Русская военная история в занимательных и поучительных примерах. 1700 —1917

Муж Екатерины Петр III (Карл Петр Ульрих), русский император в 1761 — 1762 гг., по своим способностям и наклонностям мало подходил к роли российского государя. Будучи поклонником Пруссии, он спас ее от катастрофы в Семилетней войне, заключив с ней союз. Не любя все русское, он считал своим кумиром прусского короля Фридриха II. «Граф,— с восторгом говорил он К. Разумовскому,— великий Фридрих дал мне звание генерал-майора доблестной прусской армии».— «Государь,— отвечал Разумовский со скрытой иронией,— честь, оказанная вам, столь высока, что ваш ответ Фридриху может быть только один: произведите его в русские фельдмаршалы».

Петр III подчеркнуто не любил российскую гвардию, ожидая от нее заговора. Он называл гвардейцев «янычарами» и хотел «раскассировать» их по армейским полкам. «Хоть и глупец, а соображает»,— говорил по этому поводу поручик лейб-гвардии Преображенского полка М. Дашков, один из участников заговора в пользу Екатерины II. Но упразднить гвардию Петр не успел, она его опередила...

В 1763 г. Екатерине II был представлен список флотских командиров для баллотировки на очередные воинские звания. В нем был и капитан 2-го ранга Н. Сенявин, продолжатель флотской династии Сенявиных, выпестованной Петром I. Но против фамилии капитана было помечено, что он отстранен от должности и находится под следствием — за потери, которые понес его ластовой флот при шторме. Екатерина, слегка поморщив лоб, наложила следующую резолюцию напротив фамилии Сенявина: «Когда суд его оправдает, тогда дать ему следующий чин, не докладывая более».

Николай Сенявин потом дослужился до контр-адмирала и воспитал для России славного сына — Дмитрия Сенявина, адмирала.

Екатерина II получила от драматурга, директора Российского театра Сумарокова жалобу на фельдмаршала П. Салтыкова, генерал-губернатора Москвы. Сумароков был недоволен тем, что должен был показывать спектакль по повелению фельдмаршала. Екатерина отчитала драматурга: «Фельдмаршал желал видеть трагедию вашу. Сие делает вам честь... Сохраните спокойствие духа для ваших сочинений, и мне всегда приятнее будет видеть представление страстей в ваших драмах, нежели читать их в письмах».

Российский генерал-прокурор А. Вяземский по должности следил за соблюдением Сенатом законов и часто вмешивался в его решения, не всегда справедливо. В 1767 г. сенатор, генерал-аншеф П. Панин во время заседания Сената заспорил с генерал-прокурором по вопросу, требовавшему решения. «Вы забываете,— сказал Вяземский,— что я, по изречению Петра Великого, есть око государево».— «Нет,— отвечал Панин,— вы не око, а бельмо государево».

В Чесменском сражении 1770 г. русский флот, которым командовали А. Орлов, Г. Спиридов и С. Грейг, нанес сокрушительное поражение турецкой эскадре. В своем рапорте в Петербург адмирал Спиридов докладывал: «Слава Богу и честь Российскому флоту! С 25-го на 26 июня неприятельский флот атаковали, разбили, разломали, сожгли и на небо пустили».

Для победителей Чесменской битвы Екатерина учредила специальную серебряную медаль, на которой был изображен горящий турецкий флот и над ним выбито короткое слово: «Был».

Помогая Елизавете, а затем Екатерине управлять Украиной и в других государственных делах, Кирилл Разумовский получил титул графа, звание гетмана Малороссии, а также фельдмаршала, хотя ни разу не руководил войсками. Когда в 1768 г. начальство над русской Дунайской армией для войны с Турцией было поручено генерал-аншефу А. Голицыну, Разумовского спросили, почему это поручено не ему, имевшему старшее воинское звание. «Потому,— со спокойной улыбкой ответил Разумовский,— что Голицыну для победы достаточно и одной армии, а я и с двумя не справлюсь, разве что с тремя».

Гостивший в имении фельдмаршала Разумовского М. Гудович, прогуливаясь с хозяином, увидел дом, отстроенный управляющим имением, и высказал мнение: «Видно, вор, не пора ли его сменить?» «Нет,— возразил Разумовский,— этому осталось дом покрасить, а нового возьмешь, так он с начала затеет строить».

Во время поездки на Украину К. Разумовский посетил Киевскую духовную семинарию. Префект семинарии М. Казачинский, желая польстить гетману, поднес ему внушительную книгу собственного сочинения — родословную Разумовских, в которой они выводились от знаменитой и древней польской фамилии Рожинских. «Ба! Что за сказки,— удивился Разумовский,— моя родословная не такая длинная. Мой отец был простой казак, моя мать — дочь крестьянина, а я, по милости и щедротам ее императорского величества, граф и гетман Малой России в ранге фельдмаршала. Вот моя родословная. Она кратка, но я не желаю другой».

В 1770 г. по случаю победы русского флота над турецким при Чесме митрополит Платон проводил в Петропавловском соборе торжественный молебен и в конце своей речи воззвал, обращаясь к гробнице Петра I: «Восстань, великий государь, и посмотри на славные дела чад твоих!» Среди общих восторгов и слез фельдмаршал граф Кирилл Разумовский заметил: «Чего он кличет? Ведь если встанет, то всем нам от него палок достанется ».

В июле 1770 г. у устья реки Ларги армия П. А. Румянцева разгромила авангард турецкой армии, которым командовал крымский хан Каплан-Гирей. Румянцев пребывал в большой радости, но одно ему не понравилось: многие захваченные у противника знамена были разодраны разгоряченными победителями в лоскуты. «Не пошлешь же эти обрывки императрице как доказательство нашей победы»,— сокрушался он.

Фельдмаршал Румянцев в войне с Турцией 1768—1774 гг. удивлялся: «Вместо того чтобы проникать в замысел действий неприятелей, турки обращают внимание на списки счастливых и несчастливых дней, составляемых их астрологами».

Смеясь тому, что турки верили не только в расположение звезд, но и в магию, Румянцев рассказывал, как пленный турок просил русских показать ему заколдованную пушку, которая стреляла сама.

ГЕНЕРАЛ-ФЕЛЬДМАРШАЛ Румянцев Петр Александрович 1725—1796

Один из основоположников национального военного искусства. Свои полководческие способности впервые проявил в Семилетней войне 1756—1763 гг. С 1764 г.— генерал-губернатор Украины. В русско-турецкой войне 1768— 1774 гг., командуя армией, одержал блестящие победы при Рябой Могиле, Ларге и Кагуле. В начале русско-турецкой войны 1787—1791 гг. также командовал армией.

Отважно проявил себя в сражении при Ларге генерал-майор Г. А. Потемкин, будущий фаворит Екатерины II и фельдмаршал. Он ждал от Румянцева награды, но требовательный главнокомандующий лишь отчитал его за слабое преследование противника. В наказание Румянцев в следующем сражении с турками — при Кагуле — отправил Потемкина охранять тыл. После блестяще выигранной баталии Румянцев представил к наградам многих подчиненных и в их числе Потемкина, вовсе не ждавшего ордена. «Это тебе не за Кагул, а за Ларгу»,— с улыбкой уточнил подобревший главнокомандующий.

В 1773 г. Румянцев, имея лишь 13-тысячное войско, по настоянию Екатерины II предпринял наступление на правом берегу Дуная. Победив и рассеяв нападавшие на него турецкие войска, фельдмаршал, оценив обстановку, не стал рисковать и вернулся обратно. Но поскольку Екатерине хотелось большего, полководец подвергся критике в столице. Обидевшись, он заметил: «Все трудящиеся имеют меру и цену своим делам... Теперь остается против их возражений или затыкать уши, или сказать: приди, посмотри и сделай лучше».

Союзниками П. Румянцева в войне с Турцией 1787—1791 гг. были австрийцы, робкими действиями которых он был недоволен. Фельдмаршал в мае 1788 г. писал Потемкину в Очаков: «Благодарю вас, батюшка, за апельсины и желаю, чтобы их много было, следственно, чтобы вы, а не турки, на Черном море господствовали... Что до союзника, то подлинно странно, что они хотят, чтобы их везде звали и вороты отпирали, и, кажется, сердятся за то, что вороты навозом закидывают и, стреляя, бьют их и ранят».

Как-то фельдмаршал Румянцев направил дежурного генерала Василия Долгорукова в Петербург с бумагами, требовавшими разрешения у царицы, и с другими разными поручениями. Екатерина вскоре ответила, от самого же Долгорукова, окунувшегося в петербургское общество, около двух месяцев не было никаких вестей. Румянцев послал ему депешу с такой укоризной: «Не знаю, где ты усел, но вижу, что тебя нет с нами».

Фельдмаршал П. Румянцев был весьма умерен в своем честолюбии и дальновиден. Когда взошла звезда любимца царицы — Потемкина, он, «сделавшись больным», в 1789 г. передал тому свою армию. Точно так же Румянцев не стал спорить славою с честолюбивым и азартным на военные дела Суворовым. В польском походе 1794 г., помогая ему войсками и снабжением, Румянцев напутствовал его следующим письмом: «Ваше сиятельство всегда были ужасом поляков и турков, и вы горите всякий раз нетерпением и ревностию, где только о службе речь есть... Ваше имя одно и предварительное объявление о вашем походе подействуют в духе неприятеля и тамошних обывателей больше, нежели многие тысячи».

Фельдмаршал Румянцев как-то утром встретил на территории своего лагеря у одной из палаток майора в домашнем халате и колпаке. Тот хотел скрыться, но главнокомандующий взял его под руку и, разговаривая о пустяках, повел по лагерю под всеобщее обозрение. Офицер был готов сквозь землю провалиться. В довершение всего фельдмаршал завел майора в свой шатер, где в присутствии свиты генералов угостил его чаем и лишь затем отпустил, так и не сделав никакого замечания.

Как-то Замятнин, любимец фельдмаршала Румянцева, острослов и забияка, за обедом у фельдмаршала поспорил со своими товарищами, что назовет его плутом. Те, предвкушая выигрыш, согласились. Вскоре Румянцев, взглянув на него, спросил: «О чем ты, Замятнин, задумался?» — «Давно тревожит меня мысль, ваше сиятельство, что в человеческом роде две противоположные крайности: или дурак, или плут».

«К какому же классу людей ты причисляешь меня?» — рассмеявшись, спросил Румянцев. «Конечно, не к первому, ваше сиятельство»,— с тактичной улыбкой ответил Замятнин и выиграл пари.

Румянцев жил раздельно со своей женой, графиней Екатериной Михайловной, урожденной княжной Голицыной. Она, ценя знаменитые военные таланты мужа, снисходила к его неверности. Однажды к празднику она прислала мужу подарки и между ними — различные ткани для платьев его возлюбленной. Тронутый таким вниманием, Румянцев заметил: «Она человек придворный, а я солдат. Ну, право, если б я знал, что у нее есть любовник, тоже послал бы ему подарки».

Отойдя от военных дел и удалясь близ Киева в сельское уединение, Румянцев любил читать и удить рыбу. Однажды любопытные посетители, приехавшие взглянуть на прославленного фельдмаршала, не могли отличить его от других людей. «Вот он,— сказал с улыбкой герой Ларги и Кагула. — Наше дело города пленить да рыбку ловить».

В деревне Румянцев богато обставил свой дом, но держал в нем и простые дубовые стулья. «Если великолепные комнаты,— говорил он своим соседям,— внушают мне мысль, что я выше кого-либо из вас, то пусть эти простые стулья напоминают, что и я такой же человек, как и вы».

Генерал-аншеф князь В. М. Долгоруков, прославившись в 1771 году как завоеватель Крыма, получил за это от Екатерины II орден святого Георгия I степени и почетную добавку к своей фамилии — Крымский. Когда под конец военной карьеры его назначили генерал-губернатором Москвы, он, приступая к новым обязанностям, сказал правителю канцелярии: «Смотри, Попов, я человек военный, в чернилах не окупай; если принял настоящую должность, то единственно из повиновения государыне. Итак, смотри, чтобы никто на меня не жаловался,— я тотчас тебя выдам императрице. Она меня знает; старайся, чтобы и тебя узнала с хорошей стороны».

Будучи честолюбив и желая заслужить внимание Екатерины II, Г. А. Потемкин ревностно служил России на полях сражений с Турцией. Императрица, давно присматривавшаяся к нему, наконец проявила благосклонность и вызвала его из действующей армии к себе в Петербург. На парадной лестнице Зимнего дворца Потемкин встретил идущего вниз отвергнутого фаворита Екатерины графа Г. Орлова и спросил, что нового в столице. «Новость у нас одна,— ответил Орлов,— ты поднимаешься, а я спускаюсь».

Подписание в 1783 г. Георгиевского трактата, по которому Россия брала под свое покровительство Грузию, было с воодушевлением встречено грузинским народом. В Тифлисе, писал Г. А. Потемкину его посланник полковник Бурнашев, «народный маскарад ходил по улицам, все вообще жители и самые престарелые беспрестанно при биении в бубны плескали руками, и кажется, что народ день ото дня представляет себе в новых видах свое благоденствие».

Во дворце Ираклия II был дан торжественный обед, сопровождавшийся пушечной пальбой. За здравие Екатерины II был произведен 101 выстрел, членов российской императорской фамилии — 51 выстрел, царя Ираклия — 51 выстрел, членов его царской семьи — 31 выстрел.

Сразу после подписания Георгиевского трактата между Россией и Грузией командующий русскими войсками на Кавказской линии генерал П. Потемкин (родственник фельдмаршала Г. Потемкина) разослал по Кавказу «универсул», в котором говорилось: «Всем граничащим с царствами светлейшего царя Ираклия Теймуразовича и окрест лежащим народам через сие возвещается, чтобы оныя, признавая его светлость на вечные времена союзным и покровительствуемым Россиею, удалялись от всех вредных противу него предприятий».

Фельдмаршал 3. Чернышев в 1779 г. спросил у своего знакомого: «Что нового в Петербурге?» — «Слышно, что Репнину дали Андреевский орден». — «Дали? Это мне его дали и тебе могут дать, а Репнин сам взял»,— с улыбкой отвечал Чернышев, зная о великих дипломатических способностях князя Н. Репнина, которые он проявлял не только в международных делах, но и при дворе.

Прибыв в Дунайскую армию, А. В. Суворов, тогда молодой генерал, получил от фельдмаршала Румянцева небольшой отряд и вскоре осадил турецкий город Туртукай. Перед штурмом города вдруг пришел приказ от Румянцева — возвращаться назад, но горячий Суворов ослушался и взял Туртукай. Румянцев хотел строго наказать его за своеволие, но за смелого генерала вступилась Екатерина II. «Победителей не судят»,— решила она. Так взошла звезда Суворова.

Необыкновенный талант Суворова-полководца сочетался у него с веселым и отважным остроумием.

«Ваша светлость! В городе пруссаки!» — встревоженно сообщал ему офицер-разведчик. «Они-то нам и нужны!» — восклицал Суворов, бросаясь в атаку.

«Заманивай, заманивай!» — кричал Суворов побежавшим от сильного противника солдатам, чтобы успокоить их, и затем поворачивал их назад.

«Надо бы сосчитать противника»,— беспокоился штаб. «Мы пришли, чтобы бить неприятеля, а не считать его»,— отвечал Суворов.

Суворову советовали атаковать противника, пока тот не подтянул резервы, он отвечал: «Пусть собираются все, сразу всех и побьем».

ГЕНЕРАЛИССИМУС Суворов Александр Васильевич 1730—1800

Военную службу начал в 13 лет рядовым лейб-гвардии Семеновского полка. Боевое крещение получил в период Семилетней войны 1756—1763 гг. В русско-турецкой войне 1768—1774 гг.— сподвижник П. Румянцева. Прославился в русско-турецкой войне 1787— 1791 гг. победами при Фокшанах и Рымнике, взятием Измаила. В 1799 г. возглавлял Итальянский и Швейцарский походы. Выиграл более 60 сражений и боев. Автор «Науки побеждать».

После взятия в 1790 г. Измаила, считавшегося ранее неприступным, Суворов приехал к Г. Потемкину, и тот встретил его с распростертыми объятиями. «Чем могу наградить тебя, Александр Васильевич?» — спросил он. Уважая Потемкина, Суворов все же ответил с самолюбием: «Кроме Бога и матушки государыни, меня никто другой наградить не может». Но не менее самолюбив был и Потемкин, фаворит императрицы, и Суворов не получил за Измаил звания фельдмаршала, ожидавшегося им, оставшись генерал-аншефом.

Суворову как-то сказали про одного русского вельможу, что тот не умеет писать по-русски. «Экий стыд,— заметил Суворов и добавил: — Пусть пишет по-французски, лишь бы думал по-русски».

Великий Суворов никогда не шествовал, а стремительно ходил, не ездил верхом, а скакал; во дворцах боялся скользкого паркета, перебегал из угла в угол; не жалел насмешек над царедворцами, за что часто впадал в немилость; сторонился женщин, говорил: «От них мы потеряли рай»; ходил в трескучие морозы в одном мундире; хлебал солдатские щи и кашу; учил войска, «как идти, где атаковать, гнать и бить».

Любимым конем у Суворова был Мишка, которого ему подарили донские казаки. Конь был смелый, на нем Суворов сражался у Рымника и брал Измаил. Но Мишке не повезло: его ранило в ногу, и, хотя лекари пулю извлекли, у коня осталась хромота. Суворов отправил его не в обоз, а к себе домой, в имение Кончанское, и сообщил старосте письмом, что конь «за верную службу переведен в отставку и посажен на пенсию». Старосте было предписано в ежемесячных докладах Суворову сообщать, как живется Мишке на «пенсии».

Когда в 1794 г. Екатерина направляла в Польшу войска для усмирения беспорядков, командовать ими она решила назначить Суворова. Довольная своим выбором, она говорила всем: «Я направляю в Польшу двойную силу — армию и Суворова».

Действуя с соблюдением гуманности, но решительно, Суворов вскоре взял Варшаву и послал Екатерине лаконичный рапорт: «Всемилостивейшая Государыня, ура! Варшава наша!» Екатерина ответила еще короче: «Ура, фельдмаршал Суворов!» Генерал-аншефу Суворову особенно понравилось второе из этих трех слов. Он стал фельдмаршалом.

Генерал-поручик и начальник инженерного департамента при императрице Екатерине Тучков, поздравляя Суворова с победами, между прочим, заметил, что тот не присылает по обязанности своих карт и планов сражений в его департамент. Суворов с улыбкой признался, что виноват, и тотчас принес большую карту Европы, свернутую в трубку; возложил ее на плечо, как ружье, отдал ею честь к ноге и положил к стопам Тучкова.

Настойчиво напрашивался Г. Потемкин к Суворову на обед, и тот наконец вынужден был пригласить его с многочисленною свитою.

Зная, что Потемкин любит попировать, Суворов вызвал к себе искуснейшего метрдотеля и поручил ему, не щадя денег, приготовить роскошный стол; для себя же велел своему повару приготовить два постных блюда. Когда гости прибыли, стол своим богатством удивил даже Потемкина. Но сам Суворов под предлогом нездоровья и соблюдения поста съел только два своих блюда. На другой день метрдотель принес Суворову счет за тысячу рублей. Суворов подписал на нем: «Я ничего не ел» — и отправил с метрдотелем к Потемкину. Тот, засмеявшись, заплатил и сказал: «Дорого мне стоит Суворов».

Между Суворовым и Григорием Потемкиным были неровные отношения: каждый ревновал к славе другого. Но они умели и ценить друг друга, порою шутливо говоря об этом. Потемкину принадлежит каламбур: «Суворова никто не пересуворит». В свою очередь, князь Италийский и граф Рымникский говорил, что Потемкин был «великий человек и человек великий: велик умом, велик и ростом, не походил на того французского посла в Лондоне, о котором канцлер Бэкон сказал, что чердак обыкновенно худо меблируют».

Фельдмаршал Г. А. Потемкин так отзывался о порядках, введенных в регулярной русской армии при Петре III военачальниками прусского происхождения: «Им казалось, что регулярство состоит в косах, шляпах, обшлагах. Занимая себя таковою дрянью, и до сего времени не знают хорошо важных вещей.

...Словом, одежда и амуниция наших войск таковы, что придумать почти нельзя лучше к угнетению солдатов, тем паче, что он, взят будучи из крестьян в 30 почти лет возраста, узнает пропасть вещей, век сокращающих».

ГЕНЕРАЛ-ФЕЛЬДМАРШАЛ Потемкин Григорий Александрович 1739—1791

Крупный военный и государственный деятель эпохи Екатерины II, ее фаворит. Участник русско-турецкой войны 1768—1774 гг. Способствовал освоению Северного Причерноморья, руководил строительством Черноморского флота. После присоединения Крыма к России получил титул светлейшего князя Таврического. С 1784 г.— президент Военной коллегии. В русско-турецкой войне 1787—1791 гг.— главнокомандующий русской армией (с 1789 г.).

Потемкин давно сердился на запорожских казаков за их непокорность и однажды в разговоре с ними сказал с намеком: «А знаете ли вы, хохлачи, что у меня в Николаеве строится такая колокольня, что как станут на ней звонить, так в Сечи будет слышно?» «То не диво,— отвечал один из запорожцев, посмеиваясь,— у нас на Запорозцине е такие кобзары, що як заиграють, то аже у Петербурги затанцують».

Воинственных запорожцев Потемкин не без жестокости все же подчинил российской власти.

Фельдмаршалом Потемкиным иногда овладевала хандра, и он весь день ходил сумрачный, ничего не делая и никого не принимая. В один из таких дней, когда накопилось много бумаг, требующих разрешения, энергичный адъютант Петушков взялся их подписать у фельдмаршала. Войдя в кабинет светлейшего, он нашел его задумчивым и рассеянным, но после настойчивых просьб Петушкова бумаги все же были подписаны. Когда адъютант вышел, все стали его поздравлять, но тут кто-то обнаружил: на всех бумагах вместо подписи Потемкина стояло: Петушков.

Служа отечеству и государыне, Г. Потемкин достиг огромной славы и богатств, получил высшие чины, всевозможные ордена, приобрел дворцы и земли. Рассуждая как-то об этом в кругу своих приближенных, он сказал: «Словом, все мои страсти выполнились»,— с силой ударил фарфоровой тарелкой об пол и, хмурый, ушел в свою спальню, где заперся.

В 1787 г. Екатерина II, беспокойная и властительная государыня, по приглашению Потемкина посетила Крым. Побывала она и в Севастополе. Садясь на приготовленный для нее катер, Екатерина обратилась к матросам-гребцам: «Вон как далеко я ехала, чтобы только увидеть вас». На что один из матросов чистосердечно ответил: «От ефтакой царицы все может статься». Екатерина, не обидевшись, с улыбкой заметила командиру порта: «Какие ораторы у тебя матросы!»

Адмирал Д. Н. Сенявин с удовольствием рассказывал историю о своем корабельном слесаре, который помог ему спасти флагманский корабль во время шторма. Было это в самом начале русско-турецкой войны 1787—1791 гг. Когда корабль швыряло как щепку и матросы обессилели, заделывая трещины в корпусе, этот слесарь на виду у всех уселся на пушку и, обрезая кость солонины, стал равнодушно есть. Сенявин накинулся на него: «Нашел время! Брось все и работай!» Но слесарь бодро отвечал: «Ваше превосходительство, теперь-то и поесть солененького, а то, может, доведется, пить много будем!» Матросы захохотали, крикнули: «Ура, слесарь!» — и в оживлении свою работу стали делать в два раза успешнее.

С началом русско-турецкой войны 1787—1791 гг. сын Екатерины II Павел четыре месяца уговаривал мать отпустить его к армии, но та ему отказывала, зная, что от этой поездки будет больше вреда, чем пользы. Наконец Павел использовал такой аргумент: «Что скажет Европа, когда узнает, что я не отпущен в армию вопреки моей воле?» «Европа скажет,— отрезала Екатерина,— что наследник престола умеет исполнять волю своей матери и государыни».

В начале 1790-х гг. Европа переживала беспокойные дни, вызванные революционными событиями во Франции. Читая газеты в кабинете матери, Павел вышел из себя: «Что они все там толкуют? Я бы тотчас все прекратил пушками!» Екатерина подняла глаза на сына, усмехнулась и ответила: «Не надо быть кровожадным, или ты не понимаешь, что пушки не могут воевать с идеями? Если ты так будешь царствовать, то не долго продлится твое царствование».

Незадолго до войны с Россией, которую намеревался начать шведский король Густав III, последний пригласил русского посла в Стокгольме графа А. Моркова осмотреть Дроттигамский дворец. При посещении оружейной палаты король подвел посла к стоявшим отдельно русским знаменам и сказал многозначительно: «Вот три русских флага, отбитых при Петре I и в последующих войнах». «Да, это три наших флага,— ответил без тени смущения Морков и улыбнулся: — Они стоили Швеции трех областей».

В 1788 г., когда Россия и Турция воевали за Крым, началась русско-шведская война. Фельдмаршал Потемкин, действовавший на юге, заколебался и предложил Екатерине пока уступить Турции Крым. На это императрица отвечала ему в письме: «На оставление Крыма согласиться не могу, об нем идет война, и если сие гнездо оставить, тогда и Севастополь, и все труды и заведения пропадут. Когда кто сидит на коне, тогда сойдет ли с оного, чтобы держаться за хвост? »

Интересной подробностью биографии адмирала С. К. Грейга, героя морских баталий с турками и шведами, была его принадлежность к масонам. В 1788 г. у Готланда русская эскадра Грейга сражалась с флотом шведского герцога К. Зюйдерманландского, который тоже был масоном и имел над Грейгом старшинство в масонской иерархии. Чувство воинского долга у Грейга взяло верх, и он победил шведов, но, как говорили некоторые, его масонские чувства были чрезмерно растревожены, и вскоре после сражения от нервной болезни он умер.

Полковник Кузьмин, потерявший в русско-турецкую войну руку, из уважения к его боевым заслугам был оставлен в армии и назначен комендантом одного из фортов на Балтийском море. Когда в 1788 г. шведский флот осадил форт, Кузьмин с горсткой храбрецов отбил все атаки, а на предложение сдаться с гордой усмешкой ответил: «Передайте шведскому адмиралу, что мне нечем ворота открывать: одна рука, да и та шпагой занята».

За победу над шведами в Ревельском морском сражении 1790 г. адмирал В. Чичагов был удостоен ордена Андрея Первозванного. Когда Екатерина посылала ему награду, канцлер Безбородко заметил императрице, что надо бы послать двойную меру орденской ленты. «Это почему же?» — удивилась Екатерина. Канцлер ответил: «Герой наш так честен и скромен, что, когда износит одну ленту, ему не на что будет купить другую».

Екатерина, улыбнувшись, оценила подсказку и велела прибавить к ордену солидное материальное вознаграждение.

В начале 1790 г. адмирала В. Я. Чичагова, находившегося со своей эскадрой в Ревельской гавани, предупреждали, что в поход против него собирается крупная и хорошо вооруженная шведская эскадра. Весьма спокойно восприняв весть о грозной военной опасности, Чичагов простодушно ответил: «Ну и что? Ведь не проглотят же они нас».

После победы Чичагова Екатерина, смеясь, вспоминала эти слова и решила увековечить их: для Эрмитажа был сделан бюст адмирала и на нем вырезана надпись, составленная самой Екатериной:

С тройною силою шли шведы на него;

Узнав, он рек: Бог защитник мой,

Не проглотят они нас;

Отразив, пленил и победу получил.

Эта же надпись была вырезана впоследствии и на надгробном памятнике Чичагова.

Когда адмирал Чичагов после своих морских побед над шведами в 1789—1790 гг. прибыл в Петербург, Екатерина изъявила желание встретиться с ним, чтобы он ей рассказал о своих впечатлениях. Адмирал редко бывал в хороших обществах и опасался при встрече с императрицей выказать свою привычку употреблять неприличные слова. Придя к Екатерине, он вначале робел, но, все больше увлекаясь рассказом, разгорячился. Дойдя до кульминации описания своего сражения со шведами, он стал кричать: «Они меня...! А я их...!» Тут он вдруг опомнился и в ужасе повалился на колени: «Виноват, ваше величество...» «Ничего,— кротко сказала Екатерина, сдерживая улыбку,— ничего, Василий Яковлевич, продолжайте, я ваших морских терминов не разумею».

Петербургское дворянство предложило Екатерине II принять на себя титул «Великой Премудрой Матери отечества». На это императрица разъяснила: «О званиях, кои вы желаете, чтобы я приняла, ответствую: „Великая" — о моих делах оставлю судить потомкам и времени; „Премудрая" — никак себя такою назвать не могу, ибо премудр один Бог; „Матерь отечества" — любить Богом врученных мне подданных почитаю за долг моего звания, быть ими любимою есть мое желание».