Россия. История успеха. После потопа

Часть четвертая Слагаемые исторического успеха

Можно ли настаивать на оценке итогов российского XX в. как успешных? Да, несмотря на все потери. Этот век – не что иное, как удивительно симметричный триптих, такие можно видеть в больших музеях мира: узкие правая и левая створки, протяженная центральная часть. По содержанию подобный триптих нередко представляет из себя тезу, антитезу и синтез. Чем-то подобным была и наша история в ушедшем столетии. Первые 14–15 лет – движение к правовому государству, верховенству закона, гражданскому обществу, парламентской демократии с замедлением в конце из-за мировой войны; затем 68–70 лет (как считать) отрицания этого пути, попыток построения утопии, величайшей победы над фашизмом, поисков выхода из утопии; 14–15 завершающих столетие лет – возобновление, но уже на основе синтеза, пути к правовому государству, верховенству закона, гражданскому обществу, парламентской демократии. Народы живут без перерывов, и каждому народу необходим весь его исторический и духовный опыт, включая самый горький, изъятия неуместны.

О большинстве вех и особенностей нашего исторического пути рассказано выше. Общественное развитие русского этноса, а затем и российского суперэтноса и формирование общих черт его характера неотделимо от его пространственного развития. Преодолевая негативные факторы длительного действия, он сумел стать адекватным своей географии, что не было гарантировано.

Первым среди слагаемых российского исторического успеха является «правильное место на глобусе» (этому посвящено начало первой книги). Перечислю остальные слагаемые, обеспечившие наш исторический успех и свидетельствующие о нем.

Неостановимое движение России преодолело все катастрофы и срывы нашей истории. Наше историческое развитие отмечено глубокими катастрофами – ордынским нашествием, Смутой, Расколом, большевистской революцией и ее последствиями, фашистским нашествием. Иногда к ним добавляют вторую половину правления Ивана Грозного и «революцию» Петра I. За выживание государства в ходе этих катастроф поручиться было бы невозможно. Но вопреки им (или благодаря им – история никогда не даст однозначного ответа) окраинный народ страны глухих лесов и болот, удаленный от морей и главных трасс мировой торговли, очень рано вышел на мировую арену и начал упорное движение к первым ролям в мире. В минуты смертельной опасности что-то нас всегда выручало – казаки на военных границах, столкновение наших врагов между собой, «остервенение народа, зима, Барклай иль Русский Бог…».

Развитие русских представительных органов прерывалось четырежды: (1) ордынским нашествием; (2) присоединением вечевых республик Новгорода, Пскова и Вятки к Москве; (3) мобилизационным режимом Петра I и охранительной политикой нескольких его преемников; (4) большевистским переворотом 1917 г. Несмотря на это, на протяжении всей своей истории Россия двигалась (или возобновляла движение после каждого из названных перерывов) в направлении развития выборного представительства разных уровней. Это заставляет думать, что демократическая модель развития естественна для России.

Древняя вечевая демократия, развиваясь между Х и XVI вв., приобрела упорядоченные формы и двухуровневую структуру. Аристократическая Дума, действовавшая с IX по конец XVII в., принимала самостоятельно и в отсутствие царя большое количество решений, включая важнейшие. Земские соборы были «советами всея Земли», на них было принято множество судьбоносных решений, определивших курс русской истории, выбрано шесть царей. Функционировали низовая выборная демократия (земское самоуправление) и суд присяжных («лучших людей»), дополнительно упорядоченные земской реформой Избранной рады в 1550-х гг.

Петр I внедрил столько чужеземного, так вестернизировал верхушку общества, что свое, допетровское, в последующие времена даже на уровне обсуждения начало восприниматься (и отвергаться) как нечто безусловно отсталое, хотя это не так. XVIII в. – 1-я пол. XIX в. – самый долгий провал в истории российской демократии и выборного представительства. Тем не менее и этот период отмечен семью созывами выборных комиссий для составления нового Уложения (свода законов), двумя десятками проектов конституции и парламентского устройства, эмансипацией дворянства, учреждением Государственного совета. Все сословия и социальные группы сохраняли право самоуправления. Верховная власть делегировала часть властных функций дворянскими и городским корпорациям и общинам.

При всем отличавшем ее своеобразии Россия – страна с редким населением и недостаточной экономической базой – не выходит за пределы схемы, присущей почти всему европейскому континенту. Упрощенно эта схема выглядит так: сословное представительство (XIV–XVII вв.) – абсолютизм (от XVI до XVIII в. включительно, в зависимости от страны) – эволюция к конституционализму (весь XIX в.; в России – 1810–1906 гг.). После Великих реформ Александра II (включая земскую) упорное движение России к демократии и выборному представительству возобновилось и привело через полвека к Основным законам 23 апреля 1906 г. и к учреждению Государственной думы. Большевистский переворот 1917 г. стал четвертым разрывом в развитии выборного представительства и демократии в России. Но в 1991–1993 гг. в России победила новая демократическая революция. Эта победа – закономерное, хотя и мало отрефлектированное следствие всей нашей истории.

Русский фактор был решающим в судьбах Европы уже тысячелетие назад. Когда князь Владимир размышлял около 986 г., какую веру избрать для своего народа, судьба континента была на распутье. Предпочти Владимир мусульманство, Европа очень скоро оказалась бы в мусульманском охвате, ибо это динамичное вероисповедание уже господствовало в то время на западном конце Европы – на Пиренейском полуострове, а также на Сицилии.

Избери Владимир иудаизм, это почти наверняка привело бы к восстановлению на юго-востоке Европы иудейского Хазарского каганата, разгромленного отцом Владимира, князем Святославом. При «хазарском» выборе Владимира иудаизм воцарился бы от Каспия и Дуная до Балтики и Белого моря. Излишне говорить, что и в этом случае мировое развитие пошло бы иным путем.

В случае же принятия Владимиром латинского толка христианства в Восточной Европе со временем возможно утвердилась бы мощная коалиция славян-католиков или, не исключено, даже единое русско-польское государство, и это также означало бы совершенно иной сценарий хода европейских событий.

Шесть великих держав прошлого с ярко выраженными завоевательными тенденциями были низведены в разряд обычных стран либо распались на составляющие главным образом благодаря военным усилиям Руси – России. Это Хазария – великая (согласно А. Кестлеру[67], и не только) держава IX–X вв., Золотая Орда, Польша (великая держава между Люблинской унией 1569 г. и концом правления Яна Собеского в 1696 г.), Швеция (гроза Европы между Вестфальским миром 1648 г. и Ништадтским миром 1721 г.), Высокая Порта (Турция), Австро-Венгрия. Ну и не забудем, кто положил конец бодрому маршу Гитлера к мировому господству и благодаря кому сегодня школьники по всей Европе не изучают «Майн Кампф» в качестве вершины человеческой мысли под надзором расово проверенных учителей в сапогах.

Судьба России странно симметрична судьбе Испании – при всем внешнем несходстве двух стран. Почти одновременно сбросив чужеземное иго, оба народа немедленно начинают долгую экспансию за пределы Европы: Испания – на запад и юго-запад, Русь – на северо-восток и восток. Обе страны, сами того не ведая, выполняли важнейшую историческую задачу Старого Света по открытию дотоле неведомых пространств земного шара, причем, по меркам глобуса, их вклад в решение этой задачи почти одинаков: Испания может записать в свой актив примерно 12,5 млн км² новооткрытых жарких земель (Южную Америку без Бразилии и Гвианы, Центральную и часть Северной Америки, Филиппины), Россия – 12 млн км² холодных (Сибирь, Аляску, Алеуты, Грумант, ставший позже Шпицбергеном). Это если не считать (а собственно почему?) открытия ледяной Антарктиды в январе 1820 г.[68].

Симметрия на этом не кончается: когда Наполеон посчитал Испанию и Россию слабыми звеньями Европы, он обломал зубы и там, и там (правда, в Париж вошли русские войска, а не испанские). В XX в. и Россия, и Испания пережили кровавые гражданские войны и тоталитарные диктатуры, но избавление не было принесено им на штыках иностранных армий, как в Германию, Италию или Японию, – нет, и Испания, и Россия избавились от своих диктатур своими же внутренними силами. Но по большому счету наша страна, несмотря на ее роль в истории Европы, не обнаруживает сходства судеб с другими европейскими странами. Хотя черты типологического подобия неизбежны, а ситуативных и просто частных примеров сходства исследователь может найти сколько угодно, в целом Россия совершенно уникальна и не похожа ни на кого. И слава Богу!

Россия никогда не попадала в зависимость от Запада. Практически всякое государство и во все времена стремилось к территориальному расширению – по крайней мере, до всемирного признания во второй половине XX в. положений международного права, объявивших такие стремления незаконными. Расширялись, как правило, в сторону меньшего сопротивления. В Западной и Центральной Европе со времен падения Римской империи все воевали против всех, до кого могли дотянуться. В этой части мира нет страны, избежавшей в своей истории участи быть кем-либо завоеванной. Но Европа – клин, сужающийся к западу, так что натиск на запад был менее перспективен, на восток же пространство только расширяется, а сопротивление, как считалось, ослабевает.

В России мало кому неясен смысл немецкого выражения «Drang nach Osten» (натиск на восток), но на восток обращались устремления отнюдь не только Германии, но и любой европейской страны, имевшей хотя бы малейшую возможность эти устремления реализовать. Объектом итальянской экспансии стали (вторично, после времен Римской империи) Истрия, Далмация и Албания; венгерской – Словакия и Семиградье (Трансильвания); австрийской – Словения, Внутренняя Хорватия и Босния; польской, между XIV и XVIII вв., – Литва, Белая Русь, галицко-волынские земли, Подолия, северские княжества; шведской – Финляндия, Ингерманландия, Эстляндия, Лифляндия; немецкой – полабские славяне, пруссы, латыши, эстонцы, Чехия, часть Польши. Русская экспансия также имела преимущественно восточный вектор[69]. Но при этом Россия сама несколько раз становилась объектом направленной на восток экспансии.

В частности, в Смуту западные соседи отхватили по куску собственно «Царьства Руского» (Швеция – Новгород, а Польша – Смоленск), но не удержали. Остановка западноевропейской экспансии на восток бесила многих, ряд мыслителей и властных особ на Западе находили достигнутое продвижение вопиюще недостаточным. К примеру, западноевропеец Адольф Гитлер, всегда считавший экономической базой «промышленной революции» и дальнейшего экономического роста Англии ее двухвековую подпитку за счет выжимания соков из Индии, говорил, что российские пространства станут для Германии «тем, чем была для Англии Индия»[70]. Но подчинить Россию оказалось не по силам ни одной европейской державе.

На земле крайне мало стран, которые избежали участи стать колонией, протекторатом, «заморской территорией» (номинальной частью имперской метрополии), доминионом, подопечной, подмандатной или просто полностью политически зависимой территорией той или иной западноевропейской державы. Либо подвергнуться ее оккупации. А то и стать для этой державы «ничейной землей», пространством для заселения. Россия – не просто исключение, она – поразительное исключение. Это не только самая большая из стран (немногих, повторяю), не поддавшихся этой закономерности, но и вообще самая большая страна мира. Русская государственность не прерывалась с момента своего возникновения никогда.

Вопреки всем бурям XX в., Россия сохранила свою уникальную территорию. Практически весь ареал проживания великорусского народа сосредоточен сегодня внутри российских границ. Те, кто говорят, что «Россия вернулась к границам Ивана Грозного», не очень понимают, о чем речь. Дозревшие до самостоятельного бытия народы, отделявшиеся от Российской империи (а затем от СССР), отделялись, естественно, на своей земле и вместе с ней. Испания тоже когда-то владела Фландрией, а Венгрия – Словакией, и, утратив их, они не лишились частей своей национальной территории. Для сравнения: Германия на сегодняшний день утратила ровно треть, по сравнению с 1914 г., своей именно национальной, т. е. дотоле немецкой, территории.

Если за современными границами России остались значительные очаги компактного проживания людей русского самосознания, то это произошло по воле коммунистических вождей. Так, в 1920 г., обеспокоенное малочисленностью рабочего класса Украины, а значит, слабостью «классовой базы» украинских большевиков, ленинское руководство передало в состав Украины ряд районов Донбасса с преимущественно русским рабочим населением. Впрочем, происходил и обмен территориями. В 20-е гг. Украина передала России города Шахты и Таганрог с их округами, а РСФСР Украине – Путивль, Мирополье и ряд волостей. Белорусская ССР состояла на момент вхождения в СССР всего из шести уездов бывшей Минской губернии. Витебская, Могилевская и Гомельская губернии после революции оказалась в составе РСФСР. Руководитель Белоруссии, энергичный Александр Григорьевич Червяков (судьбоносные имя с отчеством для этой республики), добился к 1926 г. передачи этих земель – 26 уездов в общей сложности – в состав Белоруссии. Хотел получить и Смоленск, но не смог. В 1936 г. были выделены в отдельные республики Казахстан и Киргизия – дотоле автономии в составе РСФСР. В 1944 г. РСФСР вернула себе Иван-город и Пыталово, отданные было в 1920 г. соответственно Эстонии и Латвии. В 1954 г. Украине был передан Крым. История более мелких переделов и «уточнений» границ между советскими республиками и областями заняла бы тома, это отдельная тема.

Из народов, входящих ныне в состав России, оказались разделены государственными границами лезгины и осетины, но это произошло еще в результате развала Российской империи большевиками.

Собственно российская территория даже приросла – за счет Калининградской области, Карельского перешейка и северного берега Ладоги (то и другое, до 1917 г., – части Великого княжества Финляндского), Тувы (которая одна больше всей Прибалтики) и Курильских островов, а также района Печенги, возвращенного финнами, и Южного Сахалина, возвращенного японцами.

Ни российское руководство, ни общественность (отдельные активисты не в счет) не ставит вопрос о пересмотре границ с соседями. Россия и без того располагает замечательной территорией, уникальной в стратегическом, геополитическом и транспортном отношении, самой перспективной территорией мира. Об этом у нас шла речь в первой части книги.

В 1909 г. в современных границах России насчитывалось 85 млн жителей, в 2009 г., сто лет спустя, – 141,9 млн, на 67 % больше. Несмотря на все гекатомбы XX в.! Разумеется, в начале XX в. никто не думал, что прирост окажется таким скромным. Но все познается в сравнении. Во Франции население выросло за тот же период с 40 до 62 млн человек (на 55 %), в Бельгии – с 7,5 до 10,7 млн (на 39 %), в Великобритании в ее нынешних границах (т. е. с Ольстером) – с 42 до 61 млн (на 45 %); в Швеции – с 5,5 до 9 млн (на 63 %). В Италии население выросло за эти сто лет с 34,8 до 58 млн человек, на 67 %, что в точности равно российскому показателю. С другой стороны, население Португалии выросло за то же время на 85 %, а Испании – даже удвоилось.

Когда Россия входила в XX в., никто не мог предсказать, сколько десятилетий у нее займет завершение перехода от аграрного общества к индустриальному, и не было уверенности, что она этот переход завершит даже во второй половине века – прежде всего потому, что преобладание сельского населения в стране было подавляющим. Это переход не завершили в то время и в более продвинутых частях Европы. В Швеции, совсем не отсталой стране, перед Первой мировой войной в городах жило всего 20 % населения, а Франция пришла к соотношению 50: 50 только в 1930 г. Сталинское «раскрестьянивание», произведенное самыми свирепыми методами, снизило к началу Великой Отечественной войны сельское население РСФСР до 65 %. Но даже к моменту смерти диктатора городское население еще не сравнялось с сельским – несмотря на выдавливание рабочей силы из деревни с помощью оргнаборов, армейской службы и другими способами. Преемники Сталина доделали дело, аграрного общества к моменту их ухода с исторической сцены в России не было настолько, что страна уже не могла обходиться своим продовольствием. Как бы то ни было, сегодня в России общество современного типа, с хорошим уровнем образования, вполне готовое как к постиндустриальному развитию, так и к новой индустриализации.

Российский суперэтнос радикально изменился за последнее столетие – во многом в лучшую сторону. За несколько поколений народ может измениться до неузнаваемости. Это правило мировая история подтверждает на многих примерах. Согласно историческим свидетельствам, в XVI–XVII вв. чеченцы слыли самым мирным среди народов Северного Кавказа. Зато большой свирепостью славились в это время шведы. Они так отличились на юге Польши во время Тридцатилетней войны, что Генрик Сенкевич не хотел ехать в Стокгольм за своей Нобелевской премией – не мог простить шведам их зверства трехсотлетней давности. В Российской империи в буйных народах ходили финны, легко пускавшие в ход свои знаменитые «финки». «В конце XVIII – начале XIX в. в Европе не было народа более мирного, идиллического, философского и более пренебрегаемого соседями, чем немцы» (В. О. Ключевский). Показателен пример США. Вплоть до конца 60-х в ряде штатов были отдельные школы для белых и черных, отдельные места в автобусах, отдельные скамейки в парках. И хотя расизм и сегодня остается одной из самых горячих тем американской жизни, в 2008 г. в США был выбран черный президент.

Чарлз Диккенс писал в 1856 г.: «Двенадцать месяцев назад считалось «не по-английски» не вешать собственных солдат. Тридцать лет назад было «не по-английски» не вешать людей дюжинами каждый понедельник. Шестьдесят лет назад было «не по-английски» вставать из-за стола трезвым». Но потом это стало вполне «по-английски», хотя пришлось долго привыкать. Диккенс продолжает: «Один мировой судья заявляет мне, что я принадлежу к народу пьянчужек. Все англичане – пьяницы, таков судейский припев» (Ч. Диккенс. Собрание сочинений в 30 т. Т. 28. – М., 1960. С. 376).

Итак, все этносы меняются. Радикальным образом изменился за последнее столетие российский суперэтнос и его основа – русский народ. Как целое, былая Россия исчезла подобно Атлантиде, мемуаристы, не сговариваясь, называют ее «потонувшим миром». Исчезли многомиллионные сословия, почти ушло крестьянство со всеми его обычаями, нормами, правилами и ценностями, с авторитарным укладом, с патриархальностью, ушло то, что Пьер Паскаль называл «русской крестьянской цивилизацией». Одна из самых проницательных характеристик победы в нашей стране марксистской утопии такова: это было «разрушение последнего сохранившегося целостного реликта христоверующего средневековья»[71].

Россия начала XX в. – страна хоть и динамичная, но еще достаточно консервативная, – едва ли была способна на перемены такого размаха и такой быстроты, какие дались ей с относительной легкостью на пороге века следующего. Сто лет назад она слишком крепко держалась за свое – и за то, за что необходимо было держаться, и за то, что следовало отбросить. Другой ее сделали пережитые в XX в. потрясения и страдания.

Уцелело ли что-нибудь от российского самоощущения начала века? Новый российский народ не сохранил и не мог сохранить веру в незыблемость окружающего его мироздания – XX в. отнял всякую надежду на незыблемость. Бесповоротно расколото и единство прежней русской нации, о чем позаботились советские коммунистические вожди, проведя «украинизацию» и «белорусизацию». Обратное слияние с теми, кто осознал себя в качестве украинцев, и только украинцев, уже невозможно. Хотел бы ошибиться, но боюсь, то же относится и к белорусам.

Вера в Бога, боюсь, уже не станет в России частью драгоценной триады «За Веру, Царя и Отечество» («за Царя» – означает, если вдуматься, «за незыблемость государства и его устоев») – не станет, ибо нет больше тех, кто ощущал эту триаду сердцем, без рефлексии и сомнений. Уже видны пределы российского религиозного возрождения, одного из самых отрадных явлений посткоммунистической России. Эти пределы кладет нравственный релятивизм. Он воцарился у нас вместе с высоким образовательным уровнем населения. Для начитанного и эрудированного человека грех, увы, не всегда табуирован и к тому же относителен. Вместе с тем у наблюдаемого ныне возврата людей к вере есть одно замечательное достоинство. Оно состоит в том, что сегодняшние «новые верующие» пришли к вере в результате личного решения. Они наполняют сегодня храмы по доброй воле. Зрелище высокого чиновника, неумело крестящегося перед камерами, не может это обесценить.

Крепость веры в старой России непротиворечиво уживалась с тем фактом, что молитва и исповедь были прежде всего воспроизведением образа жизни отцов и дедов. Люди соблюдали праздники (в первую очередь праздники), общались в церкви, поскольку церковь в какой-то мере выполняла функции клуба (для людей, даже не знавших этого слова). Помня об этом, мы должны ценить сегодняшних «новых верующих», для которых молитва и исповедь – сознательный акт.

Чувство слитности с Россией у населяющих ее нерусских народов сегодня подвергается испытанию, так что оценивать его преждевременно. Видимо, пройдет не одно десятилетие, прежде чем оно вновь определится более или менее четко.

В сознании сегодняшнего усредненного россиянина не осталось и следа от былого образа молодцеватой и неустрашимой империи, причем не по одним лишь объективным причинам. Эквивалент веры во всемогущество «белого царя» исчез. У людей больше нет горделивой уверенности (и в прежние-то времена часто иллюзорной), что за их спиной – держава, которая не даст в обиду, они сегодня уверены попросту в обратном. Потребуются долгие годы и немалые усилия, чтобы восстановить былую веру. Не возникает у сегодняшнего российского человека и ощущения привлекательности своей страны для внешнего мира – даже при виде потока законных и незаконных иммигрантов, переселенцев, беженцев, гастарбайтеров, ежедневно вливающегося в нее через прохудившиеся границы. И дело не только в его личных наблюдениях и сопоставлениях – над созданием негативного образа современной России много и плодотворно поработали отечественные СМИ и отечественный кинематограф (кто-то недавно пересказал типовой сюжет российского фильма о современности так: «В одном маленьком городке все было ужасно»).

Конечно, народ, населяющий новую Россию, является культурным наследником народа 1917 г. (как и советских лет), но это уже другой народ. Можно ли сказать, что новый человек в целом хуже? Этически – скорее да. И все же однозначный ответ невозможен, хотя мало кто из пишущих на эту тему удержался от соблазна предположить, что новый народ много хуже – и даже никудышнее – того, ушедшего (не удержались даже те, кто рисует историческую Россию грязно-серыми красками), но действительность не так проста. Не могут быть плохи люди, совершившие чудо. Они обнаружили немало неожиданных и замечательных качеств.

Надежду на то, что новый народ в чем-то и лучше, вселяет как его постсоветская эволюция, так и сама способность к столь быстрой эволюции, вселяют такие ярко проявившиеся его свойства, как вольнолюбие, социальная мобильность, гибкость, прагматизм, предприимчивость, здравый смысл, никуда не девшийся (слава Богу!) патриотизм, политический инстинкт. Наши люди бесконечно далеко ушли и от себя самих образца 1986 г. О том, чтобы вернуть их в прежнее состояние, не может быть и речи. Но все это не отменяет того факта, что дух нации сегодня непозволительно низок.

Внешний мир, за редкими (приятными) исключениями, хочет видеть нас строго определенным образом. Газета «Suddeutsche Zeitung»: «Пьяные, как всегда, лежали втроем на одной кровати одноногий инвалид войны Андрей, его друг Сергей и Майя, жена Сергея, – у всех по синяку под глазом, – и собака, питбуль Рэм, мирно спящая между ними». С питбулем, боюсь, вышел прокол: для придуманной троицы собака слишком дорогая. Еще цитата, из «Die Zeit»: «Государственное телевидение [России] начинает новости непременно с Путина и свежих сообщений о щенках его лабрадора». Не верите? Вот оригинал: «Das staatliche Fernsehen beginnt die Nachrichten in aller Regel mit Putin und berichtet Neuigkeiten von seinen Labrador-Welpen». Заголовок в польском журнале «Wprost»: «[Газовый] договор Путина – Шредера звучит куда агрессивнее, чем пакт Риббентропа – Молотова» (Umowa Putin-Schreder brzmi bardziej agresywnie niz pakt Ribbentrop-Mo+otow). Вот еще: «Закутанные в лохмотья пенсионеры ползают по полу в поисках кусочков угля, чтобы поддержать огонь в печке» («Liberation»). «Жестокость всегда царила в этом евроазиатском обществе» – это расхожее мнение о России преподносит, что трогательно, английская «The Guardian». Для непонятливых уточняется: дело в российском «до сих пор, в широком смысле, азиатском рассудке» («Russia's still broadly Asian mindset») – что бы сие ни означало.

Почему эти и им подобные СМИ, вроде бы свободные и плюралистические, вещают о России единым голосом – типологически голосом газеты «Правда» 1950 г.? Отчего им так важно снова и снова находить в России только плохое? Едва ли это беспричинное зложелательство, скорее какая-то более сложная потребность, комплекс или психологическая зависимость[72]. При личном общении иностранный журналист после четвертой стопки немного кается: будь, мол, его воля, он бы освещал совсем другие темы и под другим углом зрения, но – что делать! – редакционная политика это исключает. Хотя в заданных рамках он, честное слово, старается быть объективным. То же самое, слово в слово, всегда говорили о себе ветераны советских газет.

Доля «белых воротничков» в Российской Федерации давно превысила долю рабочего класса (сильно сократившуюся за последние годы) – уже одно это полностью меняет страну, хотя мы еще по-настоящему не осознали значение этой перемены. Удельный вес женщин с высшим образованием, по данным переписи 2002 г., в России превысил аналогичный мужской показатель. Россия лидирует по числу женщин, занимающих высокие посты. По данным немецкой газеты «Die Welt», 42 % управленцев в России – женщины, в Англии – 33 %, Германии – 16 %, Японии – 8 %. Только в США эта доля чуть выше, 44 %. По данным газеты, вероятность встретить на предприятии женщину-менеджера наиболее высока в России. Женщины занимают высокие должности в руководстве на 89 % российских предприятий, тогда как в Германии женщину-руководителя можно найти лишь на каждом третьем предприятии. Данные немецкой прессы подтверждаются статистикой организации малого бизнеса «ОПОРА России». Согласно ей в малом и среднем бизнесе процент женщин, занимающих руководящие должности, колеблется от 35 до 50 % – в зависимости от сектора экономики[73].

Всегда важно уяснить, что сплачивает ту или иную нацию. В России не все понимают, почему для армян так важна память о геноциде 1915 г., для евреев – о холокосте, для поляков – о Катыни, почему бывший украинский президент В. А. Ющенко так настойчиво внедрял идею голодомора. Если народ по тем или иным причинам недостаточно сплочен, его сплачивают памятью о Великой Жертве. Французский историк Эрнест Ренан объяснял это так: «Общее горе объединяет больше, чем радость. Когда речь идет о национальной памяти, страдания ценнее триумфов, потому что они налагают на всех обязательства и требуют общих усилий…

Нация – это широкая солидарность, основанная на памяти о жертвах, принесенных в прошлом, и готовности принести их в будущем». Данный рецепт годится не для каждой нации, хотя тяжких потерь не избежала ни одна. Ирландцы, многократно подвергавшиеся геноциду со стороны Британии, могли бы построить на этом всю свою государственную мифологию, но не стали. Точно так же и в России народ, не забывая о своих потерях, сплочен памятью о Победе. Не знаю, что скажут об этом психологи, но, на мой взгляд, это верный признак душевного здоровья нации.

В общественное сознание возвращается – сужу по интернет-форумам – осознание той истины, что Россия не может быть (и не нуждается в том, чтобы быть) однородным монолитом, что она разнообразна от природы и отдельные ее части вправе иметь несовпадающее устройство. Такую мысль высказывал и первый заместитель председателя Государственной думы Олег Морозов, но в основном в верхах настроены скорее на унификацию. Надеюсь, до слишком решительных шагов дело не дойдет.

Самоощущение – исключительно важная вещь. Мы те, кем себя ощущаем, и наша страна – это то, что мы знаем о ней. Правда, то, что люди твердо знают о своей стране, не обязательно соответствует действительности, но это знание с практической точки зрения едва ли не важнее действительности. Французы твердо знают, что на земле нет женщин красивее француженок, американцы совершенно уверены, что их страна – самая свободная в мире, немцы убеждены, что немецкое качество невозможно превзойти, японцы не сомневаются, что они – самый трудолюбивый народ среди живущих. И хотя все эти постулаты ошибочны, их носители уже своей уверенностью заставляют окружающих поверить, будто дело обстоит именно так, и вести себя соответственно.

Говорят, если что-то приходит как неизбежность, значит, в этом обязательно есть что-то хорошее. В России формируется человек, который не боится жизни. Точнее, глаза у него боятся (телевизор запугал), но руки делают.

Российское население адекватно своей стране и задачам, стоящим перед ней. Что имеется в виду? Мало иметь самую перспективную территорию мира, надо ей соответствовать. Прежде всего российское население отличается высокой степенью однородности. В России нет расовых проблем, подобных тем, что отравляют жизнь Соединенным Штатам. «Русский народ более гомогенен, чем, к примеру, немцы. Антропологические различия украинцев, белорусов и великороссов составляют пять пунктов групповых отклонений, в то время как у немцев их девять. Восточные славяне сохраняют генетическую преемственность по отношению к восточноевропейскому расовому стволу, который был базовым для всех групп древних европейцев. Русские по своему расовому составу – типичные европеоиды, по большинству антропологических признаков занимающие центральное положение среди народов Европы»[74].

«Торговцы страхом», специализирующиеся на генетической тематике, почти 20 лет запугивают нас «скорым и необратимым вырождением генофонда нации» (цитата подлинная)[75]. Профессионалам подобные рассуждения смешны. Владимир Солониченко, руководитель медико-генетического центра при знаменитой Филатовской больнице, все разговоры о «генетическом вырождении» нации называет антинаучными (Труд, 13.1.2000). Тем более что генетическое здоровье россиян – одно из лучших в мире. Исследование, проведенное американскими специалистами по заказу организации «March of Dimes»[76] в 193 странах, показало, что Россия в группе лидеров по этому показателю, у нее пятое место (для сравнения: первое место по генетическому благополучию принадлежит Франции, второе – Австрии; у Кубы – 19-е место, у США – 20-е, у Саудовской Аравии – 192-е, у Судана – 193-е).

Одно свойство нашего народа надо выделить особо. При всех издержках трех разнонаправленных модернизаций – имперской, советской и современной, – Россия обрела по их итогам в высшей степени обучаемое общество. Обучаемость – качество, о котором постоянно забывают политологи и даже социологи, – не сваливается с неба и не возникает само собой. Оно может возникнуть лишь на каркасе образования и культуры, социального опыта, терпимости к разнообразию, вкуса к переменам. Будучи приобретено, оно уже не может быть отнято. Его неспособны выкорчевать даже длительные периоды бедности и гражданских потрясений. Пессимисты говорят в такие времена: «Ну вот, ничего не осталось, все распалось и разрушено, все разбежались и разъехались, теперь ничего и никогда больше не будет». Однако едва страна переводит дух, все «отрастает» (пользуясь языком биржевиков) заново и как ни в чем не бывало.

Среди интеллигенции долгое время бытовал миф о том, что мы – ленивая нация. Потрясало знакомство со структурой трудового года русского крестьянина – 71 % нерабочих дней в году (об этом у нас шла речь выше), и кто-то даже заявлял, что вот оно, наше исконное и извечное. Что уж говорить после этого о предпринимательской жилке! Помню, в кухонных дебатах 70-х и 80-х никто не мог опровергнуть тезис, что из всех утрат исторической России эта – самая необратимая. «Политические ценности можно воспринять, но частнособственнические отношения пресечены слишком давно, откуда теперь взяться людям, знающим, что такое залоговое право, биржевой курс или оборот векселя на себя? Не смешите, батенька!» – доносился сквозь клубы дыма голос наиболее начитанного из спорщиков.

Жизнь любит посмеяться над умозрительными построениями. Нужные люди появились, едва раздался клич «Дозволено все, что не запрещено!», годный, по правде сказать, лишь для стран старого капитализма, где жизнь за века выявила все, что безусловно следует запретить. Законодательство СССР, с которым мы въезжали в рынок, не предусматривало рыночных отношений и потому не содержало таких запретов. Зато запрещало вещи, без которых рынок немыслим. Первопроходцы, нарушая законы обоих миров, двигались как по минному полю. Неудивительно, что первую когорту составили люди наиболее бойкие, быстрые, дерзкие, бедовые. Социалистическая клетка тяготила их уже по причинам темперамента. «Настоящих буйных мало, вот и нету вожаков» – жаловался когда-то Высоцкий. Выяснилось, что не так уж и мало.

Исторически мгновенно наладив инфраструктуру рынка, они совершили невероятное. Их великую экономическую импровизацию невозможно было обойти или перескочить. Подумайте, из какого девственного социалистического леса вышли эти люди, совершенно не боящиеся жизни, вмиг начавшие заниматься челночным бизнесом, открывать магазины, возводить биржи, банки, холдинги (и конечно, пирамиды), гнать грузы через границы, открывать рекламные и продюсерские компании, выпускать акции и векселя, прогорать и вновь вскакивать (или не вскакивать) на ноги! Спору нет, в отечественном бизнесе с самого начала присутствовала криминальная струя (хоть и не такая мощная, как принято думать). Но управлять преступным бизнесом – неизмеримо более хлопотное, опасное и высокозатратное занятие, чем управлять налаженным законным делом. А так как за прошедшие годы жизнь выявила на Руси великое множество врожденных дельцов, купцов, оборотистых предпринимателей из молодежи, то люди, знакомые с нарами, давно уже численно затерялись в этом множестве. Сегодня погоду делает уже следующая генерация – «безжалостные, но эффективные молодые предприниматели» («ruthless-yet-effective younger entrepreneurs»), как их довольно точно, пусть и не исчерпывающе, характеризуют американские аналитики[77]. Эти ребята могут вам лично не нравиться, но именно они поднимут экономику России на нужный уровень.

Наши публицисты от экономики (в начале 90-х были даже эстрадные экономисты, и в этом присутствовала своя прелесть) как с писаной торбой носятся с Вебером, любят оттуда торжествующе цитировать про деловую этику, добавляя, что уж это точно не русское, такого Россия никогда не знала. Но вот рассказ англичанина Стэнли Хогга, записанный через четыре года после революции: «Он 50 лет торговал в России, а до этого – его отец, у них были мебельные мастерские в Москве и Харькове… Ни разу за свои 50 лет в России он не подписывал контракт. Он говорил, что Россия была единственная страна, где контракты заключались не на бумаге, а на словах. Сделки на 20–30 тысяч рублей заключались за чашкой чаю. «Ни с меня, ни я – никогда расписки не брали. Сорок тысяч я раз дал артельщику, которого прежде не знал, и он мне привез заказ и дал отчет до последней копейки. Только в России можно было так торговать,» (Н. В. Волков-Муромцев. Юность. От Вязьмы до Феодосии. – М., 1997. С. 100). Таких свидетельств множество.

На первый взгляд от этого ничего не осталось. Но только на первый. Чем объяснить мощь российской теневой экономики[78], на чем она до сих пор держится? Не только на коррупции, но и на умении решать вопросы, обходясь без сложных, поглощающих время и деньги юридических процедур, на традиции купеческого слова, т. е. без гор документов и без юристов, берущих за свои услуги тысячу долларов в час. Теневики это презирают, им достаточно устного соглашения. Во всем мире теневая экономика имеет свойство постепенно выходить на свет (продолжая воспроизводиться в тени). Традиции купеческого слова, которые и есть деловая этика, у нас в значительной мере перетекли в открытый деловой мир.

«…Люди в своей массе неординарные, деятельные, расчетливые, домовитые, способные к неуклонному преследованию своей цели, к жесткому или мягкому образу действий, смотря по обстоятельствам» – это сказано не сегодня. Так описывал российских предпринимателей более ста лет назад историк Д. И. Иловайский. Ни одно из его прилагательных, включая «домовитые», не нуждается сегодня в замене или даже в уточнении. Средний бизнес двадцать лет жил и живет у нас в условиях жесткого давления, но те, кто выжил и устоял, жилисты и закалены, как мало кто в мире. Замечательно, что они по всей России типологически очень схожи. Это к вопросу о нашей однородности.

Что же касается «русской лени», о ней уже мало кто вспоминает – просто потому, что перед глазами сплошные трудоголики. А самое главное, наш народ, как и век и два назад, отлично понимает слово «надо».

Россию отличает поразительное для такой огромной страны культурное единство. Оно тоже не было нам гарантировано. Если «в допетровскую эпоху сохранялось единство и гармония русской национальной культуры – ведь один и тот же стиль жизни, общие развлечения, фольклор были и в тереме боярина, и в избе крестьянина. [то] после Петра с этим было покончено навсегда»[79]. Не навсегда. Обратное сближение «двух народов», поначалу медленное, несомненно даже для XVIII в., не говоря уже о XIX. В России не появились социолекты, языки социальных групп (вроде кокни, непонятного английским аристократам). Опыт Адриана Топорова, в течение 20 лет (1912–1932) читавшего крестьянам классиков и современных писателей (в 1930-м он обобщил их отзывы в трехтомной книге «Крестьяне о писателях»), заставляет думать, что в начале XX в. единство национальной культуры уже во многом восстановилось – крестьянам почти не требовалось объяснять реалии «барского» мироощущения. В советское же время всеобщее и предельно унифицированное школьное образование, армия, массовые переселения, кинематограф и, наконец, телевидение доделали дело.

В постсоветский период культурное единообразие лишь укрепилось – теперь главная заслуга в этом принадлежит телевидению. В Южно-Сахалинске, Улан-Удэ, Иркутске, Уфе, Ухте, Саранске, Чебоксарах, Иванове, Осташкове, Калининграде, Таганроге, Ростове, Краснодаре, Темрюке, в Королевщине Жарковского района Тверской области и в Хмелите Вяземского района Смоленской области (перечисляю места, где побывал недавно) местное «культурное поле» не требует усилий от приезжего. Разница лишь в том, что на местных телеканалах меньше пошлости. Национально (и даже с вызовом) ориентированные интеллигенты в Бурятии или Башкортостане после часа заинтересованного общения с ними оказывались людьми, чей бурятский или башкирский культурный мир изумительно дополняет их общероссийский мир (или наоборот). Студенты из Дагестана задавали мне после лекции вопросы, которые я скорее мог ожидать от петербуржцев. И без малейшего акцента.

Внутри русского языка нет таких диалектов, которые бы затрудняли их понимание в какой бы то ни было точке страны – в отличие от Испании, Германии или Италии[80], не говоря уже о Китае и еще множестве стран мира.

В России, согласно данным переписи 2002 г., русским языком владеет 98 % населения. Это очень большой шаг вперед на фоне цифр советского времени, максимальный показатель в нашей истории. Почему, если сравнить итоги двух переписей – 2002 и 1989 гг., – в России на треть сократилось число украинцев и белорусов (в общей сложности на 1,82 млн душ)? Лишь немногие из этих людей уехали соответственно на Украину и в Белоруссию, большинство же просто сменили свое этническое самосознание, объявив себя при переписи русскими, каковыми они по всем нормальным критериям и были. По той же причине стало на 21 % меньше мордвы, на 11 % – удмуртов, на 8 % – чувашей, на 6 % – марийцев и т. д. Смена самосознания была бы невозможна, если бы вела к культурному дискомфорту. Значит, не ведет. Эти процессы будут продолжаться; по-настоящему они набирают силу, считают ряд этнологов, только сейчас.

Не хочу быть неверно понятым. XX в. чудовищно обеднил разнообразие страны. Поговорка «Что ни город, то и норов» принадлежит в значительной мере уже прошлому. Большинство городов ныне удручающе похожи друг на друга, а о том, что коммунисты сделали с селом, нельзя размышлять без гнева и отчаяния. Огромные массивы народной культуры утрачены безвозвратно. Нивелирующие процессы в национальных регионах были, по сравнению с русскими, менее прямолинейны – в автономных республиках принимались меры по поддержке и сохранению национальных культур, финансировалось книгоиздание и изучение фольклора, были созданы институты языка и литературы, театры, ряд малых народов впервые получил письменность. Однако нивелирующий талант советской власти оказался воистину универсальным, она сумела наделить чертами сходства всех. Сегодня этот аспект ее наследия вызывает противоречивые чувства. Отсутствует волшебство, с помощью которого можно было бы переиграть историю, однако грех не воспользоваться плюсами сложившейся культурно-языковой ситуации. Не хочется произносить сакраментальное «нет худа без добра», но культурная консолидированность России сегодня очень высока.

События последних 20 лет привели к появлению Внешней, или Всемирной, России. Начиная с 1987 г. советское руководство, не объявляя об этом громко, начало приподнимать проржавевший «железный занавес». Еще не была отменена выездная виза (мне, к примеру, в 1989 г. в такой визе было отказано: «Ваша поездка в Великобританию признана нецелесообразной»), но за оставшиеся до распада СССР годы за границей смогли побывать миллионы его жителей. После 70 лет строгой изоляции это был неслыханный прорыв. Устранение одного из самых мощных советских раздражителей сняло тогда часть напряжения в стране и, возможно, подарило «Софье Власьевне» лишний год жизни, а то и два. А в январе 1993 г. в Российской Федерации вступил в силу закон, прямо разрешающий свободный выезд из страны и возвращение обратно, нелепые выездные визы ушли в прошлое. Перед вступлением этого закона в силу наши «эксперты» писали, что страну покинут (естественно, в западном направлении) за первый год 20 млн человек, а за пять лет – 50. Этим знатокам России, видимо, представлялось, что народ двинется через границы подобно леммингам. Во всяком случае, в газетах можно было прочесть, что Европе придется срочно строить огромные лагеря для наших незаконных мигрантов. Было много других пророчеств того же уровня.

Данные ежегодных справочников «Россия в цифрах» позволяют подсчитать, что за 19 лет (1990–2008) из России выехали на постоянное жительство в другие страны (в основном, СНГ) 4 млн 946 тыс. человек, а прибыли на постоянное жительство и поселились законным образом (не путать с нелегалами и гастарбайтерами) 9 млн 376 тыс. Миграционный прирост населения России составил, таким образом, 4 млн 430 тыс. душ, огромную величину. Поначалу в Россию устремилось русскоязычное население бывших советских республик; встречный поток, не столь густой, шел в эти республики и состоял в основном из представителей их титульных народов. Происходил своего рода обмен населением, участников которого трудно признать эмигрантами, скорее переселенцами. Процессу сильно способствовал раздел многонациональной Советской армии. Многие из уезжавших на «исторические родины» едва ли поверили бы тогда, что вскоре опять потянутся в Россию.

В дальнее же зарубежье за эти же 19 лет выехали из России на постоянное жительство, по данным Росстата, 1 млн 323 тыс. человек. Эта цифра неполна – хорошо известно, что возвращаются не все выехавшие на учебу, временные контракты специалистов сменяются постоянными и т. д. По ряду оценок, истинная цифра на две трети выше и составляет 2,1–2,2 млн человек. Это немало, но бесконечно далеко от прогнозов. Важная подробность: максимум выездов за пределы СНГ пришелся на 1992–1995 гг., когда выезжали в среднем 108 тыс. человек в год, после чего начался спад (97 тыс. в 1996 г., 80 тыс. – в 1998-м, 60 тыс. – в 2001-м, 43 тыс. – в 2004-м, 19 тыс. – в 2006-м, 13 тыс. – в 2008-м). На фоне огромной России эти цифры незначительны, сотые доли процента.

Современная Россия не породила эмиграцию, подобную той, какая была характерна в первой половине XX в. для ряда европейских стран (Ирландию много лет покидало ежегодно более одного процента населения, то же относится к Шотландии; из Италии в 1905 г. выехало 2,16 % ее населения, в 1910-м – 1,87 %; по два процента населения в год покидало в 1920–1925 гг. Финляндию и т. д.)[81]. Такое бывает и в наше время: замдиректора Департамента миграции Литвы Д. Паукште констатировал в январе 2007 г., что за годы независимости из его страны эмигрировало 14 % населения, каждый седьмой житель (www.regnum.ru/news/769442.html), и этот поток не иссякает. В июле 2004 г. социологи Литвы провели опрос среди своих граждан на тему: хотите ли вы переехать жить из Литвы на Запад? Готовность покинуть родину высказали 80 % опрошенных, причем среди литовцев в возрасте от 15 до 24 лет число желающих приблизилась к 90 %. Конечно, одно дело думать об эмиграции, а совсем другое – предпринимать реальные шаги. Социологи говорят, что до дела доходит у одного человека из пяти.

Опрос Всероссийского центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ) в июле 2008 г. показал, что покинуть родину навсегда хотели бы 8 % россиян. Эта цифра близка к нормальной: даже в самых благополучных странах желание эмигрировать высказывают в среднем 5–7 % их жителей[82]. При столь низком эмиграционном фоне у нас, тем не менее, постоянно возникают разговоры об «утечке умов», об отъезде якобы «самых талантливых». Утечка имеет место, но мировой опыт показывает, что всегда и везде одни талантливые уезжают, а другие талантливые остаются, и остающихся несопоставимо больше. В Англии, которую за два века покинули 25 млн человек, вам объяснят: среди покидающих страну (если не брать тех, кого гонит безвыходность) всегда чуть выше процент людей, которым более или менее все равно, чем заниматься, а среди остающихся – чуть выше процент тех, кому это не безразлично. Они больше ценят свою среду, любимое окружение.

Да, уехали десятки тысяч ученых, преподавателей, инженерно-технических работников, а также выпускников и стажеров. Но практически все состоявшиеся специалисты поддерживают научные связи с коллегами в России, и немалая часть из них неизбежно вернется, обогащенная новым опытом, идеями и контактами. Уже поэтому «утечку умов» не стоит излишне драматизировать. Наши соотечественники должны присутствовать в развитых странах мира, в том числе на интеллектуальных позициях, а люди из этих стран – у нас. Это постепенно происходит. Из-за семи десятилетий коммунистической изоляции российское присутствие в мире не соответствует нормам XXI в. В Германии живут 300 тысяч греков, 105 тыс. французов, 115 тыс. англичан, не менее миллиона поляков; в Канаде 85 тысяч японцев; во Франции 800 тыс. португальцев, сотни тысяч поляков, 1,5 млн итальянцев, до полумиллиона немцев (не из Эльзаса!) и 200 тыс. англичан; в Нидерландах 400 тыс. немцев (и не местных, а уроженцев Германии); в Великобритании 500 тыс. португальцев и 60 тыс. японцев; в одном лишь Лондоне до 300 тыс. греков и 250 тыс. французов; в Испании 200 тыс. немцев и 760 тыс. англичан; в маленькой Швейцарии 45 тыс. англичан[83]. Среди этой массы людей немало ученых и инженеров, в том числе тех, кто не планирует возвращаться домой. Мощное взаимопроникновение большинства европейских наций – это, среди прочего, свидетельство принципиально новых, ранее неслыханных отношений между ними.

Если бы не известные события, наша страна сегодня была бы одной из главных участниц таких отношений. «В России к 1914 г. жили 200 тысяч рабочих и специалистов из Германии, 130 тысяч австро-венгров, десятки тысяч французов, бельгийцев, англичан»[84]. К концу XX в., перестав быть закрытым обществом, мы поняли, что плохо понимаем устройство мира. Оно нам и сегодня еще не вполне понятно, и такое положение дел не назовешь конкурентным преимуществом. Наше запоздалое вживание в мировое сообщество идет в том числе через российскую диаспору. Миграции специалистов – один из самых эффективных способов вживания. Можно взглянуть на вещи шире: взаимопроникающие миры опережают эволюцию традиционных государств, эти миры, безусловно, будут развиваться, за ними будущее. Мы не можем себе представить, в каких это будет происходить формах. Но взаимная диффузия экономик, культур, людей идет настолько быстро, что ни от чего зарекаться нельзя.

Нашу диаспору слишком редко рассматривают как российский плацдарм за пределами России – плацдарм человеческий, культурный, языковой, информационный, коммуникационный, экономический, финансовый, организационный и даже политический. А ведь наши зарубежные соотечественники, сознают они это или нет, – агенты и посланцы России (не Кремля, а именно России). Кое-кто шарахнется от такого утверждения, а вот Китай и Израиль смотрят на свои диаспоры именно подобным образом, ничуть этого не стесняясь. Аналогичная точка зрения у ирландцев, поляков, армян, литовцев, итальянцев, греков, арабов, турок, индийцев.

Если брать за образец поведение этих диаспор, то естественное призвание российской диаспоры – защищать российские интересы в мире; помогать формированию положительного образа России; напоминать о ее демократическом и европейском цивилизационном выборе; помогать восстановлению исторического общерусского самосознания на постимперском пространстве, в первую очередь в Украине и Белоруссии; содействовать инвестициям в Россию; продвигать российские товары и технологии; поощрять репатриацию; не поощрять утечку умов; бороться с русофобией. Возможно, российская диаспора в ее современном виде пока слишком молода, чтобы осознать это призвание.

Нации все более пронизывают друг друга, становясь всемирными. Всемирная Россия возникла на наших глазах, это особенно заметно на сетевом уровне, но она пока много меньше, чем, к примеру, Всемирная Италия. Тем не менее это новая реальность, одновременно виртуальная и физическая.

Только сейчас становится очевиден Божий промысел, для чего-то создавший Всемирную Россию. Русская несклонность к эмиграции трижды побеждалась неодолимой силой: большевистским переворотом и Гражданской войной, Второй мировой войной, распадом СССР. Первая волна, даже растворившись в странах рассеяния, оставила важнейшие элементы своей инфраструктуры – Русскую зарубежную православную церковь, ее приходы и воскресные школы, светские общественные организации, печатные органы, издательства, несколько учебных заведений, фонды, детские летние лагеря и т. д. Все это было унаследовано и более или менее развито «эмиграцией Ди-Пи» («перемещенных лиц»). Начиная с 1970 г. советские власти разрешили «этническую» эмиграцию. В ее ходе до 1987 г. выехало 300 тыс. евреев, 122 тыс. немцев, 56,5 тыс. армян, а также несколько десятков тысяч русских. Не менее половины уехавших на этом этапе были людьми русской культуры. Было кому принять эстафету.

Массовый (порядка миллиона человек) выезд 1987–1991 гг. оставался преимущественно этническим (добавились греки, поляки), но стала расти и доля русских. С годами выезд русских заметно превзошел выезд немцев и многократно – евреев. Даже среди оформлявших выезд в Израиль русских стало вдвое больше, чем евреев (http://www. archipelag.ru/ru_mir/volni/4volna/out-migration/). В «нулевые» годы русские составляют уже свыше половины эмигрантов, хотя сама эмиграция идет на убыль.

Самым решающим событием для складывания Всемирной России стал распад СССР. Никуда не выезжая, стали ее частью 40 или даже 50 млн людей русской культуры в бывших советских республиках. Из каковых республик они эмигрируют в страны Запада гораздо активнее, чем это делают россияне. Еще никогда в истории столь большое число людей русской (или в значительной мере русской) культуры не жило за пределами России, в том числе в дальнем зарубежье. На этих людей можно смотреть как на неупорядоченное рассеяние, а можно и как на складывающуюся трансгосударственную корпорацию.

Отнесение (или неотнесение) себя к числу наших зарубежных соотечественников – личное дело конкретного человека. Самоотождествление свободных людей не происходит лишь по формальным признакам. Ядро Всемирной России за пределами исторической родины-метрополии составляют люди, сопереживающие ей, гордящиеся своей прямой или косвенной принадлежностью к Руси – России– СССР – Российской Федерации, ее культурному и историческому наследию. Такие люди могут иметь любую религиозную принадлежность и носить фамилии любого звучания. Это ядро имеет обширную оболочку с размытыми границами. Оболочку составляют люди, чьи чувства и привязанности менее определены.

Наследие Руси принадлежит не только русским, украинцам и белорусам. В нее изначально входили народы финского происхождения: карелы, коми, мордва, удмурты, марийцы, входили тюрки-чуваши. Тмутороканское княжество населяли, помимо славян, ясы (осетины) и адыги. В русские пределы добровольно переселялись целые народы, наиболее яркий пример – калмыки (в XVII в.). В число коренных народов Руси входят и русские евреи. В Киевской Руси возникла отдельная этническая группа евреев – кенааниты, чей язык сложился на основе древнерусского языка. Кенааниты говорили на этом языке много веков, в районе Бреста этот язык сохранялся вплоть до XVII в.[85]. Одним из российских народов давно уже стали русские немцы. Даже переселяясь в Германию, многие из них настаивают на этом прилагательном. Каждый шестой русский дворянский род имеет татарские корни. В русском дворянстве также обильно представлены потомки немецких, польских, литовских, молдавских и кавказских родов. Немало кавказцев было и в составе русского офицерства. Ряд нерусских народов империи (башкиры, калмыки) участвовали в войнах и завоевательных походах, которые вела Россия, уже одним этим войдя в число имперских народов метрополии. Татары приняли живейшее участие в колонизации Средней Азии, а в освоение Сибири и Дальнего Востока велик вклад поляков и латышей.

Но главное, конечно, – наследие советского времени. Опыт эмиграций последних двадцати лет показал, что к русским – или скорее к русским – относит себя великое множество выходцев из всех республик бывшего СССР независимо от былой записи в их советском паспорте. Еще более единодушно относит их к русским иноязычное окружение. Старые фобии вымирают. Литовская община в Англии очень дружелюбна к русской, участвует в ее мероприятиях. В свою очередь, «новые русские», поселившиеся в Англии, свидетельствую, охотно берут на работу именно литовцев. Всемирная Россия не должна отталкивать никого. Впрочем, она никого не должна зазывать и заманивать.

Совершенство путей сообщения, легкость преодоления границ, Интернет и сотовая связь стирают рубежи между метрополиями и диаспорами. Мировые диаспоры уже сегодня создают структуры, влияющие на мировое производство, глобальные товарные и финансовые потоки. Хозяйственные процессы едва замечают национальные государства и региональные блоки. Заведомое преимущество организованных по сетевому (не иерархическому) принципу сплоченных групп, для которых общий родной язык и совпадающий культурный багаж – решающие факторы объединения, будет становиться все более важным фактором в игре экономических сил. Таким группам проще улаживать сложности, решать вопросы интеллектуального труда и кадров, формировать управленческие команды, осуществлять инновационные проекты.

Приведу любопытную цитату: «Чтобы Россия успешно вписалась в мировую экономику, ключевую роль должны сыграть «транснациональные русские» – люди, временно покинувшие Россию и хорошо изучившие западный экономический механизм. Достигнув предпринимательского и профессионального успеха на Западе, они смогут использовать свои навыки для повышения конкурентоспособности исторической родины» (С. В. Кугушев, председатель совета директоров Межрегионального инвестиционного банка АКБ МИБ; подробнее: ).

Сегодняшнюю Всемирную Россию можно охарактеризовать как малоупорядоченную совокупность малых и даже атомарных сообществ людей, говорящих и думающих по-русски либо даже просто хорошо понимающих русский язык. Общее у них – более или менее совпадающий культурный ресурс (духовные ценности могут совпадать, а могут и нет). Упорядочить волю и энергию разрозненной русской диаспоры – одна из самых продуктивных целей, какие только можно себе сегодня вообразить. Но идеи, даже самые очевидные, редко воспринимаются с ходу. Идею Всемирной России необходимо упорно и методично доносить до тысяч и тысяч людей из числа зарубежных соотечественников, прежде чем она овладеет умами. Ее надо повторять до тех пор, пока однажды не услышишь: «Не ломитесь в открытую дверь. Кто же этого не знает?»

Если китайцам удалось выполнить подобную задачу в 1970—1980-е гг., то для нас сегодня все (в теории) упростил Интернет. Всего 40–45 лет назад всемирная китайская диаспора («хуацяо») вела распыленное существование, а ныне это мощная солидарная сила, получившая на родине такую льготу, как более благоприятные условия инвестирования (российским чиновникам такое пока не снилось и в страшном сне[86]). Осознать свое единство и бороться за общие интересы китайцам диаспоры на этапе сближения и структурирования помогла пресса – свободная гонконгская, полусвободная сингапурская, на четверть свободная тайваньская и, как ни странно, тоталитарная пресса коммунистического Китая, где отношение к зарубежным соотечественникам всегда сильно отличалось от слабоумного советского отношения к «белоэмигрантам», «власовцам», «отщепенцам» и проч. Все это так, но сегодня вал информации, обрушивающийся на каждого, кто не прячется от нее специально, возрос по сравнению с 1970-ми гг. стократно. Слова, которые тогда были слышны, как слышен шепот в читальном зале, сегодня можно (развивая образ) выкрикивать в мегафон – и не быть услышанным. Тем не менее, хороший шанс есть.

Одна из главных причин обреченности советского проекта не унаследована новой Россией. Эта причина заключалась в отсутствии общего названия для жителей СССР в виде одного естественно звучащего слова, а не двух или трех канцелярских. Казалось бы, мелочь, ан нет. Без объединяющего, сплачивающего имени не обходятся нигде в мире. Пытались навязать нам какого-то убогого «советского человека» (сразу видишь сутулую фигуру с брюшком, в кепке и с авоськой в очереди), «гражданина Советского Союза», но у кого бы повернулся язык так себя называть? Знаю, над этим ломали голову, привлекали филологов, но дело было безнадежно. «Совецк», «совчел», «совгражд», «эсэсэсэрщик»? Обсуждали «союзника» – отвергли. Насмешники придумали «совка». В новой России имя долго искать не пришлось, счастливой политической находкой оказались «россияне».

«Россиян» не Ельцин придумал (в Сети можно прочесть и такое), это очень старое слово. В письменном употреблении оно фиксируется (с одним «с») уже в 1645 г.[87], но, вероятно, бытовало и раньше. Слова «россияне» и «россиянин» любили и использовали в XVIII в. Петр I, Ломоносов, Сумароков, Державин, Фонвизин, Карамзин. Псевдонимом Россиянин пользовался Михаил Чулков (1743–1793), первый русский профессиональный писатель и автор первого русского романа. Поэты употребляли краткую форму «росс» и «россы» (Державин: «На что тебе Союз, о росс? Шагни – и вся твоя Вселенна!»). В XIX в. «россиянин» – уже абсолютно народное слово, о чем говорят издания «для народа» (без обозначения автора) под заголовками «Россиянин при гробе Кузьмы Минина», «Россиянка 1812 года, или Любовь молодого офицера на дороге в армию» и т. д. Наши «красные кхмеры» меньше бы ярились на это слово, если бы помнили, что в 70-е гг. под эгидой их родимого ЦК комсомола РСФСР издательство «Молодая гвардия» выпускало журнал «Россияне».

Но они по темноте своей ничего этого не знают и, чтобы передать свое отношение к новой России, придумали слова «Россияния» и «Эрефия». На их вкус, это звучат настолько презрительно, что всякий, кто прочтет или услышит подобное, кинется восстанавливать СССР и уж, как минимум, никогда не назовет себя россиянином. Эти надежды напрасны. Слово «россияне» не может не победить, потому что объединяет всех российских граждан – русских, татар, коми, калмыков, чеченцев, чувашей, якутов, осетин, карелов и так далее, подобно тому, как слово «британцы» объединяет англичан, шотландцев, валлийцев, североирландцев и прочих подданных британской короны. Но чтобы привыкнуть к нашему старому-новому имени, потребуется время. В спешке нет необходимости.

Важнейшей мерой времен президентства Ельцина стала отмена графы «национальность» во внутренних паспортах. В европейских языках слово «национальность» означает «гражданство», хотя и в них прилагательное «национальный» порой применяется в значении «этнический». В России еще до революции слово «национальность» начали употреблять как вместо старого слова «народность» (означавшего и нацию, и субэтнос, и племя), так и для того, чтобы обозначить принадлежность к той или иной народности.

Постановление ЦИК СССР от 27 декабря 1932 г. не только ввело в стране внутренние паспорта, но и обязало указывать в них этническую принадлежность владельца. Ее надлежало вписывать в графу «Национальность». При первичной паспортизации 30-х гг. графа заполнялась со слов владельца паспорта, но уже национальность детей стали определять строго по «национальности» родителей (допуская выбор в случае смешанного брака). Таким образом, бирка «национальности» навешивалась на каждого человека с рождения. Вразрез с многовековой русской традицией (когда человек, принимая православие, становился русским), национальность стала восприниматься как объективная данность, вроде цвета глаз. 60 лет такой практики доныне тормозят формирование российской гражданской нации. Отмена записи «национальность» вызвала поначалу искреннее недоумение миллионов людей, но историческая память быстро проступила сквозь советские наслоения, и за возврат пресловутой графы выступают ныне уже немногие. Основы гражданской нации заложены, и у нее есть единое бесспорное имя.

Социальное поле России расчищено и обновлено. За минувшие 20 лет наша страна почти преодолела пережитки, как ни покажется странным, сословной системы. На подавляющем большинстве молодых россиян не висит гиря «социальной наследственности»: дети стремятся идти по стопам родителей лишь в случаях выраженной успешности последних. Однако после бесславного конца советской власти и тягот переходного периода доля таких семей поневоле мала. Молодое поколение у нас во многом свободно от той жизненной предопределенности, которая до сих пор оборачивается серьезным социальным тормозом в странах Запада и в Японии. Собственно, пережитки сословного разделения общества не преодолены нигде в мире. Противоречащие универсальной человеческой природе узкогрупповые социальные амплуа продолжают предопределять жизненный путь большинства людей с момента рождения, но Россия гораздо ближе к преодолению такого порядка вещей, чем любая из крупных стран.

В том, что образованные слои общества стремятся воспроизводить и воспроизводят сами себя, нет ничего удивительно. Удивление – и радость! – вызывает другое: «Две трети родителей утверждают, что хотели бы дать своему ребенку высшее образование… Готовность пойти на серьезные материальные затраты ради получения детьми высшего образования не зависит от места жительства, она практически одинаково выражена в столицах, крупных и малых городах и на селе. Доля поступивших в вузы сельских школьников лишь на 10 % ниже, чем среди жителей крупных населенных пунктов. Чтобы обеспечить обучение детей, респонденты с низкими доходами влезают в долги. Реально они тратят на обучение больше, чем представители высокодоходных групп»[88]. То, что установка на высшее образование стала в России общепринятой (до 80 % ответов), практически не зависящей от социального слоя, к которому принадлежит респондент, выявили и опросы ВЦИОМа.

Если в 1993/94 учебном году в России было 2,6 млн студентов (на 12 % меньше, чем в РСФСР на пике советского времени), то с тех пор налицо непрерывный рост этого показателя. В 2008/09 учебном году число студентов составило 7 млн 513 тыс. человек (больше, чем совсем недавно, в 2000 г., было в США), из них 6 млн 215 тыс. – в государственных вузах. Не уменьшаются конкурсы. Конкурс на очные бюджетные места в вузах, подведомственных Рособразованию, составил в 2004 г. 380 заявлений на 100 мест, а в 2006-м – 395 заявлений. В последующие три года судить о конкурсах стало трудно из-за скачкообразного роста числа абитуриентов, подающих заявление в несколько вузов сразу. Так, конкурс на специальность «Финансы и кредит» в Волгоградском университете составил в 2009 г. 632 (!) человека на место (http://www.regnum.ru/news/1192022.html). Ясно одно: конкурсы на популярные специальности огромны, а специальности вроде торфяной или рыбоконсервной, как и в советское время, испытывают недобор. Несмотря на то что у большинства вузов нет общежитий, среди студентов растет число приезжих (это слово точнее, чем «иногородние», т. к. в вузы поступает немало негородских выпускников). В Российском университете нефти и газа им. Губкина в 2009 г. число таких студентов, зачисленных на первый курс, увеличилось на 15 %, в Санкт-Петербургском университете – на 10 %.

Перед нами нечто большее, чем просто переход к «массовому» (начиная с 25-процентного охвата молодежи соответствующих возрастных групп) или «всеобщему» (50-процентное и выше) высшему образованию. КПД высшего образования в сегодняшней России пока невысок. Ежегодно выпускаются десятки тысяч управленцев, маркетологов, менеджеров, финансовых аналитиков, психологов и т. д., которые едва ли найдут работу, к которой их готовили. В докладе группы Глазычева утверждается: «Первые два курса обучения затрачиваются преимущественно на компенсацию дефицита знаний, представлений и навыков работы вчерашних школьников… Растущая часть работодателей трактует высшее образование как нормальную степень социализации, безотносительно к формальной профессиональной специализации. Диплом о высшем образовании стал подтверждением наличия некоторого культурного минимума – некоторого минимума компетенций, которые должны обеспечить адаптацию работника к производственной среде, наработку первичного социального капитала». Люди, получившие высшее образование (речь не идет о купивших диплом), даже если им предстоит серьезно доучиваться, в любом случае не потеряли время даром: они приобрели способность к достижению «формальной профессиональной специализации» и «эрудированной дееспособности», они социализировались. А доучиваются и так все без исключения – не зря мир принял концепцию непрерывного образования. Большинство молодых людей не сомневаются: их социальный статус в течение жизни будет повышаться.

Начиная с 2001 г. в вузы поступает больше молодых людей, чем заканчивает школу. Доля лиц с высшим образованием в общей численности занятых в экономике сегодня близится к 30 %. «Безо всяких реформаторских действий страна практически перешла в систему всеобщего высшего образования, законодательно не оформленного, но реально существующего»[89]. «Образовательный бум» (включая обучение и переподготовку взрослых, получение второго образования и т. д.) – огромное благо, делающее нашу страну другой. Единодушие российских семей в желании дать своим детям высшее образование – не что иное, как их прощание с убогим образом «простого человека», который десятилетиями навязывала в качестве идеала советская пропаганда.

Россия не нуждается в миграционной подпитке. Нас постоянно запугивают демографическими проблемами, уверяя: 142-миллионное население России – это очень, очень мало, а 91 млн россиян в трудоспособном возрасте (больше, чем когда-либо в нашей истории) – катастрофа для нашей экономики. В Канаде и Австралии плотность населения много ниже, чем в России, но там на это не смотрят как на катастрофу. В Японии 127 млн человек, экономика, по данным 2009 года, почти вдвое (4,141 и 2,103 трлн долл. соответственно, по паритету покупательной способности) превышает нашу – по крайней мере «белую». При этом возрастная структура населения ощутимо хуже – доля стариков выше, доля детей меньше, коэффициент рождаемости ниже российского, но мигрантам путь в страну закрыт. И обходятся.

Почему 142 млн – мало? В 1979 г. население РСФСР составляло 137 млн, в 1959-м – 117 млн, в 1926-м – 93 млн. И мало не было. К началу индустриализации экономически активное население городов составляло порядка 5 млн человек[90]. Даже к началу войны две трети трудоспособного населения РСФСР не участвовали в промышленном производстве и строительстве, так как оставались сельскими жителями. Сегодня же только городское экономически активное население составляет около 54 млн человек – почти в 11 (!) раз больше, чем к началу индустриализации.

После войны, несмотря на огромные потери людей самых производительных возрастов, почему-то хватило рабочих рук на «великие стройки коммунизма», на освоение целины, строительство сибирских ГЭС, на создание беспримерного военно-промышленного комплекса и обслуживающей инфраструктуры, включая научную. Почему в советское время хватило рабочих рук на все проекты? Не только благодаря тоталитарному строю. Были вынуждены обходиться тем, что имелось, – вот главная причина. Если бы тогда существовал легкий внешний источник, рабочих рук не хватило бы ни на что.

Да и 142 млн – цифра заведомо заниженная. Занижение идет от итогов переписи 2002 г., в ходе которой недоучет составил, по оценке академика В. А. Тишкова, 7 %[91], т. е. было учтено не 100, а 93 % населения, недоучет составил, легко вычислить, 10,9 млн человек! Недоучет населения обнаруживается порой очень наглядно. В ноябре 2004 г. в ходе составления регистра льготников вдруг выяснилось, что их на 3 млн больше, чем думали. Считалось (и было заложено в бюджет), что компенсации положены 12 269 тыс. льготников, но еще до конца подсчетов стало ясно, что их число уже перевалило за 15 млн[92]. Сколько же их оказалось в конце концов, знает только Минздравсоцразвития. А сколько всего в России людей, не знает вообще никто.

Некоторое время назад тогдашний глава Управления внешней трудовой миграции ФМС В. Поставнин заявил: «В России сейчас работает до 15 млн приезжих из ближнего зарубежья (а сколько из дальнего? – А. Г.), и большинство из них – незаконные мигранты». Ясно, что «понаехавшие» имеют тенденцию накапливаться в России, избегая учета[93]. Не избегают они его, лишь когда заканчивают здесь свой земной путь. В акте о смерти предусмотрена графа «место жительства», но «в дальнейшей обработке данных эта информация не кодируется и исчезает» (Известия, 15.5.2003), что искажает все показатели российской демографии. Отсюда и мифы о российской «сверхсмертности», «русском кресте» и т. д. Показатели смертности, нормальные для 160-миллионного населения, вызывают ужас, будучи разложены на 142 млн. И что же? Система учета смертности в России остается прежней.

Рост населения начинается, когда детей больше, чем родителей. Как поощрить людей к этому? Экономический способ – возрастающая «премия» за каждого следующего ребенка – испробован в ряде стран, но везде маргинальная часть населения превращала эти премии в источник существования. Выход известен: премировать, притом щедро, только за третьего ребенка. Не за первого, не за второго и не за четвертого. Это отсекает маргиналов. Б. В. Грызлов высказал довольно близкое предложение на V съезде «Единой России». Он сказал: «Родилась новая идея: «премировать» за второго и третьего ребенка. Не за первого и не за четвертого. Лишь в этом случае государству по силам установить такую «премию», которая станет достаточным стимулом к прибавлению семейства» (http://www.gryzlov.ru/index. php?page=publications&id=89). Из этого тезиса два года спустя родился закон о «материнском капитале», выдаваемом при рождении второго ребенка. Это было уже принципиальное изменение конструкции – с точки зрения борьбы за воспроизводство населения второй ребенок совершенно не равносилен третьему. Тем не менее закон подстегнул рождаемость. В августе 2009 г. впервые за много лет число рождений в стране превысило число смертей. Видимо, в условиях преобладания однодетных семей закон о «материнском капитале» был реалистичной мерой, но к идее премии за третьего ребенка[94] рано или поздно предстоит вернуться.

Минимум половина населения нашей страны охотно переселилась бы из депрессивных спальных районов, из квартир, словно специально спланированных против обзаведения детьми, «на землю», в свой дом. В США массовое переселение в пригороды породило в 50-е г. «беби-бум», длившийся 20 лет. Обзаведясь недвижимостью, люди всегда хотят обзавестись наследниками. Сегодня провинциальная Россия, совершив прорыв в автомобилизации, дозрела до повторения американского опыта. Или до возврата к своему – историческая Россия всегда была одно-, двухэтажной. Еще одна мера по повышению рождаемости такова: услуги по лечению бесплодия следует сделать, по примеру скандинавских стран, бесплатными. Сегодня лечение бесплодия у нас мало кому по карману. Между тем у нас 15 % бесплодных семей, и каждая хочет иметь детей – иначе кто бы знал об их бесплодии?

Необходим специальный закон о возвращении, подобный израильскому закону 1952 г. Безоговорочное право на переезд в Россию следует признать за всяким, кто принадлежит к российскому суперэтносу. Вместо этого постоянно слышны советы восполнять убыль населения с помощью массового переселения в Россию малообразованных (других межстрановая конъюнктура не предлагает) иноэтнических и иноязычных масс, безработных у себя на родине именно в силу своей малообразованности. В том, что на этом настаивают либералы (В. А. Рыжков, Ж. А. Зайончковская, Е. Ш. Гонтмахер и др.), есть какая-то загадка. Потому что, как либералы, они должны мечтать о постиндустриальной (информационной) экономике для России, а люди, о которых речь, не могут быть кадрами такой экономики.

Часто слышны опасения, что из-за демографического сжатия 2008–2020 гг. число студентов вот-вот пойдет на убыль, исчезнут и конкурсы. Замдиректора Института социологии РАН Д. Л. Константиновский в статье «Опустеют ли аудитории вузов? Попытка опровержения прогноза»[95] убедительно показывает, что ничего подобного не произойдет. Автор этих строк пришел к тем же выводам, сделав количественную оценку отложенного спроса на образование и других факторов, ежегодно обеспечивающих огромную избыточную массу абитуриентов[96]. Конкурсы станут меньше, но не исчезнут, сократится прием на неперспективные и непопулярные специальности, но увеличится на перспективные, закроются халтурные филиалы вузов, но одномоментное число студентов вряд ли станет меньше 7 млн.

Говорят: Дальний Восток и Сибирь скоро заполонят китайцы. На самом деле этот довод не сильнее всех прочих пораженческих доводов. Я был в Монголии. Плотность населения в этой стране впятеро ниже российской, к тому же она до 1911 г. была частью Китайской империи. Это самая экологически чистая страна в мире, в ее недрах много хорошего, она имеет границы неимоверной протяженности, которые неизвестно как охранять. И что же? На 2,5 млн монголов в стране около 3 тыс. китайцев, порядка 0,1 %. И страха перед китайцами нет. Все зависит от политической воли.

Российское общество быстро осовременивается. Институт общественного проектирования (ИнОП) и компания «Ромир» провели беспрецедентное исследование социальной структуры нового российского общества с целью понять, произошла ли уже в России реформа общественного устройства и общественного сознания. Ничего подобного по масштабам российская социология ранее не предпринимала. Результаты исследования изложены в почти 700-страничном труде «Реальная Россия. Социальная стратификация современного российского общества» (М., 2006).

Перечислю его главные выводы. В новой России сложилось общество, принципиально отличное от советского не только по составу общественных групп, но и по характеру отношений между ними; эти группы выстраивают отношения между собой без посредничества государства. Социальная структура зависит уже не от деятельности государства, а от самих социальных групп (исследователи насчитали двенадцать), причем социальная стабильность во многом зависит от способности этих групп выстраивать отношения между собой. Это означает, что общество в России «начало вытеснять государство», которое «перестает быть тотальным». Социальная динамика носит позитивный характер, что выражается в росте числа самодеятельных сообществ, значительном усложнении структуры общества и образовании многообразных новых связей. «Несмотря на резкость публичной риторики политиков коммунистического и либертарианского направлений, уровень реальных социальных и политических противоречий не столь высок». В обществе отсутствуют антагонистические противоречия (хотя о сегодняшнем состоянии элит респонденты высказывались весьма критично), оно явно обретает смысл развития, появились воля к действию и прагматика реальных дел, а надежда и оптимизм постепенно становятся фундаментом мировоззрения многих социальных групп. Общество далеко от того состояния апатии и уныния, которое ему приписывают, «слухи о тяжелой болезни российского народа сильно преувеличены».

Свыше половины жителей России выбирают в качестве главной жизненной ценности свободу в государстве, которое способно обеспечить порядок. И «именно те из наших сограждан, кто выбирает ценности либерального консерватизма, являются локомотивом развития в современной России, объединяя в своих условных рядах представителей наиболее динамичных социальных страт. Партия, опирающаяся на ценности либерального консерватизма, способна выиграть выборы и проводить политику свободы и развития. Важно только, чтобы сами российские либеральные консерваторы, в первую очередь в партии власти, осознавали свою историческую миссию и не боялись настойчиво ее осуществлять», – пишут участники проекта[97].

Выводы исследования ИнОП, посвященного специально элите («Сумма идеологии. Мировоззрение и идеология современной российской элиты» – М., 2008), менее оптимистичны. Российскую элиту отличает идеологическая невнятность – во многом потому, что «реальной политической борьбы в последние восемь лет нашей стране удалось избежать». Ряд имеющихся противоречий и проблем не нашел отражения в публичной политике и в развитии идеологии тех или иных групп. Попытки власти предложить общественной среде живую дискуссию не вызывают особого отклика. Это можно объяснять зарегулированностью и/или инертностью СМИ, отчужденностью общественной среды от власти. «Общественные площадки почти полностью заняты властной элитой, а механизмов формирования элитного сообщества, не опосредованных властью, практически не существует». Возможно ли сегодня существование ответственной национальной элиты? Это открытый вопрос. Сама жизнь поставит перед элитой задачу преодоления идеологической аморфности. Это как раз то, о чем у нас шла речь выше, в главе «Ощутить историческую правоту».

Поразительная эволюция российского общества за последние два десятилетия не отрефлексирована ни властью, ни самим обществом. Для внешнего же мира Россию все это время «объясняет» некоторое число московских авторов. Ими слеплен образ страны, без всякого успеха пытающейся проводить глубоко чуждые ей преобразования. Эти авторы разными словами снова и снова внедряют следующую мысль: «Менталитет и обычаи русских меняются очень медленно, если вообще меняются» (Р. Пайпс). Они повторяют старую басню о том, что правительство в России – «единственный европеец», хотя это было не так уже во времена Пушкина. Модернизация якобы отторгается и все остается без перемен, потому что Россия, видите ли, сохранила традиционное общество с укорененными архаичными кодами, табу, матрицами, архетипами и проч. и проч., что бы ни означали подобные камлания. (В этом «традиционном обществе» всего за несколько лет победили пляжи, где женщины загорают в купальниках без верха.) Как это понять: преобразования отторгнуты, а страна сегодня устроена совершенно иначе, чем всего 20 лет назад?

Политический фельетонист профессор Пайпс уверяет, что население России просто неспособно к демократии, поскольку ненавидит свободу. Как сказал по другому поводу философ и политолог Б. Г. Капустин, лишь в обстановке крайней интеллектуальной нетребовательности подобные утверждения сходят за то, к чему можно относиться серьезно и даже обсуждать. Беда, однако, в том, что они давно стали общим местом в статьях о России. Веря в этот вздор, на него, как на объективную данность, опирается политическое планирование. В то, что российское население мечтает именно о такой системе, с готовностью верят и в посткоммунистических странах Европы. Остается непонятным, почему эта косная страна на десяти многопартийных выборах и двух референдумах не привела за два десятилетия к власти дорогих ее сердцу врагов демократии и частной собственности, реставраторов старых порядков, ведь партии именно с такими программами постоянно выставляли своих кандидатов.

Тем, кто приписывает российскому народу дремучие убеждения, любовь к колхозу и коммуналке, имперский синдром, ксенофобию и мечту о таком вожде, при котором бы все ходили по струнке, стоит обратить внимание на долю в этом народе людей умственного труда. Руководители исследовательского проекта «Самоидентификация россиян в начале XXI века» Игорь Клямкин и Татьяна Кутковец подчеркивают, что на самом деле такую систему в России хотели бы видеть менее 7 % населения страны.

То, что российское общество лучше своей элиты (или, мягче, элиты не дотягивают до своего общества), говорит еще одно масштабное исследование «Самоидентификация россиян в начале XXI века», проведенное ВЦИОМ и Клубом 2015. Главный вывод исследования таков: «В современной России реформаторский потенциал общества значительно превышает реформаторский потенциал элит… Модернизация блокируется не менталитетом населения, а российской элитой, не готовой и не способной управлять свободными людьми. Стремясь компенсировать эту свою неспособность, она реанимирует старые мифы о русском народе».

Даже больше, чем элиты, реформаторский потенциал общества торпедируют электронные СМИ, ориентированные в основном на вкусы и понятия провинциального пенсионера, когда-то закончившего советскую в лучшем случае десятилетку. На него трудится пресловутая попса, чтобы порадовать его, родимого, плещет половодье пошлости, расцвела блатная субкультура, снимаются сериалы про бандитов, а любимым обращением стало: «Мужики!»

Но кое в чем наши люди точно не западные. Недавно по ТВЦ зрителям было предложено в ответ на вопрос «Лично вас больше всего заботят проблемы!..» выбрать один из трех ответов: «Пищи духовной», «Хлеба насущного», «Величия державы». Откликнулись свыше десяти тысяч человек, вполне репрезентативно. Пища духовная оказалась важнее всего (я записал) для 1352 человек (почти для каждого седьмого; я честно ожидал, что будет меньше). Хлеб насущный назвали 3359 человек (почти ровно треть). Но большинство голосов (5442) было отдано величию державы. Это 53,6 % ответов! Так отвечают потомки мининского ополчения и строителей империи. С таким народом не пропадешь.