Русская военная история в занимательных и поучительных примерах. 1700 —1917

Александр II принял престол от отца, Николая I, в трудное время, когда Россия неудачно вела Крымскую войну. Александр II горячо верил: Севастополь можно отстоять и добиться перелома в войне. Когда пришла печальная весть о сдаче Севастополя, он долго сидел молча, стиснув зубы, затем закрыл лицо рукой и сказал: «Как милостив был Господь к моему отцу, когда призвал его к себе и избавил от огромного горя, которое на нас обрушилось!»

Имам Чечни и Дагестана Шамиль прославился как один из самых непримиримых противников России на Кавказе. В течение долгих 25 лет русским войскам не удавалось сломить его сопротивления, и только в 1859 г. наступила развязка: окруженный войсками князя Барятинского на горе Гуниб, Шамиль решил сложить оружие и сдаться. Привести его в русский лагерь было поручено полковнику Лазареву. Когда в сопровождении Лазарева Шамиль приблизился к лагерю, по случаю этого долгожданного события зазвучало громкое дружное «ура!». Услыхав знакомый боевой клич русских, Шамиль попятился назад и лишь после разъяснений Лазарева успокоился и продолжил путь.

С началом гражданской войны в США между демократическим Севером и рабовладельческим Югом (1861) Англия и Франция намеревались поддержать мятежников-южан, выступивших против лидера демократов — президента Линкольна. По просьбе Линкольна русский император Александр II направил к берегам Америки военную эскадру адмирала С. Лесовского, что охладило пыл Англии и Франции. Русских моряков в гаванях Гудзона и Сан-Франциско встречали как героев, с цветами и объятьями. Но однажды вышел конфуз. Три русских моряка были задержаны полицией за «шумное поведение» в нетрезвом виде, и в суде их ожидало наказание. Прокурор, учтя общественное настроение, присудил: всех троих вынести из зала суда на руках публики и донести до ближайшей таверны, где можно выпить по стаканчику за дружбу двух великих народов. Публика с восторгом приняла это.

В период учебы в Академии Генерального штаба М. Д. Скобелев, будущий герой русско-турецкой войны 1877—1878 гг. и Туркестанских походов, показал себя своенравным, но способным и находчивым офицером. На практическом экзамене в академии выпускники должны были выбрать место переправы через реку. Экзаменационная комиссия во главе с профессором Леером была удивлена, когда нашла Скобелева на том же месте, где его оставила, рядом пасся его конь. Ответ Скобелева на поставленную задачу заключался в следующем: он вскочил на коня и, бросившись в воду, преодолел реку туда и обратно. Вскоре по инициативе Леера Скобелев был зачислен в Генеральный штаб.

Генерал Н. А. Орлов (сын любимца Николая I князя А. Ф. Орлова) отличался либеральными взглядами. Большую известность снискала поданная им в 1861 г. царю Александру II записка «Об отмене телесных наказаний в России», где он утверждал: «Телесные наказания суть зло в христианском, нравственном и общественном отношениях. ...Военное начальство и без розог имеет во власти довольно различных способов взыскания». По обсуждению этой записки последовал высочайший указ, который, по мнению обрадованных гуманистов, превратил Россию «из битого царства в небитое ».

В 1855 г. лейб-гвардии Егерский полк был переименован в лейб-гвардии Гатчинский полк. Лейб-егеря, памятуя бесславные времена гатчинца Павла I, тяготились своим новым названием. Однажды в 1870 г. Александр II, увидев во дворце заслуженного генерала А. Врангеля, обратился к нему со словами: «Как поживаешь, старый егерь?» — «Благодарю, ваше величество,— ответил Врангель,— но я не старый егерь, а молодой гатчинец».— «А, да, понимаю вас, генерал, придется это дело исправить». Вскоре полку было возвращено его прежнее, освященное в сражениях название.

Среди декабристов было несколько офицеров Муравьевых, один из которых (С. И. Муравьев), как «мятежник», был повешен. Генерал М. Н. Муравьев в молодости также примыкал к декабристам, но затем резко отошел от них. Когда Александр II в 1863 г. направил его с войсками на подавление польского восстания, генерал предостерег восстававших от иллюзий, заявив: «Я не из тех Муравьевых, которых вешают, а из тех, которые вешают». В истории он навсегда остался под именем «Муравьев-вешатель».

Милютин Дмитрий Алексеевич 1816—1912

Самый выдающийся военный министр и последний фельдмаршал России. Происходил из небогатой дворянской семьи. В 1836 г. окончил Военную академию, с 1839 г. служил на Кавказе. С 1845 г.— профессор Военной академии. В 1856—1859 гг.— начальник Главного штаба Кавказской армии. В 1861—1881 гг.— военный министр, под руководством Александра II осуществил ряд крупных реформ в русской армии. С воцарением Александра III — в отставке.

.После поражения России в Крымской войне новый военный министр Д. Милютин проводил глубокие реформы с целью укрепления русской армии. В их числе было и принятие нового закона о воинской повинности. При обсуждении проекта закона в Государственном совете с его критикой выступил консервативный министр просвещения граф Д. Толстой. Многих членов Совета рассмешило то, что два министра поменялись ролями: министр просвещения, забыв о назначении своего ведомства, ратовал за привлечение к воинской службе всех учащихся и студентов из народа, военный же министр хотел дать образованной молодежи ряд льгот по призыву. На этот раз спор выиграл Милютин.

Рассказывают, что генерал Милютин, будучи приглашенным в литературный кружок Панаевых, с особой охотой общался с Чернышевским, имевшим репутацию «революционного писателя», и был очень любезен с ним. Результатом этого общения стал изданный на следующий день секретный циркуляр, в котором военный министр Милютин приказывал «сделать строгий осмотр библиотек военного ведомства», изъять «книги предосудительного содержания» и запретил выписывать «Современник».

В эпоху реформ 1860-х гг., как и всегда в России, было много путаницы и перегибов. Циркуляр Министерства внутренних дел 1868 года устанавливал сложную систему цензурного контроля за театральным репертуаром. Пьесы разделялись на несколько категорий: одни были разрешены только в столицах, другие в провинции, третьи — в столицах и провинции, четвертые — в провинции, но по утверждению губернатора и т. д. Поэт и драматург А. К. Толстой так отозвался о циркуляре: «Это весьма напоминает формы парадную, праздничную, полную праздничную, полную парадную, походную праздничную и парадную походную. Несколько наших лучших генералов сошло с ума от такой путаницы, несколько впало в детство — все застегиваясь да расстегиваясь, двое застрелились. Сильно опасаюсь, как бы не случилось то же с губернаторами, как бы они не замычали и не встали на четвереньки...»

Многие упрекали Россию за то, что она не давала независимости Польше, но Александр II не хотел слышать этих упреков.

Когда началось сближение России с Францией, обе стороны были очень довольны. Встреча в Штутгарте между русским царем и французским императором протекала весьма дружелюбно. Но однажды во время переговоров дверь открылась и Александр II, рассерженный, пошел на выход, говоря: «Со мной смели заговорить о Польше!»

Вскоре после начала русско-турецкой войны 1877—1878 гг. Александр II решил поехать к русским войскам в Болгарию. Его присутствие на русско-турецком фронте многие считали излишним и рискованным. Ежедневно царь со свитой выезжал на позицию и сидел там целый день под палящими лучами солнца, по сути, без дела. «Сегодня опять ездили завтракать „на позицию"»,— с иронией писал в своем дневнике военный министр Милютин, входивший в свиту царя. По мнению Милютина, царю хотелось сказать, что он сам был под пулями, и военный министр сердился: «Рассудительно ли повелителю ста миллионов народа подвергать себя случайности без всякой надобности и пользы?»

Любимым кушаньем генерала И. Гурко была манная каша на молоке с сахаром, что очень не вязалось с его мужественным характером и суровой требовательностью.

В полной мере свою требовательность Гурко проявил в декабре 1877 г., когда отряд русских войск под его командованием, помогая братьям-болгарам, совершал героический переход через Балканы. На совещании у командующего один из генералов стал жаловаться на трудности, но Гурко прервал его следующими словами: «Говорите, вам трудно? Что ж, если большим людям трудно, я определю их в резерв, а вперед пойду с маленькими!» Больше жалоб от генералов не было.

Во время зимнего перехода через Балканские горы отряд генерала И. Гурко столкнулся с неимоверными сложностями движения через снега и обледенелые кручи. Артиллерию пришлось нести буквально на руках. Когда Гурко доложили, что на одном из перевалов артиллерию даже на руках поднять нельзя, «железный генерал», не видя никаких других возможностей, приказал: «Втащить зубами!» Отряд преодолел и этот перевал.

Всегда спокойный, неустрашимый и хладнокровный среди свиста пуль и разрыва снарядов генерал Гурко любил внушать своим подчиненным: «Бой, при правильном обучении, не представляет ничего особенного, это то же учение с боевыми патронами, только требует еще большего спокойствия и порядка».

Известный военный инженер генерал Э. Тотлебен долго не мог придумать способа разрушения мельниц в Плевненском укрепрайоне, где оборонялись турецкие войска. Так как артиллерия до многих мельниц не доставала, Тотлебен прибег к инженерной хитрости: сделал на речках запруды, а потом взорвал их, после чего потоки хлынувшей воды снесли мельницы. После взятия Плевны Тотлебен сокрушался, что эти мельницы, нужные населению, ему же и надо восстанавливать.

Во время русско-турецкой войны 1877—1878 гг. генерал Драгомиров организовывал переправу своей дивизии через Дунай. Оценивая действия солдат, высаживающихся на берег и схватывающихся с турками, он подумал вслух: «Ничего не разберешь, лезут, лезут...» Но стоявший рядом генерал Скобелев вдруг стал поздравлять Драгомирова с победой. «Ты где это видишь?» — удивился Драгомиров.— «Где? На лицах у солдат: взгляни-ка на это лицо, а? Такая рожа бывает только тогда, когда он одолевает супостата. Вишь, как прет, любо смотреть!»

Адъютант генерала Скобелева передал курьеру приказание отправиться на Шипку к командиру корпуса Радецкому с пакетом: «Если воротитесь к утру, генерал обещает вам крест, а если опоздаете — арест».

При осаде турецкой крепости Каре в составе русских войск находился чеченский конный полк. Чеченцы, собратья непокорного Шамиля, тяготились русской воинской повинностью и постоянно дезертировали. Их ловили и даже уже не судили, а ограничивались административными взысканиями. Среди русского командования преобладало мнение, что если б и все чеченцы разбежались, то следовало бы только радоваться: избавились бы от лишних хлопот и от немалых расходов на содержание этого мнимого конного полка, который, того и гляди, убежит к неприятелю.

Не боясь пуль, генерал М. Скобелев нередко разглядывал вражеские позиции, поднявшись на возвышение бруствера, что вызывало тревогу у его подчиненных, любивших своего командира. Генерал Куропаткин, начальник штаба, придумал такую хитрость: помощникам Скобелева подниматься на банкет вместе с ним, чтобы, беспокоясь за них, он сам не рисковал. Когда Скобелев по привычке влез на банкет, Куропаткин и другие последовали за ним. «Чего вы здесь оказались? — рассердился Скобелев. — Сойдите вниз!» «Мы обязаны брать пример с командира»,— ответил Куропаткин. Пришлось Скобелеву выбирать более безопасную позицию для наблюдения.

Офицер Генерального штаба полковник Паренсов, став помощником у Скобелева и познакомившись с ним поближе, был очень доволен своим командиром, сделавшимся его героем и кумиром. Встретив как-то генерал-майора Нагловского, однокашника по учебе в академии, Паренсов хотел рассказать ему о Скобелеве и порекомендовать перейти под его начальство. Но тот опередил товарища восторженными рассказами о своем командире — Гурко и предложением перейти от «несносного» Скобелева под начальство Гурко.

Знаменитый генерал Скобелев поздравлял офицеров и солдат с предстоящим сражением, приучал видеть в отстранении от боя худший вид наказания, а назначение в бой считать наградой; носил белый мундир, чтобы быть для войск приметным, получил имя «белого генерала»; устраивал растерявшимся в бою солдатам тренировку в выполнении ружейных приемов в сорока шагах от атакующего неприятеля; вел войска в сражение под песни и барабанный бой, любил, чтобы в лагере и на позиции играли хоры музыки; следил, чтобы солдаты ежедневно получали по чарке спирта и весь положенный провиант; считал, что «солдат надо бодрить, веселить, а не киснуть», выписывал для них игры, устраивал солдатские театры; любил всякие женские общества, дружеские вечеринки и другие развлечения.

Однажды, находясь на передовой, генерал Скобелев писал донесение; окончив его, он наклонился за горстью песка, чтобы осушить им чернила. В этот момент вблизи со страшным свистом разорвалась турецкая граната и засыпала бумагу песком. «Сегодня турки что-то особенно внимательны ко мне,— хладнокровно заметил Скобелев, стряхивая песок и кладя бумагу в конверт,— на каждом шагу стараются оказать мне какую-нибудь услугу».

ГЕНЕРАЛ ОТ ИНФАНТЕРИИ Скобелев Михаил Дмитриевич 1843—1882

Один из лучших генералов русской армии. После окончания Академии Генштаба (1868) служил в Средней Азии, участвовал в Хивинском походе и Кокандской военной экспедиции русских войск, командовал войсками Ферганской области. В русско-турецкую войну 1877—1878 гг. командовал бригадой и дивизией, отличился в боях под Плевной и Шипкой, был любимцем войск, приобрел большую популярность в России и Болгарии. В 1880—1881 гг. руководил Ахалтекинской военной экспедицией. Неожиданно скончался в 1882 г.

Сражаться за веру, царя и отечество русскому воинству помогали военные священники. Но не всегда они действовали в меру своих возможностей и требований боевой обстановки. Генерал Скобелев в своей дивизии начал с вопроса: «Где наши священники?.. Я недостаточно знаком с нашим священным персоналом: они всегда где-то в тылу».

В боевом приказании Скобелева накануне похода через Балканы определялось: «В трудные минуты священников впереди с крестом видят там, где забыли голос начальников и даже знамя». Говорили, что у Скобелева не только офицеры и солдаты были молодцы, но и священники.

Признавая за Скобелевым несомненные военные способности, его критики-завистники ставили ему в упрек «невоздержанный» образ жизни, лихие поступки, самовольство. Зная об этом, Скобелев писал своему другу генералу Куропаткину: «Когда будут ругать, не очень верьте, стою за правду и Армию и никого не боюсь».

Генерал К. П. Кауфман, покоритель Туркестана, рассказывал такую легенду о туркменах-текинцах как грозных воинах, которых боялись все соседние народы. Однажды ночью на перса напал текинец, но силачу-персу удалось сбить того с ног, и он достал нож, чтобы его зарезать. Но тот вдруг закричал: «Что ты делаешь? Разве ты не видишь, что я — текинец?» Перс настолько испугался, что лишился чувств, после чего текинец подобрал нож и зарезал противника. Рассказав эту легенду, Кауфман добавил: «И таких-то молодцов нам пришлось покорять!»

Вместе с русскими войсками в одном из Туркестанских походов был В. Верещагин, художник, замечавший печальную, грубую и безжалостную сторону войны. Когда царь Александр II посмотрел на выставке туркестанскую серию картин этого художника, он заметил, что некоторые из них «надобно казнить за превратное изображение событий и недостаток патриотизма». Критику раздули, и разволновавшийся Верещагин с досады порезал и сжег три картины — «Забытый», «Окружили» и «Вошли». Однако он оставил висеть на выставке рамы с «крамольными» надписями.

После Туркестана художник В. Верещагин поехал на русско-турецкую войну 1877—1878 гг. Посещая разные места, он остался недоволен Шипкой, о чем писал в письме брату: «Все время стреляют, и пулями, и гранатами, и бомбами, похуже Плевны — просто рисовать нельзя».

«На Шипке все спокойно»,— докладывал царю генерал Радецкий, отмечая передышку в боевых действиях на перевале. А в это время солдаты 24-й дивизии генерала Гершельмана, который запретил им тепло одеваться, чтоб не нарушить «бравого вида», замерзали в горах. «На Шипке все спокойно» — назвал свою картину В. Верещагин, изобразив на ней погибшего на своем сторожевом посту от лютого холода и засыпанного снегом русского солдата. Нет предела героизму русского воина!

Во время русско-турецкой войны 1877—1878 гг. на кавказском театре военных действий вместе с русскими войсками было несколько журналистов. Корреспондента «Нового времени» Симборского с его язвительными шутками невзлюбил генерал Г. Гейман, потребовавший высылки корреспондента из войск. За это Гейман, боевой генерал, отличившийся в сражении с турками под Ардаганом, но сплоховавший под Зевином, заслужил от Симборского такую эпиграмму:

От шутки, сказанной вполпьяна, устроить пошлость и скандал не мог бы витязь Ардагана, сумел зевинский генерал. Эта эпиграмма стала для Симборского прощальной.

Доблестно действовал у турецких границ в Закавказье генерал И. Лазарев. При осаде турецкой крепости Каре он командовал блокадным корпусом, а затем ему было поручено непосредственное руководство штурмом крепости 5 ноября 1877 г. В самый разгар сражения, когда успех штурма казался сомнительным, Лазарев получил разрешение отвести войска назад, если не надеется на успех. «Передайте пославшему вас,— отвечал Лазарев,— что я штурмую Каре бесповоротно: не возьму его ночью, то возьму его днем, не возьму днем — буду драться и в следующую ночь!» Каре был взят к исходу первой ночи.

В русских войсках, стоявших осенью 1877 г. под Карсом, при ротах прижились собаки. Они были полезны в сторожевой охране, но при организации ночных вылазок против крепости они бежали за своими ротами и лаем поднимали на ноги турок. Перед решающим штурмом Карса собак было запрещено брать с собой. «Впрочем,— вспоминал генерал Лазарев, — псы как бы догадались о важности момента и вели себя тише воды ниже травы».

В то время как в Болгарии русские войска вели упорную осаду Плевны, была взята турецкая крепость Каре. Когда об этом пришло сообщение, генерал Скобелев приказал изготовить транспарант «Каре взят» и выставить его над бруствером для обозрения туркам, засевшим в Плевне. Прочитав транспарант, те приуныли, а затем стали яростно обстреливать его. В ответ в русских траншеях кричали «ура» и пели «Боже, Царя храни».

Окончательное присоединение Туркестана к России связано с Ахалтекинской экспедицией отряда русских войск в 1880— 1881 гг. Недостаток сил (отряд насчитывал всего 7 тысяч человек) генерал М. Д. Скобелев компенсировал девизом: «В Азии надо бить по воображению». Отряд двигался, ощетинясь пушками, которых текинцы особенно боялись, демонстрируя строжайший порядок и выправку, под песни и барабанный бой, атакуя и защищаясь только сомкнутым строем.

Однажды ночью отряд был со всех сторон обложен текинцами. Русские не спали всю ночь и стояли в готовности к защите, соблюдая — по приказу Скобелева — полное безмолвствие. К утру текинцы ушли. Как рассказывал позже их предводитель Тыкма-сардар, спокойствие и тишина в русском лагере показались слишком загадочными и грозными.

Конечной целью Ахалтекинской экспедиции русских войск было взятие крепости Денгиль-тепе, куда текинцы стянули свои основные силы. Преодолев по пустыне более 100 верст и подступив к Денгиль-тепе, отряд генерала Скобелева начал подготовку к штурму. Отряд был малочислен, тыл в пустыне непрочен, крепость хорошо укреплена, и поэтому раздавались голоса отложить штурм, послать просьбы о помощи высшему командованию и т. д. Конец всем сомнениям положил генерал Скобелев, объявивший командирам: «Никакой литературы, а бой!» 12 января 1881 г. крепость была взята.

Некоторые считали, что отец Скобелева — Дмитрий Иванович, тоже генерал, завидовал своему сыну, опередившему его в наградах и военной славе. Однажды, когда из Туркестана шли вести о подвигах Скобелева-младшего, Дмитрий Иванович был на приеме в Зимнем дворце. На выходе царя последний, проходя мимо Дмитрия Ивановича и желая сделать ему приятное, сказал: «Ты сын и отец „знаменитых Скобелевых"».

Отец Скобелева, Дмитрий Иванович, был скуповат и, когда сын, потратившись, просил у него денег, часто отказывал ему. Скобелев сердился, но однажды заметил отцу с улыбкой: «Я твоей скупости обязан своей военной карьерой: когда закрыли университет и я хотел ехать доканчивать курс за границу, ты не дал мне денег, и я вынужден был поступить юнкером в кавалергарды».

Скобелев-младший подтрунивал над отцом: «Ты служил, служил и дослужился до того, что я тебя перегнал. Неужели, отец, тебе не обидно?» Дмитрий Иванович парировал: «А я тебе денег не дам, живи на жалованье».

Скобелева-старшего отличал добродушный юмор. Когда его спрашивали, за что он получил орден Святого Георгия в прошлую турецкую войну, Дмитрий Иванович, скромничая, рассказывал одну и ту же историю:

— Я был тогда молодым и командовал сводным казачьим полком; в одном из сражений я стоял на фланге, слез с лошади и присел на камень отдохнуть. Вдруг вижу, мои казачки поднялись и поскакали вперед. Я кричу: «Куда? Постой!»,— но не тут-то было. Нечего делать, и я поскакал; вижу, они лупят прямо на турецкую батарею. Вот взяли они ее, а я получил Георгия.

ГЕНЕРАЛ ОТ ИНФАНТЕРИИ Драгомиров Михаил Иванович 1830—1905

Окончил Академию Генерального штаба (1856). После отмены крепостного права (1861) — активный сторонник военных реформ Александра II и Д. Милютина. В русско-турецкой войне 1877—1878 гг. — командир дивизии. С 1878 г. в течение 11 лет возглавлял Академию Генерального штаба, вел активную военно-педагогическую и военно-научную работу; с 1889 г. — командующий Киевским военным округом. Возрождал суворовскую систему обучения и воспитания войск.

Понятие офицерской чести в русской армии не было пустым звуком, в необходимых случаях оно было и воинственным. Боевой генерал и профессор Николаевской академии Генерального штаба М. Драгомиров говорил: «Офицер должен быть смирен и безобиден, как овечка, но малейшее посягательство на оскорбление его действием должно вызывать с его стороны возмездие оружием мгновенное, рефлекторное».

Генерал Драгомиров вошел в отечественную военную науку как убежденный сторонник той точки зрения, что в войне главную роль играют нравственные, духовные силы солдат, их самообладание и мужество. На одном из занятий в Академии Генштаба профессор Драгомиров поставил перед аудиторией на обсуждение вопрос: как пехоте отразить атаку кавалерийской лавы? Офицеры давали разные ответы: нужен меткий огонь, необходимо правильное построение боевого порядка, обязателен маневр силами и т. д. Поблагодарив отвечавших, Драгомиров с улыбкой высказал свое мнение, что для отражения кавалерийской атаки прежде всего нужно спокойствие, а потом уже все остальное.

Большой сенсацией в свое время стала статья генерала Драгомирова, в которой он проанализировал роман Л. Толстого «Война и мир» с точки зрения военного специалиста. Отдавая должное мастерству писателя, Драгомиров отмечал, что многие картины боевых сцен, изображенные в романе, доставили ему «высокое наслаждение». Но, по мнению Драгомирова, Толстой не сумел раскрыть законы войны, сущность деятельности полководцев и армий, поставил под сомнение всю военную науку. Вывод Драгомирова был неутешителен: военные специалисты не найдут в романе ничего, «кроме того, что военного искусства нет, что подвезти вовремя провиант и велеть идти тому направо, тому налево — дело не хитрое, и что быть главнокомандующим можно ничего не зная и ничему не учившись».