Россия входит в Европу: Императрица Елизавета Петровна и война за Австрийское наследство, 1740-1750

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Первое вторжение Фридриха, воспользовавшегося слабостью Марии-Терезии, в Силсзию, вызвало дипломатическую революцию и взорвало привычный порядок: причиной этого, помимо агрессии Фридриха, был приход к власти целой плеяды молодых монархов, не желавших сохранять ту систему, которую создали наиболее влиятельные европейские государи в начале XVIII столетия и которая зиждилась на вере и догме. Война за Австрийское наследство (1740–1748), а также конфликты, которые сотрясали в начале 1750-х годов европейский север, на время нарушили нормальный ход жизни в Европе эпохи Просвещения. Начиная с 1740 года естественные союзы между католиками (австрийцы и французы плюс их испанские или итальянские единоверцы) или между протестантами (англичане и голландцы) разрушились из-за выхода па политическую арену новой могущественной в военном отношении державы — Пруссии, а также из-за появления в европейском политическом пространстве испрошенной гостьи — России. Все эти обстоятельства изменили традиционный облик дипломатии: военные действия сопровождались постоянным переписыванием договоров, сближениями и разрывами, которые в той или иной степени касались Пруссии и России.

Две эти молодые нации, недавно вошедшие в сообщество крупных континентальных держав, не были связаны никакими старинными обязательствами; государи их могли торговать своим нейтралитетом, как это делал Фридрих при заключении Бреславской и Дрезденской конвенций, или же обменивать его па подарки и пенсионы, как поступали вплоть до 1745 года министры Елизаветы, которые извлекали выгоду из распрей воюющих держав, сами же старались остаться в стороне от конфликтов. Прусский король несколько лет колебался, не зная, на кого сделать основную ставку — на Францию или па Великобританию, и сталкивал одну с другой, чтобы расширить зону своих собственных действий. Елизавета колебалась между симпатией к своему неудавшемуся жениху Людовику XV и ревностью к своей сопернице Марии-Терезии, которая, однако, держалась с ней всегда крайне почтительно. Силезские войны, запятнанная репутация прусского короля, щедрые субсидии — все это в конечном счете заставило дочь Петра Великого выступить в союзе с Австрией против Франции, своей основной союзницы в пору переворота 1741 года.

Европа утратила стабильность еще и потому, что интеграция России и Пруссии в европейское сообщество происходила «аритмично». Со времен Петра 1 Россия постепенно завоевывала себе место в континентальной системе, завладела выходом в Балтийское море, получила влияние надела шведские, польские, а следовательно, и саксонские. Маргинальное положение России сделалось ее силой; она играла очень важную роль — помогала сохранять равновесие между великими державами. Например, она обеспечивала спокойствие на восточном направлении, преграждая путь мусульманским захватчикам. Австрия, которая первой пострадала бы от возможной турецкой агрессии, очень скоро поняла выгоды, которые сулил ей союз с Россией, и сделала ставку именно па этот союз; со своей стороны Франция, старая союзница Турции, попыталась рассорить две восточные нации, разжигая их соперничество. Таким образом, французы поставили царскую империю на одну доску с державой нехристианской и даже антихристианской — иначе говоря, совершили, с точки зрения Елизаветы, непростительную ошибку. Что же касается Пруссии, то она своим вмешательством поколебала и без того непрочный европейский порядок: молодой прусский король, попирая все законы, вторгся в Силезию и лишил империю Габсбургов земель, имевших важнейшее экономическое и стратегическое значение. Стремительная агрессия Фридриха ослабляла европейский континент в самом его центре; медленное же продвижение России в западном направлении ослабляло лишь периферию Европы. Англичане и французы считали, что Россия им ничем не грозит, между тем прусские солдаты грозили всем без исключения, начиная с дипломатов, в чьи обязанности входило сохранение мира.

Политика Гогенцоллерна изменила облик Центральной Европы. «Священная Римская империя германской нации» в результате его действий оказалась раздробленной, разделенной между двумя крупными державами — Пруссией и Австрией, которые в результате всех этих событий сделались непримиримыми врагами. Прежде главным в Европе было противостояние Бурбонов и Габсбургов, затем — противостояние католиков и протестантов, к которым временно примыкал курфюрст ганноверский, он же король Англии. Теперь же все перепуталось. Английского короля роднило с Австрией наличие общего врага — Людовика XV, однако вместе с французским королем он добивался контроля над Балтийским морем; оба они покровительствовали Дании и Швеции — странам, которые были им необходимы для упрочения экономического влияния па севере и па которые теперь, после войн Петра Великого, претендовала еще одна держава — Россия. Впрочем, англичане и голландцы, ведшие обширную торговлю и потому заинтересованные в богатейших российских территориях, старались поддерживать равновесие в северном регионе.

Что же касается России, то она окончательно вошла в сообщество европейских наций; одержав победы над шведами, поляками, турками, она сумела разрушить «восточный барьер», которым хотела огородить свои территории империя Габсбургов. Франция рассчитывала подчинить дочь Петра Великого своему влиянию, напоминая ей о ее долгах и обязательствах; Пруссия брала пример с Франции; однако в результате долгой и кропотливой работы Елизавету сделали союзницей и даже вынудили принять участие в военных действиях не пруссаки и французы, а англичане и австрийцы (которым большую помощь оказывал канцлер Бестужев). За это они заплатили немалую цену, причем отнюдь не только деньгами (хотя субсидии также сыграли свою роль): им пришлось признать, что в Европе существует вторая, православная империя, преемница Византии, и что ее монархиня имеет право па все почести, какие подобают императрице. Фридрих же отнесся к притязаниям Елизаветы с насмешкой; он держался так неуместно и неприлично, что сумел оскорбить и саму русскую государыню, и ее дипломатических представителей. Со своей стороны, Людовик XV слишком долго выжидал, прежде чем признать за Елизаветой титул императрицы; желая во чтобы то ни стало сохранить за Францией третье место в иерархии великих держав, он не соглашался ни па какие изменения в церемониале.

Многочисленные теоретические сочинения о ремесле дипломата, появившиеся в тот период, свидетельствуют о стремлении государей и их представителей упорядочить европейскую систему, выстроить иерархию держав, создать определенный дипломатический язык, способствующий установлению мира; наиболее ярко эта тенденция воплощена в книгах Кайера, Пеке и Викфора. Речь здесь идет о декорациях и постановке, о речах, подобающих ситуации, и об импровизациях исполнителей главных ролей; употребление этих терминов наводит па мысль об известной театрализации дипломатического пространства Европы.

Дипломаты должны были заботиться прежде всего о сохранении мира; теории дипломатического искусства, зиждившиеся па строжайшем следовании церемониалу и установленной иерархии, способствовали поддержанию хоть и хрупкого, по все-таки равновесия, укреплению существующих союзов, соблюдению недавно достигнутых договоренностей. Если, несмотря на все эти предосторожности, война все-таки начиналась, иностранные посланники вмешивались в ход событий не для того, чтобы подлить масла в огонь (такое случалось крайне редко), по для того, чтобы смягчить расхождения в позициях, пусть даже ценою пересмотра сложившейся системы оборонительных и наступательных союзов. В Петербурге дипломаты, какую бы страну они ни представляли, действовали именно в этом направлении; вмешательство России требовалось для того, чтобы ускорить окончание войны, пусть даже ценою полного разгрома Людовика XV или, по крайней мере, его армии (радикальное решение вопроса, против которого не возражали ни Георг II, ни Мария-Терезия). Для понимания этой ситуации особенно важны инструкции, которые кабинеты разных государей выдавали своим посланникам; по тому, как часто (или как редко) дипломаты отступали от этих инструкций, мы можем судить о том, насколько свободны они были в своих действиях и насколько сильно желали избежать инцидентов, предупредить их, а в крайнем же случае, если они все-таки произойдут, использовать их в интересах мира[152]. Дипломатическая переписка французов, пруссаков, а также австрийцев, саксонцев и англичан за десять лет (1740–1750) показывает, что в подавляющем большинстве случаев имела место «двойная дипломатия». Внешняя политика вершилась в два приема. Тон задавал кабинет того или иного государя, который намечал общую стратегию. Па следующем же этапе, более прагматическом и даже эмпирическом, в дело вступали послы, посланники, консулы и секретари посольств; они применялись к местным обстоятельствам, действовали в соответствии с правилами того или иного двора, импровизировали вплоть до измены инструкциям, стараясь, однако, не нарушать церемониала и общепринятой иерархии. Таким образом, если их деятельность и можно уподобить театральной постановке, то в этом спектакле все основывалось на импровизациях исполнителей главных ролей, живущих вдали от родины.

За драматургией придворной жизни, за комедией, которую разыгрывают иностранные и местные дипломаты, различимы их сомнения, заблуждения и предательства. Война за Австрийское наследство благодаря вмешательству двух новых участниц, Пруссии и России, позволила выйти за пределы заранее известного текста; казалось, пересмотру подлежит абсолютно все: правила поведения, нормы международного права, в конце концов, даже наследие Гроция. Актеры, участвовавшие в представлениях, которые разыгрывались в Берлине, Париже, Вепс, Лондоне и Петербурге, постоянно ссылались па Гроция, цитировали Викфора, Пеке или Кайера — но поступали-то они совершенно противоположным образом. Две юные нации стопорили работу отлаженной за много лет театральной машинерии; «космополитическое восприятие европейского пространства»^{560}, появившееся в пору заключения Утрехтского мира; мечты о первом «сообществе наций», устроенном по заветам аббата де Сен-Пьера, — все это было разрушено вмешательством новых действующих лиц, которые вели себя менее учтиво, более непосредственно, грубо, порою даже вульгарно[153]. В политике и в дипломатии начиналась новая эра.

В сложной обстановке 1740-х годов интуиция, такт и умение понимать психологию противника значили ничуть не меньше, чем стратегический и политический гений: судьба Европы находилась в руках дипломатов, «актеров», принимавших участие в представлении, главной героиней которого, обожаемой и ненавидимой разом, была русская императрица Елизавета Петровна. То обстоятельство, что во главе государства стояла молодая и красивая женщина, меняло принятое испокон веков распределение ролей. При западных дворах привычным явлением было обилие фавориток, каждая из которых обладала собственной сферой влияния; что же касается череды фаворитов, стремящихся угодить капризной государыне (проникнутой вдобавок духом солидарности с женским полом), то она возмущала умы; образ жизни монархини-любовницы резко расходился с тем образом жизни, какой вела Мария-Терезия, примерная супруга и мать. При русском дворе постоянно создавались и распадались партии и группировки, в которых зачастую принимали участие иностранные посланники. Вспомним дело Ботты, скандал вокруг маркиза де Ла Шетарди, падение Леетока.

Еще больше осложняла ситуацию бездетность царицы и наличие в России двух потенциальных наследников престола. Елизавета назначила наследником своего племянника Карла-Петера-Ульриха, страстного поклонника Пруссии, и этот выбор предопределил длительный эпилог войны за Австрийское наследство, в ходе которого датчане, шведы и русские вели спор за клочки голштинской территории. Родственные узы, связывавшие наследников шведского и русского престола, обострили вопрос о праве вмешательства во внутренние дела нации; родство не только не способствовало решению территориальных споров, по, напротив, разжигало их еще сильнее и затрудняло работу шведского риксдага, в котором франкофильская партия «шляп» соперничала с действовавшей под диктовку Петербурга партией «колпаков». Твердость великого князя Петра Федоровича, недооцененного потомством, сохранение в Швеции парламентского режима, па которое Адольфу-Фридриху пришлось пойти под давлением России, спасли мир па берегах Балтийского моря.

Между тем па севере России, в Холмогорах, жил взаперти другой претендент на трон Романовых, правнук Ивана V, и от этого положение царедворцев и дипломатов становилось еще более щекотливым. Елизавету мучил страх перед малолетним сыном Анны Леопольдовны, она опасалась, что найдутся люди, которые совершат дворцовый переворот в его пользу; всякого, на кого падало подозрение в сочувствии Ивану VI, ждало жестокое возмездие. Брауншвейгское семейство состояло в родстве с Ганноверской династией, с Гогенцоллернами и Габсбургами. Таким образом, получалось, что смертельные враги — Пруссия и Австрия — в тех случаях, когда царица не соглашалась удовлетворить их притязания (впрочем, решительно противоположные), оказывались равно заинтересованы в се свержении.

«Фиктивный» Ахенский мир не решил проблем, стоявших перед противоборствующими сторонами; Австрия была разочарована медлительностью продвижения но Европе русского вспомогательного корпуса; австрийцы обвиняли голландцев и англичан в том, что они нарочно тянут время и не выплачивают русским обещанных субсидий. Между тем Георга II волновали другие заботы; он желал укрепить союз континентальных держав против Людовика XV и подтолкнуть французского короля к войне па море, в которой британскому флоту, считавшемуся непобедимым, успех был обеспечен почти наверняка. После долгих колебаний Георг все-таки присоединился к русско-австрийскому договору 1746 года об оборонительном союзе, однако не поставил своей подписи под секретными статьями, направленными против Фридриха П. Победитель сражений при Мольвице и Кессельдорфе оставался выгодным партнером в борьбе против его христианнейшего величества короля Франции. Колеблясь между Россией и Пруссией, Англия способствовала сближению Франции и Австрии, идеологическую почву для которого создавали Каупиц, Бернис и их коллеги. Одной из намеченных ими целей был раздел Пруссии, которого эта держава избегла лишь благодаря внезапной смерти Елизаветы в декабре 1761 года. Париж и Петербург, разорвавшие дипломатические отношения в 1748 году, стараниями шпионов и дипломатов вновь восстановили их в 1755 году, Фридрих же выдержал характер и не стал иметь дела с русскими, «варварской ордой», во главе которой стояла распутная, ленивая и надменная государыня, являвшая собою полную противоположность просвещенному монарху^{561}. Уверенный в совершенной ненадежности «Московии», Фридрих отвернулся от России; гордый своими победами в Силезских войнах, он охладел и к своим первоначальным союзникам, Франции и Англии, а к Марии-Терезии относился с нескрываемым презрением. Посланники Фридриха продолжали слать ему донесения из всех европейских столиц, из Петербурга же в Берлин никаких известий не поступало, никто не информировал прусского короля о событиях, происходящих при русском дворе. Молчание это оказалось роковым.

1740-е годы начались смертью целого ряда коронованных особ: Фридрих-Вильгельм I, Анна Ивановна и Карл VI, уйдя в мир иной, дали дорогу новому поколению монархов, которые стремились завоевать себе место на международной политической арене и решить многочисленные территориальные вопросы. Судьба Европы находилась в руках двух женщин: Елизаветы и Марии-Терезии — и трех королей: сорокалетних Людовика XV и Фридриха II и более умудренного годами и политической опытностью Георга И. Соперничество монархов зачастую мешало работе дипломатов, настроенных более мирно, а вдобавок и обладавших гораздо большей информацией. Дипломатов этих новые государи за редчайшими исключениями унаследовали от своих предшественников; посланники, в большинстве своем часто переезжавшие от одного двора к другому, досконально изучившие светскую сцену, умели сравнивать и взвешивать требования разных государей и потому прекрасно понимали не только проблемы, стоящие перед той или иной страной, но и политическую ситуацию на всем европейском континенте. Те же из них, кто, как, например, Мардефельд, несколько десятков лет служили в одной и той же столице, настолько хорошо приспосабливались к местным условиям, что умели предсказывать реакции государей и ход событий. Елизавета сразу после восхождения па престол испытала настоящую жажду перемен; она отправила в отставку трех главных государственных деятелей предшествующего царствования. Однако дальше этого дело не пошло: из-за недостатка людей знающих и опытных Елизавета вынуждена была оставить на прежних постах большинство государственных мужей, служивших Анне Ивановне и Ивану VI, — приятелей и приспешников Бестужева, которому императрица в конце концов поручила управление всеми иностранными делами. Из рук государыни осторожной, предпочитавшей сохранять нейтралитет, уклонявшейся от какого бы то ни было военного вмешательства, международная политика России перешла в руки министра, любящего угрозы и бряцание оружия. Наследница Петра Великого, Елизавета сумела дать отпор своему канцлеру в северных делах, но зато вплоть до начала Семилетней войны предоставила ему распоряжаться делами на континенте.

Конец 1740-х годов ознаменовался еще одной переменой: самые значительные представители «старой» европейской дипломатии сошли со сцепы, а их место заняли молодые дипломаты, поставившие своей целью изменить порочную систему, в которой вопреки всякой логике католики действовали в союзе с протестантами. Такие люди, как Кауниц и Бернис, восстановили «естественный порядок», систему, сложившуюся после заключения Утрехтского мира и объединившую Нидерланды с Англией, а чуть позже, в соответствии с желаниями Людовика XIV, Бурбонов с Габсбургами. Первый удар но этой хрупкой системе, равновесие которой нарушали территориальные споры внутри Германской империи, нанесла первая дипломатическая революция XVIII века — война за Австрийское наследство, в ходе которой привычные союзнические отношения изменились и французы, извлекая пользу из военных действий Пруссии, выступили против Англии, Голландии и Австрии, которым в последний момент пришла па помощь Россия. В 1750-е годы, а особенно во время Семилетней войны, привычный (восходящий к веку Людовика XIV, однако уже мало связанный с религиозными убеждениями) порядок был восстановлен. Зародившаяся во второй половине 1740-х годов вражда России и Пруссии привела к образованию на европейском континенте новых коалиций, а затем и к Семилетней войне.

В начале 1750-х годов медленное переустройство Европы привело к ужесточению внутренней политики тех стран, которые совсем недавно участвовали в войне за Австрийское наследство. Высокопоставленные духовные особы, стремясь упрочить свои позиции и закрепить за собою разнообразные привилегии, все решительнее вмешивались в деятельность кабинетов; хотя католическую церковь в это время возглавлял просвещенный папа Бенедикт XIV, в католических странах участились преследования еретиков (протестантов, янсенистов, а затем и иезуитов во Франции) и неверных (евреев в Австрии). Папа попытался сблизить Париж, Вену, Мадрид и Рим, создать в Европе католический бастион; с другой стороны, заботясь о поддержании равновесия, необходимого для сохранения мира, он признал королевство Пруссию, возникшее па месте бывшего герцогства Бранденбургского. Духовенство в ответ принялось еще яростнее отстаивать свои привилегии. Огромные траты, на которые пришлось пойти участникам войны, длившейся целых восемь лет и — для Людовика XV и Георга II — грозившей продолжиться и по другую сторону Атлантического океана, вынудили монархов пойти па налоговые реформы; во Франции по инициативе Машо д'Арнувиля был введен налог на недвижимое имущество, равный двадцатой части дохода, от которого в результате ожесточенных споров оказалось свободным одно лишь духовенство. Вслед за Францией и Испанией тот же союз трона и алтаря^{562} образовался и в Австрии, где на престоле восседала набожнейшая чета, при которой католицизм сделался государственной религией. С помощью Гаугвица Мария-Терезия принимала меры для централизации, в том числе и финансовой, своей империи. При этом число чиновников неуклонно возрастало. Подобное стремление отыскать надежные опоры, усилить контроль государства за всеми сферами жизни, выдавало неуверенность монархов в собственных силах; среди прочего, эту неуверенность порождало и появление па международной арене двух новых могущественных держав — одной православной, другой кальвинистской и лютеранской. Подобное положение дел побуждало элиту к поискам новых моделей. Так, один только Вольтер представил Европе целых три образца для подражания: доиндустриальную Англию, фридриховскую Пруссию и просветительскую Россию. От этого нового деления Европы — па сей раз по идеологическому принципу — Елизавета отступит в 1757 году, встав на сторону реакционеров Габсбургов… Симптоматичный жест, демонстрирующий независимость и непредсказуемость русской политики. Впрочем, философы очень скоро нашли себе новую героиню и, забыв о дочери Петра Великого, стали прославлять легендарную императрицу Екатерину II.

Изменение союзнических отношений в 1750-е годы стало логическим результатом предшествующей дипломатической революции, которая в течение предыдущего десятилетия сблизила нации самые противоположные, по равно страшившиеся растущего могущества России. Дипломаты изучили эту державу изнутри, выявили ее слабости, выработали язык для общения с ней. Однако не все коронованные особы сумели постичь этот новый язык. Людовик XV и Фридрих II, чересчур горячие и нетерпеливые, быстро прервали диалоге российской императрицей, наследницей петровского мифа; Георг II сохранил с Россией коммерческие и финансовые связи, лучше же всех освоила новые правила игры Мария-Терезия: именно она в первую очередь способствовала насаждению «русского миража» и полноправному вхождению России в число великих европейских держав. В долгосрочной перспективе это изменило структуру Европы; с появлением на европейской арене России осевое противостояние франко-прусской и англо-австрийской коалиций уступило месту противостоянию идеологических блоков, которое еще не раз — в 1789, 1815, 1917, 1938 годах — преображало облик старой Европы.