СМИ и общественных организаций. Городские власти Москвы под незаконным (и смехотворным) предлогом заставили владельцев пивного зала «Антисоветский» сменить название.

Подобные случаи не остаются местным достоянием – не те времена. Стоит сообщению такого рода появиться в Сети, как оно воспроизводится на сотнях сайтов, его читают и обсуждают в блогах тысячи людей. О подобных вещах как о важных событиях немедленно и с восторгом извещает мировая пресса. В руководстве страны могут пожать плечами: «Заставь дурака Богу молиться…» Но правозащитники смотрят на дело иначе. По их мнению, власти во многих регионах твердо решили, что Кремль ждет от них как раз подобных действий, создаются прецеденты. Внушает страх возможность расширительного толкования закона о противодействии экстремизму.

Совокупность таких симптомов побуждает пишущий люд объявить о пошаговом введении авторитарного режима. Некоторые журналисты в своей заботе о судьбах демократии привычно оскорбляют страну и ее народ: «Добрый наш народ по-каратаевски кротко смирился… Власть может насиловать свой народ-богоносец как хочет в особо циничной и извращенной форме…» и т. д. Есть группа авторов, уверенных в том, что «важнейшим скрепляющим элементом» кремлевской элиты «являются бизнес-интересы». Эта элита «ставит своей задачей перераспределение в собственную пользу значительной части общественного (и частного) достояния. Остальные задачи – внутри– и внешнеполитические – вторичны по отношению к этой цели». Подобная уверенность исчерпывающе характеризует скорее ее носителей. Они не сомневаются в правоте своих догадок, ибо твердо знают, что на свете нет ничего прекраснее большой кучи денег. Обычно это выходцы из очень бедных семей, им смешно предположение, что кто-то может смотреть на вещи иначе. Своим ядом они настолько отравили водоем российского политического Интернета, что частое погружение в него опасно для психики. Вступать с ними в спор – все равно что дискутировать с автоответчиком, я не раз в этом убеждался. К тому же они очень нервные и легко переходят на крик.

Российская интеллигенция, самая влиятельная страта общества, судя по опросам, сбита с толку. Ее доверие к государственным институтам опустилось почти до уровня земной поверхности. Меньшая, но самая пылкая часть интеллигенции начинает воспроизводить кухонную фронду образца 1982 г. Нынешний кухонный интеллигент, в отличие от подсоветского, любившего пение под гитару, обязан быть мрачен и озабочен. В наши дни ему ничто не грозит, поэтому он горделиво говорит по телефону о «кровавой гэбне» и о том, что «эта страна ничего другого не заслуживает».

В такой среде стало дурным тоном находить в современном российском государстве что-то положительное и вообще считать его легитимным. Тот, кто с этим не согласен, рискует услышать в свой адрес, что он «либо дурак, либо провокатор». Таковы правила новейшего идейного конформизма. Алгоритм внутреннего разложения СССР начал, как в дурной пародии, воспроизводиться в демократической России. Значение этого ползучего процесса по своим последствиям может выйти далеко за рамки проблематики рецедивов советского стиля.

Утешает то, что большинство тревожных новостей совсем не случайно остается без продолжения. Уже назавтра журналисты энергично устремляются по следующему следу, бросив тему, которой будоражили нас вчера. Понесешь выбрасывать залежавшиеся газеты и ахнешь: да в нас еще зимой должна была врезаться комета! Или задумаешься: неужто шахтеры до сих пор сидят на рельсах? Или уже ушли? Когда сели, сообщали все. А когда ушли, ни слова.

По законам физики и жизни маятник, достаточно далеко откачнувшийся в одну сторону, теперь движется в противоположную. Он уже пересек линию золотой середины, но еще продолжает движение, замедляя его.

4. Презумпция благих намерений

Попробую дать свои объяснения, исходя из презумпции порядочности российского руководства. Не сомневаюсь, что многие его шаги диктуются видением ряда угроз. Возможно, о каких-то из этих угроз общественное сознание, к своему счастью, даже не догадывается. Они не должны застать страну врасплох, поэтому власть действует на опережение, не всегда считая возможным открывать карты.

Другие неочевидные шаги Кремля могут объясняться поиском решения проблем, которые уже «достали». Не исключено, что какие-то из этих шагов ошибочны. Большинство же, рискну предположить, верны.

Мало кто будет спорить, что за годы своего президентства Путин решил несколько очень тяжелых задач. В 90-е гг. очень многое в стране «плохо лежало», и легализация частной собственности и предпринимательства открыла перед тысячами чиновников возможность использовать свою власть, полномочия и служебную информацию как ресурс частного предпринимательства, как инструмент извлечения «коррупционной ренты». С другой стороны, поскольку в первые постсоветские годы большинство законов не соответствовали реалиям изменившейся страны, от коррупции была и некоторая польза. Она сыграла роль смазки, не давшей заклинить экономические механизмы. Мало-помалу коррупция стала важным элементом социально-экономической системы современной России, причем по мере того, как с развитием законодательства снижалась ее полезная функция, сама она только росла. Ныне сложилось общее убеждение, что коррупцией пронизано все, хотя это не так.

Девяностые годы были временем коррупционного взрыва практически во всем мире. Сыграли свою роль открывшийся потенциал Интернета, электронной и мобильной связи, компьютерных баз данных, возможность дистанционного управления банковскими счетами. Мировая криминалистическая мысль пришла к выводу: на каждую хитрость не придумаешь контрхитрость, надо выстраивать такие правовые механизмы, при которых коррупционеру будет очень трудно воспользоваться украденным где бы то ни было. Так родилась Конвенция ООН против коррупции 2003 г., подписанная в Мериде (Мексика) целым рядом стран, включая Россию. Эта конвенция (как и ранее принятая Конвенция Совета Европы) предусматривает выявление и конфискацию подозрительных денег по всему миру, возврат их в страну происхождения, обязательные ежегодные имущественные декларации чиновников, их родни и близких, расследование случаев необъяснимого обогащения, наступление на офшорные зоны, сильное снижение уровня банковской тайны, взаимный мониторинг стран-участниц и т. д. Тайное совмещение бизнеса с государственной должностью рекомендовано сделать уголовно наказуемым.

Но подписать мало, надо ратифицировать. Видимо, эта перспектива крепко огорчала весьма сильных людей в России. Еще в начале 2006 г. хорошо информированные депутаты Думы на вопрос, когда же Россия ратифицирует меридскую конвенцию, уверенно отвечали: «Никогда». Скрытое сопротивление было столь серьезным, что без политической воли президента ратификация оказалась бы невозможна, нашлось бы сто способов задержать ее на стадии правительственных согласований. Наконец, 9 мая 2006 г. ратификация состоялась. Но мы еще даже не на полпути. Нормы конвенций нужно имплементировать, говоря юридическим языком, в российское законодательство, после чего заставить их действовать.

Это легче сказать, чем сделать. Мощные коррупционные сети не существуют сами по себе, они во многом срослись с государственной машиной и вычленяемы с трудом. Имплементация будет идти со страшным скрипом. Но она произойдет. Бюрократическая машина во всем мире действует методом эмпирического наползания на проблему и с упрямой методичностью движется к цели. Коррупция будет выдавливаться шаг за шагом много лет. Но, как показывает опыт Российской империи, практически изжившей к 1914 г. крупную коррупцию (мелкие полицейские поборы изжить не удалось), задача эта выполнима.

Есть и другие задачи, решение которых требует таранной воли и упорства. Например, создание земельного рынка, развитие конкурентоспособного сельхозпроизводства, снижение энергоемкости экономики, уменьшение ее теневой составляющей, распутывание мертвого узла проблем ЖКХ – начни только перечислять.

На что направлены политические реформы последних лет? Их главная цель – повышение управляемости трудноуправляемой страны. Это в первую очередь относится к отказу, начиная с 2005 г., от прямых губернаторских выборов. Формирование власти в российских регионах теперь происходит по немецкому образцу: парламенты земель ФРГ выбирают глав исполнительной власти по предложению президента. Приходится признать: институт губернаторских выборов был введен в России в 1991 г. преждевременно. Правда, благодаря ему выдвинулся ряд талантливых губернаторов, но не меньше оказалось таких, для кого регион стал законной личной вотчиной. Не меньше оказалось честных, но слабых губернаторов, под носом у которых процветало расхищение ресурсов, легализация незаконных мигрантов из-за рубежа, что особенно опасно в приграничных районах, и прочие мерзости. Спросить с таких губернаторов было непросто – их выбирал народ.

Оппозиция выражает недовольство переходом на партийно-пропорциональную систему выборов депутатов Государственной думы, хотя в перспективе эта система может ей помочь: если бы уже в 2003 г. выборы проводились по этой системе, «Единая Россия» получила бы не 305 мандатов, а 239. Партийно-пропорциональная система выборов не есть что-то новое для России. Это система, сложившаяся в России еще в 1906–1917 гг., так что возвращение к ней с самого начала было моральным долгом новой России, восстанавливающей историческое преемство.

Семипроцентный электоральный барьер следовало бы признать непомерным и даже несуразным, если бы за его введением не стоял замысел подтолкнуть мелкие партии к объединению. Не видно, каким еще способом можно стимулировать появление в современной России устойчивой партийной системы. Нельзя сказать, что замысел блестяще удался, но все же одной общероссийской партией стало больше: «Справедливая Россия», вероятно, не возникла бы, не появись этот барьер.

Отменив кандидата «против всех», мы лишь стали ближе к общемировой практике. Такого кандидата нет почти нигде. Отмену порога явки тоже нельзя назвать антидемократической мерой. Наличие порога не повышало явку.

Наконец, в качестве доказательства движения к тоталитаризму оппозиция называет закон «О референдумах». Так ли это? Новый закон делает референдум нормой прямого действия. То есть итоги референдума станут обязательными к исполнению, тогда как по старому закону они носили рекомендательный характер. Да, затеять референдум станет сложнее – придумана дополнительная защита от демагогов и популистов. И все же: что усиливает этот закон, демократию или тоталитаризм?

Власть зачастую действует предельно неловко – например, разгоняя крохотную демонстрацию, на которую иначе никто бы не обратил внимания, и тем вынося ее в мировые заголовки. Еще удивительнее несомненные случаи подтасовок на выборах. Зачем приписывать жалкие добавочные проценты кандидату, чья победа и без того не вызывала сомнений? Зачем эта перестраховка, обесценивающая результат? Объяснение тут простое: «совок» не унимается. Его еще предстоит изгонять и изгонять – как изгоняют бесов.

1. Как вы яхту назовете, так она и поплывет

Российский интеллигент, при всех своих несомненных достоинствах, крайне внушаем и преувеличенно почтителен к Европе. Все бы ничего, но уже как минимум со второй трети XIX в. многие либералы, сами того не замечая, смотрят на свою родину сквозь чужие, изначально неблагосклонные очки. Это отношение мало-помалу перетекало в российскую публицистику, впитывалось сознанием в качестве доказанных истин.

Среди наших историков были, конечно, и другие тенденции, но западный взгляд (особенно на протяжении шести с лишним либеральных и радикальных десятилетий, от воцарения Александра II до 1917 г.) брал верх. «Русская история стала искажаться задолго до коммунистической власти: страстная радикальная мысль в нашей стране перекашивала русское прошлое соответственно целям своей борьбы» (А. И. Солженицын).

Свой вклад в антирусскую риторику внесли и основоположники марксизма – да такой, что некоторые их труды были негласно запрещены (!) к изданию в СССР[62]. Эти труды не остались, однако, не прочитанными учениками основоположников в старой России, и кое-кто из них полностью принял мнение Маркса – Энгельса о «гнусности» русской истории.

Взгляд на «плохую» отечественную историю был радостно подхвачен большевистскими смердяковыми, попал в школьные учебники, упрочился в подкорке у правых и левых (пусть и с разными мотивировками). Когда, начиная с 60-х, в СССР стали просачиваться запретные книги из-за рубежа, оказалось, что ветхие идеи продолжают жить и там, хоть и слегка обновленной жизнью. Общественный заказ и логика «холодной войны» подтолкнули развитие старых мифов на Западе в предсказуемом направлении: большевизм – естественное продолжение исторического пути России, от века прозябающей под знаком некоей «парадигмы несвободы», русская история ужасна.

Размышлизмы западных экспертов о России – упоительное чтение. Читаю статью Леона Арона (Leon Aron), слывущего крупным знатоком России, в газете «The Washington Post» от 24.12.06: ««Narod bezmolvstvuet». На всем протяжении российской истории патологическое молчание народа, которое обессмертил Пушкин в последней строке «Бориса Годунова»…» и т. д. Заглянем в Пушкина. Народ безмолвствует вопреки призывам боярина Мосальского. («Что ж вы молчите? Кричите: да здравствует царь Димитрий Иванович!» Народ безмолвствует.) Москвичи отказываются славить нового царя! Цитата из Пушкина доказывает прямо противоположное тому, что померещилось знатоку России.

Англичанин Макс Хастингс пишет («The Guardian», 27.11.2006): «Мы восхищаемся их [русских] музыкой и литературой, сочувствуем их ужасной истории (sympathise with their appalling history)». Подобные обороты рассеяны у него и дальше: «В этом трагичном и порой кажущемся проклятым обществе.» Ничего не изменилось, по мнению М. Хастингса, и в XXI в.: «Москва – это город, где британскому историку Энтони Бивору ставят в вину то, что он говорит правду о советском произволе в годы Второй мировой войны». Для справки, книги Бивора «Сталинград» и «Падение Берлина» (а также «Ольга Чехова») вышли по-русски несколькими изданиями. Не найдя их в магазине, можно заказать через Интернет. Интересно, не выглядим ли и мы столь же глупо, когда рассуждаем о загранице?

Еще один историк: «Ни один народ не пережил столько страданий, как русский. На его долю никогда не доставалось даже подобия порядочного правительства… Единственным пусть и явно недостаточным – утешением для русских всегда служила их литература. Варварские условия, в которых жила страна, каким-то образом породили замечательную литературную традицию и целое созвездие великих писателей» (Д. Эпстайн, «The Wall Street Journal», 05.05.07). Жаль огорчать автора этих слов, но «варварские условия» принципиально не могут создать «замечательную литературную традицию». Для ее возникновения нужны писатели, издатели, тиражи, журналы, газеты, критики, журналисты, литературная среда, общественное мнение. И много читателей.

Автор анонимной статьи в журнале «The Economist» (18.12.99), озаглавленной «Bleak and Bloody Russia», т. е. «Мрачная и кровавая (а можно понять и как «проклятая») Россия», задается вопросом: «Что это за страна?» – и сам себе отвечает: «Это странная страна, возможно, единственная в своем роде». Как хотите, но подобный текст – это уже уровень межцивилизационной войны.

А теперь от оценок истории ближе к нашим временам. Отгадайте, о ком речь: «Один из немногих истинно великих людей нашего времени, человек небольшой физической силы, но с огромным сердцем, сумевший загнать русского медведя назад в его грязную клетку» («One of the very few truly great men of our time, small in physical stature but so great of heart he forced the Russian bear back into its fouled cage»). Подписано: Ральф Питерс, газета «Нью-Йорк пост» от 04.03.08. А кто же великий человек, загнавший русского медведя? Если вы стоите, сядьте. Это Вацлав Гавел.

Впрочем, что взять с иностранцев! Современный российский учебник для 10-х классов «Отечественная история» (сочинительницы Л. Н. Жарова и И. А. Мишина) описывают русскую историю (да еще рубежа XIX–XX вв.!) так: «… полуазиатская деспотическая власть царя… забитость крестьянства»; «российское государство, вырываясь из оков варварства…» и проч.

То, как в стране принято освещать свой исторический путь, бесконечно важно для духа нации. Многие слышали выражение: «Битву при Садовой выиграл прусский школьный учитель», – это довольно избитый афоризм. Мало кто, правда, ответит на вопрос, что же именно внушил этот самый учитель своим ученикам и о какой битве речь. Это стоит знать. Победа прусского войска над австрийским в 1866 г. при Садовой (ныне в Чехии) открыла дорогу к объединению Германии. Произошло это два поколения спустя после унизительного Тильзитского мира 1807 г., по которому Пруссия утратила половину территории и населения и должна была, казалось, навек расстаться с мечтой о германском единстве. Вопреки жестоким реалиям (Венский конгресс 1815 г. утвердил раскол Германии на 39 государств) эти два поколения воспитывались отнюдь не в унынии и пораженчестве. Не смирившись, казалось бы, с очевидным, «прусский учитель» внушал своим ученикам, что Германия разделена не навек, что немцы заслуживают лучшей участи, он воспитывал в них высокий дух, патриотизм, веру в свои силы, он пересказывал им слова Фихте о немецком величии. И этого оказалось достаточно!

О роли Иогана Готлиба Фихте надо сказать особо. В своих «Речах к немецкому народу» он говорил о высшем призвании немцев стать средоточием «свободной разумности» в мире, духовно возглавить все европейские народы и спасти их «от внутреннего разложения и надвигающегося упадка»[63]. Фихте призвал к реформе школы как к главному средству спасения Германии, молодежь которой низкопоклонствовала перед всем иностранным. Фихте был услышан школьными учителями, и произошло чудо: новая, патриотично воспитанная молодежь начала возрождать Германию.

Хотя бы ради самосохранения всякое общество должно постоянно пропагандировать положительные константы о себе, какими бы прописными они ни выглядели. В российском случае, правда, их еще предстоит сделать прописными. Но это совершенно необходимо. Мы те, кем себя ощущаем, и наша страна – это то, что мы знаем о ней. Как вы яхту назовете, так она и поплывет.

На Западе почти все согласились с утверждением Фрейда, что детство – самое тяжелое и несчастное время жизни. Одна из главных тем английской литературы – тема несчастного детства. Это отмечали многие, это бросается в глаза. Тягостное детство Байрона, тягостное детство Черчилля, «Оливер Твист» Диккенса, «Бремя страстей человеческих» Моэма. Не говоря уже об Ивлине Во. Когда не видно исключений, достаточно и дюжины-другой примеров. Общее для романов, биографий и воспоминаний – отсутствие душевного тепла в семье. Видимо, дело в устройстве английской семьи и в устройстве английских учебных заведений. Розги в них отменены всего 30–40 лет назад. Аристократические школы – просто бурсы. В книжке «Эти странные англичане» сказано: «Для английских детей детство – это такой период, который нужно миновать как можно скорее». Но почему же русские воспоминания о детстве – сплошь счастливые воспоминания? Рискну предположить, что учение Фрейда просто более справедливо для западно-европейцев, чем для русских. А если говорить конкретно об Англии, то, по моим наблюдениям, это такая страна, где есть все для счастья, а счастья нет.

От иностранцев, поживших в России и владеющих русским языком, я не раз слышал, что нигде в западном мире нет такого, чтобы люди, засиживаясь до утра, обсуждали вечные вопросы. И все они жаловались, как им стало тоскливо без этого на родине. Американский журналист Роберт Кайзер, едва ли самый большой русофил на свете, не удержался в своей книге «Россия» от такого признания: «Стоит провести один нудный вечер в Лондоне или Вашингтоне, всего один долгий обед с бесконечными разговорами о покупках, ресторанах, теннисе или лыжах, чтобы оценить прелесть московских застолий. Приземленная, ничтожная тема тут не задержится. Беседы – вот источник величайшего удовольствия здесь, и, проведя за русскими беседами множество часов, я начал понимать, что именно этой стороны русской жизни мне будет не хватать более всего…»

Эмигрантские впечатления помогают нам лучше понять самих себя. Владимир Шляпентох, 30 лет живущий в США, рассказывает: «Американцы, как правило, не любят разговоры, не имеющие отношения к конкретным вещам, людям, происшествиям: о литературе, политике, экономике, истории. Совсем немногие здесь проявляют интерес к вещам и событиям, лишенным для них прямого или косвенного практического значения. Некоторые их моих американских коллег, занимавших высокие должности в своей области, выйдя в отставку. сразу перестали интересоваться новыми разработками в области, которая якобы составляла смысл их жизни. Русский интеллигент неспособен изменить своему признанию».

Процитирую публицистку Галину Леонову. То, что она пишет о Западе, конечно, преувеличение, но не злостное преувеличение, поскольку совпадает со множеством других свидетельств. «На работе, на улице, в магазине – везде! – действуют дружелюбные, корректные, в меру вежливые бесполые граждане, которые вступают в контакт между собой по определенным правилам. А иначе – пожалуйста, в суд. Профессиональные юристы разберутся, кто, каким образом и на какую сумму ущемил чужие права и достоинства… И в то же время над людьми здесь тяготеет осознанная необходимость быть свободными. «Ты свободен!» – настаивают газеты, журналы и телевидение… Образ Свободно Вкушающего Всевозможные Радости Жизни Современного Западного Гражданина преследует человека повсюду – от уличной рекламы до Интернета».

Вышесказанное ни в коем случае не следует понимать как утверждение, что качество жизни в современной России выше, чем на Западе. Для этого в России многовато бытовых и инфраструктурных трудностей. Да и в любом случае трудно представить себе объективное решение данного вопроса. Попробуйте ответить себе: сколько баллов надо прибавить стране, где больше красивых женщин? А сколько – стране, где можно поднять руку и если не первый, то второй частник довезет тебя до места за малые деньги, а в пути вы еще поговорите о политике? Как хотите, но это тоже часть свободы.

2. Мы легко верим вздору о себе

Уже упомянутый Джордж Тревельян в своих книгах повторяет и настаивает, что у Англии «счастливая история». В своей книге «Муза Клио» он говорит, что история – это искусство, чье единственное назначение – «воспитывать умы людей». Близких взглядов держался и Уинстон Черчилль, оставивший, как известно, ряд исторических трудов. Самое интересное, что они совершенно правы, именно так и надо писать историю.

Боюсь, российские историки полезли бы на стену от подобных рекомендаций. Не говоря уже о публицистах. Как заметил писатель Александр Кабаков, «мы постоянно и страстно клеймим самих себя и свою страну за все истинные и надуманные провинности. А большая часть образованных людей и вовсе считает обличение государства и общества своей миссией»[64]. К «надуманным провинностям» принадлежат конечно же и мифы о том, что нам чужда свобода.

В передаче «Эха Москвы» 23 июня 2009 г., снабженной сразу двумя заголовками: «Русский народ хочет грозного царя» и «Русская история: хождение по граблям», ведущий Виталий Дымарский внушает своим слушателям: «Свобода в иерархии ценностей наших людей, нашего народа никогда не присутствовала» – и через некоторое время (чтобы понравиться своему собеседнику, Р. Пайпсу) повторяет еще раз: «Мы сейчас говорим о свободе, порядке, о том, что русский народ не привык к ценностям свободы, не осознает свободу как высшую ценность». О «покорной, пассивной России» рассуждает другой журналист, Лев Убожко. Собственно, на поиск примеров такого рода большого труда не требуется, их можно приводить и приводить.

С нашим сознанием случился странный выверт. Прорыв России из тоталитарной ловушки к свободе не засчитан нам в актив, и мы с этим вроде бы согласились! Какие-то странные господа продолжают нам рассказывать о нашей неспособности к свободе, а мы им почти верим. Прошло совсем немного лет, но о российском прорыве, похоже, все забыли. Россия должна повторно осознать и отрефлектировать свой выбор, и лишь это поможет закрепить его.

17 июня 2005 г. российские информационные агентства, а следом за ними и интернет-порталы порадовали мир заголовками: «ВЦИОМ: 82 % россиян – за цензуру на телевидении». Были также заголовки «Даешь цензуру!», «Подавляющее большинство россиян уверены, что цензура на ТВ нужна», «Россияне требуют цензуры на телевидении», «Народ говорит, чтоб замолчать» (и т. п.). И боюсь, многие торжествующе воскликнули: «Кто бы сомневался!»

Откуда взялась эта «новость»? Всероссийский центр изучения общественного мнения (ВЦИОМ), проведя очередной ежегодный всероссийский опрос населения (в 153 населенных пунктах в 46 областях, краях и республиках), установил, что только один (!) процент опрошенных высказался за цензуру политических сюжетов. Мало того, свыше половины (51 %) участников опроса высказалось за расширение возможностей оппозиции выражать свое мнение на центральных каналах телевидения, в том числе 26 % – за выделение ей специального эфирного времени, 25 % – за более активное привлечение лидеров оппозиции в уже существующие программы. Только 35 % опрошенных посчитали, что эти лидеры и так уже достаточно представлены на ТВ.

Откуда же взялось утверждение о «82 % россиян», якобы выступающих за цензуру на телевидении? В ходе того же опроса ВЦИОМ установил, что, по мнению респондентов, цензура на телевидении нужна при показе передач со сценами секса и насилия (57 и 49 % опрошенных соответственно), 30 % считают, что следует ограничивать рекламу сомнительных товаров и услуг, по 24 % высказались за недопуск на ТВ фильмов, пропагандирующих криминальный образ жизни, а также за цензуру рекламы продукции интимного характера. Далее, каждый седьмой россиянин обращает внимание на недопустимость использования грубой лексики на ТВ и на аморальность телепередач вроде «Большого брата», «Окон», «Дома-2», «За стеклом». Чуть меньшее беспокойство у наших сограждан вызывает эстрада, смакование подробностей катастроф и терактов, освещение личной жизни людей без их разрешения (4–8 %). Крайне редко респонденты указывают на необходимость цензуры детских, образовательных программ (2 %) и политических сюжетов (1 %). То есть новость следовало озаглавить: «За политическую цензуру на ТВ – только 1 % жителей России». (И будь возможна цензура пошлости, я голосовал бы также и за нее.)

Цель заголовка про «82 % за цензуру» ясна: в нашем политизированном обществе люди обязательно решат, прочтя такой заголовок, что речь идет о политической цензуре. Сегодня, когда добрая половина аудитории российских СМИ за недосугом ограничивается одними заголовками, родился мощный способ манипуляции сознанием: ложные заголовки. И хотя Интернет пестрит ими, мы еще не оценили по достоинству силу нового оружия.

Нам активно навязывают безнадежный портрет сегодняшнего российского общества, чтобы мы, чего доброго, не назвали яхту правильно. Кто-то очень хочет, чтобы мы сами в него уверовали, подхватили, махнули на себя рукой, чтобы усвоили в качестве автопортрета.

Эти «82 %» будут еще годы всплывать в статьях и трактатах. Среди авторов этих статей и трактатов много людей, потерпевших личный крах, который они принимают за крах национальный. Масса ликования гарантирована в текстах о России на сайтах ИноСМИ. Ру и ИноПресса. Ру. Не ударят лицом в грязь и похожие на публицистов «свои», они еще раз объяснят, сперва «там», а назавтра, ради безотходного производства, – «здесь», что 82 % русских ненавидят свободу, а мы что говорили?! Так навязывается (формируется, подтверждается) образ – и для внешнего употребления, и для внутреннего.

Самое поразительное, что и для внутреннего. Яхте все время норовят дать неверное имя. Профессор истории Александр Каменский (РГГУ), знаток русского XVIII в., рассказал в своей лекции в клубе «Улица ОГИ», насколько его поразило телевизионное интервью «с разумным на первый взгляд господином». Господину был задан такой вопрос: «Как вы считаете, почему либеральный проект в России провалился?» «Если бы мне задали такой вопрос, – пояснил Каменский, – я бы сначала спросил: «Что вы имеете в виду под либеральным проектом и почему вы уверены, что он провалился?» Но спрашиваемый, даже не дослушав, открыл рот и произнес длинный доклад, начинавшийся словами: «Либеральный проект провалился потому, что…»».

3. «Тихий переход к свободе»

Наций без изъянов не бывает. Наш основной изъян – привычка ныть и жаловаться по поводу и без – помогает навязывать нам пораженческие настроения. «Главная беда российской элиты – уверенность в том, что корабль [яхта?] тонет» (Серафимовский клуб). Хотя он и не думает тонуть. Давайте усвоим: катастрофы, которыми нас запугивают, станут возможны, лишь если мы в них поверим.

Чтобы переломить пораженческие настроения, нужно не так уж много. Прежде всего нам нужно вспомнить себя. У тысячелетней России счастливая на фоне подавляющего большинства народов мира историческая судьба и бесценный исторический опыт, у нее достойный зависти багаж, ни одного рокового изъяна и все козыри на руках. Мы не боимся жизни. Легкость, с которой в начале 90-х у нас установился пусть и несовершенный, но, без сомнения, либерально-демократический строй, должна бы поражать, но мы для этого слишком близки к событиям. Она начнет поражать поколение спустя. Подтвердилось, с запозданием почти на полтора века, пророчество С. Т. Аксакова, высказанное им в письме Александру II, о том, что России суждено «представить великое зрелище миру – тихого перехода к свободе». Большинству людей этот переход запомнился не таким уж тихим, наиболее впечатлительные много раз уверяли, что все пропало. Человеку вообще присуще смотреть на мир вокруг себя как на более или менее окончательный, а если и ждать перемен, то лишь в худшую сторону. Конечно, каждый знает, что вся предшествующая история состояла из перемен, но теперь они закончились, мир сложился. Этому оптическому обману подвержено большинство людей.

Помню, в 90-е гаишники решались выезжать на трассу минимум на двух автомобилях и с автоматами. И казалось: так будет всегда. Сегодня едешь по просторам родины чудесной и видишь – стоят одинокие с жезлами. Сколько же всего должно было произойти в стране, чтобы произошла такая перемена!

Или из совсем другой области. В начале перестройки, едва было разрешено частное книгоиздание, оно началось с «Похождений космической проститутки» (честное слово, была такая книжонка, криво напечатанная на газетной бумаге, сюжет вообразить не в силах). Интеллигенция пила валерьянку. Вслед за тем начинающие издатели кинулись выпускать переводные детективы. Чейзами и агатами кристи завалили все прилавки, и опять многие решили, что так будет всегда. Но потом, словно из-под земли, явились свои авторы и вытеснили иностранцев.

Это все равно было плохо. Засилье бульварного чтива – что ж тут хорошего! Вскоре народ уже читал Маринину и Донцову, а также отечественные дамские романы, однако еще смотрел мексиканские и бразильские сериалы. И тоже казалось, что так будет всегда. Но только мы успели глазом моргнуть, как наши сериалы выиграли соревнование с зарубежными без всякого административного допинга. Правда, почти все они были про бандитов. И опять встревоженные люди стали нас уверять, что отныне ничего другого не будет. Не успели мы в это поверить, как нас завалили сериалами о чем угодно. Хотя остались и про бандитов.

И так во всем. Театры, опустевшие было в 90-е, опять стали полными, и высокие цены на билеты никого не останавливают. В Москве ныне театров не меньше, чем в Лондоне, слывущем театральной столицей мира. Кинотеатры сперва переделали в мебельные магазины, ныне же завершилось их обратное превращение.

Вдруг стало издаваться столько интеллектуальной литературы всех мыслимых направлений, что впору тревожиться за дамские романы и прочее чтиво. Книги, сами названия которых не могли нам и пригрезиться в брежневскую слякоть, стоят на полках тысячами, и каждую хочется прижать к груди. Восторг сменяется почти отчаянием, когда понимаешь, что и десяти жизней не хватит, чтобы насладиться этим пиршеством гуманитарной мысли. А ведь если прийти сюда через полгода, эти книги сменятся другими! Россия из «самой читающей» страны превратилась, кажется, в самую пишущую[65].

Всего 15 лет назад казалось, что конкурсы в вузы остались в прошлом, но конкурсы вернулись и уходить не собираются. Огромные суммы, выплачиваемые репетиторам (а также в виде взяток), прямо-таки вопиют о востребованности высшего образования. Стал резко расти спрос на технические специальности – вузы и абитуриенты откликаются на спрос промышленности. Вымирание этих специальностей всего 7–8 лет назад предрекалось как неизбежное. Помню, я пытался оспорить этот прогноз, но был встречен в штыки. «Вы что, не видите, что творится?! Не притворяйтесь, пожалуйста!» – гневался собеседник.

Рейтинговое агентство «РейтОР» выявляет прямо-таки бешеную карьерную озабоченность студентов и выпускников. Тем забавнее читать размышлизмы социолога Л. Гудкова («Новая газета», 30.06.08): «Особенности организации российского государства и сама культура общества приводят к подавлению стремлений к лучшему. Абсолютное большинство граждан России ориентировано не на карьеру и достижение успеха, а лишь на сохранение того, что есть». В беседу вступает другой ученый, Б. Дубин, с не менее интересным сообщением: «Запрос промышленности на квалифицированного рабочего пока не очень виден».

Он очень хорошо виден, этот запрос. И даже слышен. Это почти стон: дайте, о дайте нам рабочих, подготовленных и непьющих! Задача в очередной раз выглядит нерешаемой, но многолетний опыт наблюдения за процессами, происходящими в стране, говорит совершенно ясно: через те же 7–8 лет она окажется подзабытой – как всякая уже решенная задача. То ли с помощью системы профподготовки, в которую сейчас вкладываются предприятия, то ли за счет рабочей силы из депрессивных ныне территорий, то ли как-то еще. Вместо нее общество будет озабочено другими «абсолютно нерешаемыми» проблемами.

Институт общественного проектирования провел недавно исследование с целью понять: произошла ли уже в России реформа общественного устройства и общественного сознания? На обширную анкету, предложенную социологами, ответили свыше 15 тыс. человек в возрасте от 18 лет (выборка, вдесятеро превосходящая ту, которая обычно признается достаточной и репрезентирующей все взрослое население России) из 408 населенных пунктов в 59 регионах. Главный вывод исследования: все слои российского общества приняли ценности свободы, демократии и частной собственности. То есть приняли те самые реформы, о провале которых нам уже устали твердить справа и слева.

Помня, как трудно этот вывод доходит до наших СМИ, приятно удивляешься специальной акции интернет-портала «Росбалт». Он организовал журналистско-социологическую экспедицию с целью узнать, какова же истинная Россия. Любой выбор городов был бы уязвим для критики, поэтому просто отправились по 60-й, петербургской параллели. На ней оказалось пять городов: Белозерск в Вологодской области, Краснотурьинск на Урале, Стрежевой в Западной Сибири, Олекминск в Якутии и Магадан на Охотском море. Города разные по возрасту, развитию, численности и занятиям населения, уровню зарплат.

Подытоживая выводы экспедиции, Татьяна Чеснокова пишет: «Вопреки столичным представлениям никаких зон бедствия мы в провинции не увидели. В центре Белозерска или пригороде Краснотурьинска такие же краснокирпичные двухэтажные коттеджи под крышей из мягкой черепицы, как в питерских или московских пригородах. Соотношение запустения и новых тенденций, пожалуй, такое же, как в Петербурге. А вот печальных примет большого города – бомжей, роющихся в помойках, – мы в провинции не видели. Бытует мнение, будто провинцию не волнует стратегическая политика – лишь бы работа была, пенсии росли, работало здравоохранение и школы. Это неправда. Запрос на идеологию в российской провинции огромен. Люди хотят знать, к каким идеалам ведет их руководство, какой видит Россию-2030, Россию-2050, хотят участвовать в строительстве государства, разработке региональной политики».

Экспедиция проводила социологические замеры. «Уральцы по своим воззрениям оказались либеральнее жителей Северной столицы. Они в большей степени склонны полагаться на себя, а не уповать на государство. Они терпимее относятся к чужому богатству. Они менее недоверчивы к Западу, тогда как большинство жителей Петербурга отличает склонность приписывать западному миру козни в отношении к России».

И заключительный вывод – одновременно правильный и ошибочный: «Российский народ по своим установкам вполне западен. Он рассчитывает только на себя, давно уже не ждет милостей от государства и хотел бы в большей степени заняться самоорганизацией своей жизни, самоуправлением на местах. Все, что он имеет, он заработал своим трудом и видит прямую связь между эффективной и планомерной работой и результатом. В этом смысле ему вполне близки западные установки, народ их разделяет». Вывод верен по сути, только почему эти установки «западные»? Опять неудачное название яхты. Это установки наши собственные, просто мы об этом малость подзабыли.

Советская пропаганда твердила, что мы живем замечательно, и миллионы людей, вопреки убожеству своего существования, в это верили. СМИ новой России, настаивая на провале реформ, убеждают нас, что жизнь ужасна, и тоже не совсем без успеха. Тем не менее большинство наших людей, ставших благодаря приватизации собственниками квартир и земельных участков, ни за что не согласились бы вернуться в брежневское болото. Идея собственности не могла не победить в стране с тысячелетней традицией собственности.

Большинство жителей России выбирает в качестве главной жизненной ценности свободу в государстве, которое способно обеспечить порядок. И «именно те из наших сограждан, кто выбирает ценности либерального консерватизма, являются локомотивом развития в современной России, объединяя в своих условных рядах представителей наиболее динамичных социальных страт. Партия, опирающаяся на ценности либерального консерватизма, способна выиграть выборы и проводить политику свободы и развития… Важно только, чтобы сами российские либеральные консерваторы, в первую очередь в партии власти, осознавали свою историческую миссию и не боялись настойчиво ее осуществлять».

4. Повторное освоение России как национальная идея

Россия – страна, привыкшая к «длинным» проектам, она имеет к ним вкус, умеет с ними управляться. В нашей истории были даже многовековые проекты – формулировал ли их кто-то, сказать трудно, но в жизнь они проводились неукоснительно.

Главный из них – освоение исполинских пространств к северо-востоку и востоку от корневых русских земель. Каким упорством и силой, каким сверхъестественным предпринимательским духом надо было для этого обладать! Несколько убогих авторов (пусть завеса жалости скроет их имена), уверяющих, что русским чужда предприимчивость, явно сами никогда ничего не предпринимали. Этот «большой проект» занял много веков.

Другим «длинным проектом» было решение проблемы «дикого поля». Век за веком строя засечные линии и города-крепости, Россия последовательно и неутомимо теснила своих исторических врагов, живших набегами и грабежом, до тех пор, пока не устранила угрозу радикально. На это ушло в общей сложности четыре века.

Столь же долгим по времени стало следование обету по защите единоверцев. Он тоже не был торжественно оглашен, но подразумевался и был всем понятен на протяжении 464 лет. Точкой отсчета стало падение Константинополя. Тогда Русь увидела себя последней православной державой в мире и защитницей единоверцев, и защищала их, ввязываясь в одну войну за другой. Сегодня мессианскую политику принято осуждать, но в логике былых времен всякое иное поведение было бы сочтено нашими предками за бесчестье.

Именно мессианская черта в русском характере помогла большевикам увлечь массы идеей мировой революции – еще одним длинным проектом, России совершенно ненужным и обошедшимся в миллионы жизней.

Были длинные проекты иного порядка – строительство Санкт-Петербурга, серия почти ежегодных кругосветных экспедиций из Кронштадта в Русскую Америку между 1803 и 1867 гг., прокладка самой протяженной в мире Транссибирской магистрали, столыпинская реформа, правительственная переселенческая политика, а после 1917 г. – индустриализация советского образца, военно-промышленный комплекс, освоение космоса.

Сегодня мы вступаем в новый период своей истории. Главным его содержанием станет повторное освоение России. Можно считать, что первоначальное освоение страны было завершено с пуском БАМа, т. е. совсем недавно. БАМ окончательно вступил в строй в 2003 г., с открытием движения по Северо-Муйскому туннелю. Повторное освоение должно происходить уже на принципиально ином уровне, соответствующем третьему тысячелетию. Само за себя говорит уже утвержденное выделение трудновообразимой суммы 14 трлн руб. (почти 500 млрд долл.) только на развитие дорожной сети.

Бог наградил нас – за наши жертвы или просто авансом – величайшими в мире богатствами, и нам пора начать распоряжаться ими максимально разумно. Только пресных вод, стекающих в Северный Ледовитый океан, у нас многократно больше, чем требуется, чтобы напоить всю планету. Какая-то часть этой воды, скорее всего из Печоры, видимо, уже довольно скоро пойдет (разумеется, по трубам, а не по каналам) на продажу в страны, испытывающие водный дефицит.

Но готовы ли мы к величайшему проекту в своей истории? Для его успеха научиться проектно мыслить должны сотни тысяч, а то и миллионы людей. Нация, как минимум, должна обрести целостное представление о себе.

С этим дело обстоит, увы, неважно. На каждом шагу встречаешься с вопиющим незнанием своей страны. И если бы речь шла только о простых людях! Многие наши известные профессора и даже министры убеждены в самых фантастических вещах – например, что по размеру ВВП Россия на 85-м месте в мире. Об этом сказала на канале «Россия» (14.11.07) бывший министр труда, доктор экономических наук, профессор О. Г. Дмитриева; ей же принадлежат следующие бессмертные слова: «Я интересовалась, какая страна живет хуже нас. Оказалось, только Ботсвана, где людей живьем едят в прямом смысле слова» («Газета», 04.09.2005). Узнать бы, где интересовалась Оксана Генриховна. Процитирую еще бесподобный пассаж из профессора В. Г. Сироткина: «Половина [! – А. Г.] населения России, как триста лет назад, живет в избах, топят печку дровами, бегает «до ветра» в клозет типа сортир, носит воду из колодца, а бабы, как во времена Владимира Мономаха, полощут белье в речке или в пруду».

Г. А. Зюганов не раз заявлял, что в России 4 млн беспризорных (повторяющиеся замеры по Москве, где их больше всего, выявляли по городу в самые тяжелые годы единовременно не более 800 беспризорных, в основном из СНГ, – значит, по стране их несколько тысяч[66]), в Интернете можно прочесть про 12 млн российских бомжей (что есть утрата чувства реальности); политолог В. Соловей сообщает на страницах «Литературной газеты», что «русские не просто не хотят жить, они стремятся к смерти». На «Эхе Москвы» политолог Г. Джемаль уверяет, что Россия отдала Китаю земли, «в пять раз превышающие территорию Чечни». Выходит, два пойменных острова с заливными лугами на Амуре равны по площади Бельгии, Нидерландам и Кипру впридачу. Собеседники кивают, их багаж слишком тощ, чтобы рассмеяться в ответ.

Мы уже не вздрагиваем, когда почти умные на вид люди уверяют нас с экрана, что Россия экономически равновелика Саудовской Аравии (Голландии, Бельгии, Австрии, Нигерии, городу N в штате Х), цитируют «международные рейтинги» с Россией на 116-м месте – рейтинги, в которые менее всего верят сами их составители. В учебных материалах МГИМО хладнокровно утверждается: «По уровню экономического развития Россия находится в седьмом десятке, среди слаборазвитых стран, федеральный бюджет России меньше американского в 85 раз». Что цитата не выдумана, всякий может убедиться сам: http://www.1mgimo.ru/study/ mo/2kurs/ekrf/answers.doc (с. 66); эта фраза повторена во множестве рефератов, предлагаемых к бесплатному скачиванию в Интернете – достаточно набрать ее в поисковике, – она засела во множестве юных голов.

В отличие от МГИМО, страшная организация ЦРУ более высокого мнения о российском экономическом уровне. Сетевой справочник «The World Factbook 2009» сообщает, что у России 6-й ВВП в мире – после США, Китая, Японии, Индии, Германии; что касается Великобритании и Франции, они пристроились России в затылок со своими 7-м и 8-м местами. Но это так, к слову.

Вывод же таков: если мы не хотим пополнять армию пораженцев в своей стране все новыми силами, нам не обойтись без россиеведения, в том числе как школьного предмета.