С паном Беганеком по Эфиопии

Глава III

Дождь как шел, так и идет — Идея, из которой ничего не вышло — Разве в Эфиопии нет эфиопов? — Пан Беганек разоряет американских капиталистов — Наконец-то солнце — Город и его жители — Вежливость эфиопов — Амхарский язык совсем нетруден — Болезнь пана Беганека — Эфиопия — это не Судан

На следующий день лило еще сильнее. Вода била по стеклам, как музыканты по барабанам. О том, чтобы выйти на улицу, не могло быть и речи. В самом отвратительном настроении мы вылезли из постели и позавтракали в номере. Посудите сами: люди приехали всего на две недели в незнакомую страну и, вместо того чтобы начать немедленно ее осматривать, из-за какого-то дурацкого дождя второй день не могут выйти из гостиницы!

Ко всему еще начали сказываться последствия вчерашнего купания под дождем. У меня болело горло, пан Беганек чихал без перерыва, и только Павла не подвело его лошадиное здоровье. К сожалению, он использовал это обстоятельство отнюдь не по-джентльменски: всякий раз как референт чихал, он ехидно прохаживался насчет Эфиописа, правнука Ноя. Это было самым настоящим издевательством над чужой бедой, и пап Беганек после каждой такой шутки зеленел от злости.

Но все это пустяки по сравнению с дождем, бушевавшим за окнами. Я отодвинул штору и занавески, чтобы хоть из окна увидеть кусочек Эфиопии. Куда там! Оно выходило на какой-то неприглядный, залитый водой внутренний дворик. Не было видно ни души, только за высоким зеленым забором стояла мокрая черная коза, такая неподвижная и равнодушная к потокам дождя, что ее можно было принять скорее за изваяние, чем за живое существо. Из-за забора выглядывало дерево, похожее на польский тополь. Его трепал ветер… И это все. Все, что я увидел в Эфиопии.

А за моей спиной шумел Павел:

— С ума можно сойти от этого дождя! Знали бы вы, сколько у меня дел! Я сегодня обязательно должен встретиться с французским торговым представителем. У меня к нему письма.

— Вам-то что, — тонким голосом возразил пан Беганек, — вы в служебной командировке, а у меня отпуск. Понимаете: пропадает мой отпуск!

И референт еще раз громко чихнул, а Павел еще раз не преминул съязвить:

— Нечего сказать — удружил вам ваш Эфиопис!

Я больше не мог выдержать перепалки моих друзей.

— Довольно, — сказал я, — так больше не может продолжаться. Надо что-то предпринять, иначе мы и вправду сойдем с ума от этого дождя. Может быть, пан Беганек расскажет нам что-нибудь интересное об Эфиопии?

Референт с готовностью кивнул и проглотил слюну. Но Павел решительно запротестовал:

— Хватит книжных премудростей и библейских легенд. Подайте мне настоящего, живого эфиопа — я буду слушать его!

Тут я ударил себя по лбу.

— Идея! — закричал я. — Да здравствует гениальный Бвана Кубва! Пан Беганек, помните, как в Хартуме мы, вместо того чтобы ехать на юг, поговорили с негром-южанином? Предлагаю сделать то же самое. Идти осматривать город мы не можем, но пригласить к себе в номер эфиопа и расспросить его про Аддис-Абебу в наших силах. Надеюсь, не все служащие этого отеля итальянцы.

Мое предложение было принято. Бвана Кубва, по своему обыкновению, толкнул меня в плечо, а пан Беганек не упустил случая произнести краткую похвальную речь по поводу этого проекта.

— Идея гениальна, — сказал он. — Пожалуйста, не забудьте, что это я придумал.

Приняв решение, мы все трое столпились около двери, к которой была прикреплена табличка с кнопками звонков для вызова прислуги. Кнопок было четыре, рядом с каждой помещалась картинка, поясняющая, кого можно вызвать данным звонком. Сверху был изображен официант, затем девушка со щеткой на длинной палке, третьим — служащий, относящий белье в стирку, четвертым — чистильщик обуви.

Первая кнопка не принималась в расчет: мы уже спали, что официант — итальянец. Поэтому все стали спорить, кого вызвать сначала— горничную или посыльного из прачечной. Я был за горничную, так как слышал, что эфиопские девушки очень милы и дружелюбно относятся к иностранцам. Павел же настаивал на вызове работника из прачечной, потому что, по его словам, африканские мужчины более интересные собеседники, чем женщины. Спор грозил затянуться надолго. К счастью, пан Беганек чихнул, что было прокомментировано очередным бестактным замечанием Павла, и, таким образом, вопрос был решен: пан Беганек рассердился и назло Павлу проголосовал за горничную, на стороне которой оказалось большинство голосов. При этом референт настолько растерялся, что, услышав стук в дверь, сказал по-польски:

— Proszg wejsc![8]

В номер вошла очень симпатичная улыбающаяся девушка. Она выглядела точь-в-точь как горничные во всех отелях мира. На ней было черное платье, белый фартучек с оборками и маленькая кружевная наколка на голове. Девушка производила самое приятное впечатление, но мы, увидев ее, пришли в замешательство, граничившее с ужасом. Дело в том, что внешность горничной исключала всякую мысль о наличии у нее хотя бы капли эфиопской крови! С первых же слов стало совершенно ясно, что перед нами настоящая, стопроцентная француженка!

Горничная с улыбкой спросила, что нам нужно, но, увидев перед собой трех мужчин, онемевших от смущения и удивления, тоже смутилась и испугалась. Тогда мы, чтобы как-то выйти из дурацкого положения, принялись забрасывать ее нелепыми, беспорядочными и никому не нужными вопросами. Мы спрашивали: давно ли опа работает в гостинице, нравится ли ей в Эфиопии, сеть ли у нее знакомые эфиопы, много ли в отеле иностранцев? А пан Беганек попытался выяснить, каково население Аддис-Абебы.

Наша нервозность и странное любопытство окончательно напугали маленькую француженку. Она пролепетала, что им запрещено разговаривать с клиентами гостиницы, и выбежала из номера. Скорее всего она приняла нас за агентов какой-нибудь иностранной разведки, пытавшихся выведать у нее важные государственные тайны.

Первая неудавшаяся попытка осуществить гениальную идею несколько охладила наш пыл. Один только Бвана Кубва был вполне удовлетворен и не скрывал этого. Он считал, что, если бы мы сразу послушались его и вызвали служащего из прачечной, все было бы в порядке. Затем, уже не спрашивая нашего согласия, он нажал кнопку третьего звонка.

Если бы бедняга Павел знал, какой его ждет удар! Вызванный им «специалист по грязному белью» оказался широкоплечим немцем с угрюмым лицом, напомнившим нам лица «капо» из гитлеровских концентрационных лагерей. Мы даже не попытались завести разговор и отослали его ни с чем, без всяких объяснений. Мрачный парень вышел из номера, бормоча себе под нос, что поляки только для того и существуют, чтобы отравлять жизнь спокойным людям! А мы остались в номере, потерпев очередное поражение.

После этого пан Беганек, шмыгая своим простуженным носом, сказал, что нет смысла нажимать на четвертый звонок, потому что в этом отеле наверняка нет ни одного эфиопа и что в Судане такого никогда не могло бы случиться, потому что там совершенно другая жизнь. Павел, как всегда, не согласился с референтом. Он сказал, что только слабые духом приходят в уныние от первых же неудач, и потребовал вызова чистильщика обуви.

Я в принципе поддерживал точку зрения пана Беганека, но, поскольку дождь продолжал стучать в стёкла и делать нам все равно было нечего, высказался за продолжение эксперимента.

С бьющимися сердцами мы нажали кнопку четвертого звонка.

На этот раз нам пришлось подождать. Через пятнадцать минут раздался стук в дверь, и в номер вошел… Вы, конечно, думаете, дорогие читатели, что это был швед, испанец, болгарин или англичанин? Не угадали, мои дорогие! На этот раз — нет. Вопреки нашим опасениям, чистильщик обуви оказался чистокровным эфиопом. Мы это сразу определили по золотистой коже, острому крючковатому носу и небольшой черной бородке — такой же, как у таможенников в аэропорту, это был совсем еще молодой человек, его лицо светилось самой приветливой из всех приветливых эфиопских улыбок, а в руках он держал две обувные щетки, которые со всей сердечностью протягивал в нашу сторону.

— Наконец-то настоящий эфиоп! — выдохнул взволнованный пан Беганек. — Не забудьте, что этим вы обязаны мне.

Да, цель эксперимента достигнута! У нас в номере находился самый настоящий эфиоп из Аддис-Абебы. Теперь оставалось только узнать у него как можно больше интересного о городе, осмотреть который нам мешал вождь. Поскольку, по нашим сведениям, в Эфиопии многие понимают по-английски, а мы все трое знаем его, мы обратились к вошедшему с приветствием на >том языке. Павел объяснил нашему гостю, с какой целью он приглашен, и попросил уделить нам немного своего драгоценного времени.

Эфиоп внимательно выслушал речь Павла, улыбнулся и приветливо сказал:

— Molto bene![9]

— Он понимает по-английски, но говорит только по-итальянски, — огорчился пан Беганек. — Видимо, в годы оккупации он учился в итальянской школе. Ничего не поделаешь, пан редактор, ваша очередь.

Пришлось мне взять на себя роль интервьюера, потому что я несколько месяцев прожил в Италии и мог с грехом пополам объясниться на этом языке. Я попросил нашего гостя рассказать нам об эфиопских дождях.

— Неужели и вправду дождь будет лить до конца сентября?

Молодой человек улыбнулся еще приветливее и сказал:

— Molto bene!

Не смущаясь этим, я задал ему еще несколько вопросов. На все мы получили тот же ответ:

— Molto bene!

Все было ясно. Из неисчерпаемого запаса слов, какими располагают европейские языки, наш гость усвоил всего лишь два итальянских слова.

— Конец, — сказал я Павлу, — эксперимент провалился. Парень понимает только по-эфиопски.

И тогда случилось нечто неожиданное — на сцену выступил пан Беганек. Грудь вперед, в глазах огонь вдохновения. Он подошел к окну и, указывая пальцем на залитое водой стекло, голосом, охрипшим от волнения, произнес:

— Тыллык зенаб!

Наш эфиопский гость, все больше входивший во вкус этой странной беседы, встретил слова референта бурным восторгом. Громко смеясь и утвердительно кивая головой, он повторил несколько раз: «тыллык зенаб!» А потом начал длинно и подробно о чем-то рассказывать на своем языке. Несомненно, он говорил об исключительно интересных для нас вещах, но что толку, если даже такой крупный знаток эфиопского языка, как пан Беганек, не понял ни слова.

Пришлось признать интервью законченным. При помощи самых любезных и виноватых улыбок мы пытались дать понять эфиопу, что напрасно его побеспокоили. Но парень был иного мнения. Как человек с большой ответственностью относящийся к своим обязанностям, он не желал покидать номера без наших ботинок. Мы не соглашались. Как можно допустить, чтобы первый эфиоп, с которым мы лично познакомились, чистил нам обувь? Таким образом, возник настоящий заколдованный круг: мы не позволяли чистить ботинки, чтобы не оскорбить эфиопа, а тот был обижен, что мы не хотим воспользоваться его услугами. В конце концов нам кое-как удалось успокоить непомерное рвение чистильщика, и мы расстались, вполне довольные друг другом.

После ухода эфиопа Павел заявил, что сыт по горло нашими гениальными идеями и идет звонить французскому торговому представителю. Нам не хотелось сидеть без дела в номере, и мы решили пойти вместе с Павлом, а заодно осмотреть отель.

Но, как оказалось, осматривать было нечего — он нисколько не отличался от международных отелей в Варшаве, Париже, Москве или Риме. Толстые мягкие ковры, удобные кожаные кресла, а в креслах — иностранцы: европейцы и американцы. Во всем роскошном холле ни одного эфиопа и ничего эфиопского.

Павел пошел в контору отеля, чтобы позвонить по телефону, а мы с паном Беганеком остались в холле и взволнованно обсуждали факт полной «дезэфиопизации» отеля. Через некоторое время к нам подошел полный румяный блондин и любезно обратился по-чешски:　

— Vy to jste Poláci, velice setešim. Jmenui se Maček a vedu ten hotel[10].

Мы сердечно поздоровались с представителем братского народа, а пан Беганек с присущей ему непосредственностью спросил:

— Пан администратор, скажите, пожалуйста, что, в Эфиопии совсем нет эфиопов?

Приветливо улыбнувшись, пан Мачек ответил, что польский гость, должно быть, «velmi žertovny»[11], но мы можем не беспокоиться — в Эфиопии целых девятнадцать миллионов эфиопов, из них шестьсот тысяч живет в Аддис-Абебе. В отеле же их нет по той простой причине, что он принадлежит американцам и обслуживает только иностранцев. Здесь живут главным образом эксперты различных специальностей, состоящие на службе у правительства Эфиопии.

Затем любезный пан Мачек удалился в свою конторку, сказав на прощание, что, если нам потребуется какая-либо информация об Эфиопии, он всегда к нашим услугам.

После ухода администратора гостиницы появился Павел. Ему удалось связаться с французским торговым посредником и договориться о встрече во второй половине дня. Поэтому он был в отличном расположении духа. Двинув меня в знак приветствуя в плечо, Павел весело сказал:

— Говорите, что хотите, друзья, но эфиопы — самый вежливый народ на свете.

— Почему ты так решил? — спросил я, потирая плечо.

— Потому, что у них имеются формулы вежливости на все случаи жизни. Например, здесь, в отеле. Телефонная связь отсюда осуществляется через почту, но вас ни в коем случае не соединят ни с одним номером, если вы любезно не поговорите с телефонистом на коммутаторе. Надо сказать: «Добрый день, связист. Как твое самочувствие и что у тебя слышно?» Без этого — никуда.

— Чертовски любопытно! — обрадовался референт. — Позвольте, я это запишу.

Он вытащил из кармана большой зеленый блокнот и стал быстро писать.

— Для чего вы это пишете? — с удивлением спросил я.

— Я решил записывать все, что касается интересных эфиопских обычаев. Когда-нибудь мне это обязательно пригодится.

— Уж не собираетесь ли вы писать книгу об Эфиопии? — пошутил я.

Референт спрятал блокнот и бросил на меня уничтожающе-гордый взгляд.

— А что вы думаете, пан журналист, писать книги — это такая уж великая наука? Беганек и не за такие дела брался и, представьте себе, получалось!

— Ну, дорогие мои, не ругаться! — призвал нас к порядку Павел. — Пошли обедать — самое время. Мой француз сказал, что около двух часов должно немного проясниться.

К сожалению, в тот момент ничто не предвещало перемены погоды. Дождь лил по-прежнему, и казалось, что во время всего нашего пребывания в Эфиопии нам предстоит получать сведения об этой стране только из бесед с любезным паном Мачеком.

Ресторан был таким же роскошным, как и весь отель. За прекрасно сервированными, сверкавшими хрусталем и серебром столиками сидели одетые в черное мужчины. Слышался разноязычный говор, у всех посетителей были чрезвычайно серьезные и сосредоточенные лица и весьма презентабельный вид. Сразу можно было догадаться, что это выдающиеся иностранные специалисты, оказывающие помощь Эфиопии.

Что касается пана Беганека, то на него атмосфера зала не произвела ни малейшего впечатления. Он сразу проникся недоверием к иностранным специалистам.

— Выдающиеся специалисты, — иронически бурчал он. — Хороши специалисты — не могут справиться с этими проклятыми дождями. Чихал я на них! — При этом он действительно громко чихнул, обратив на себя внимание всего зала.

К нашему столику подошел уже знакомый официант-итальянец. Он подал длинный список обеденных блюд и сообщил об особой привилегии, которой могут воспользоваться клиенты этого отеля.

— Он говорит, — перевел я моим друзьям, — что в этом ресторане каждый заплативший за обед может бесплатно съесть любое количество холодных закусок в буфете. Американские хозяева отеля ввели этот обычай в виде эксперимента.

— Бесплатно? — в глазах референта зажегся алчный огонек. — Прекрасный эксперимент! Друзья, пойдемте в буфет, разорим американских капиталистов! Пусть знают, на что способен Беганек!

Павел сказал, что никуда не пойдет, потому что ему вполне достаточно обычного обеда, а я отправился с референтом.

В соседнем зале мы обнаружили огромный стол, который буквально ломился под тяжестью разнообразнейших закусок. Чего там только не было! Паштеты, окорока, домашняя птица, дичь, рыба, заливная и фаршированная, раки, омары, более десятка различных салатов и еще множество неизвестных нам деликатесов. Мы вооружились вилками и тарелками, и пан Беганек, сопя от волнения, начал великое наступление на американский капитал. Никогда бы не подумал, что в таком щуплом человечке может столько всего поместиться! Мясо, рыба, салаты исчезали с необыкновенной быстротой. Нож и вилка мелькали в руках референта. Его челюсти, перемалывавшие бесплатные закуски, двигались равномерно, как машина.

— Пан Беганек, — забеспокоился я наконец, — может быть, хватит? Это плохо кончится.

Укротитель леопардов, прервав на минуту свою работу, кинул на меня горящий взгляд:

— Для кого плохо кончится? Для меня? Вы смеетесь? Вы не знаете Беганека! В Финляндии я занял первое место на конкурсе «Кто съест больше сосисок?» Вот увидите — я этих американцев по миру пущу!

Только появление официанта, объявившего, что наш обед уже десять минут стынет на столе, отвлекло нас ст буфета.

Когда мы вернулись в ресторан, Павел уже доедал второе блюдо. Он весь кипел от возмущения.

— Вы ведете себя, как два дикаря, которые ни разу в жизни не были в приличном ресторане, — сказал он.

Референт, в другое время не потерпевший бы подобного оскорбления, на сей раз не издал ни звука. Съеденные закуски повергли его в сонливое отупение и мрачную апатию. Он с омерзением отодвинул от себя тарелку с супом и, опершись локтями о стол, спрятал лицо в ладонях. Со слезами в голосе он стал жаловаться на то, что «большой дождь» никогда не прекратится, что зря мы уговорили его ехать в Эфиопию, что в Судане и Египте была совсем другая жизнь.

После обеда мы вернулись в свой номер, чтобы немного отдохнуть. Павел, как только лег, сразу заснул спокойным сном человека с чистой совестью и неперегруженным желудком. Пан Беганек еще некоторое время бранил Эфиопию, но вскоре и он затих. Послышался громкий храп. Очевидно, мой друг во сне продолжал вкушать бесплатные закуски буфета.

Один только я не мог заснуть. Я лежал на спине, с закрытыми глазами, прислушиваясь к шуму дождя и храпу референта и грустно размышляя о нашей неудачной поездке в Эфиопию. «До чего обидно, — думал я. — В Судане наша жизнь так хорошо сложилась с самой первой минуты, а здесь из-за этого несчастного дождя все срывается!»

С этими печальными мыслями и я начал засыпать. Вместе со сном на меня снизошло умиротворение. «Ну и пусть идет дождь, — подумал я засыпая. — С утра примусь за чтение книг пана Беганека, буду регулярно беседовать с паном Мачеком, соберу много интересного материала и напишу очерк об Эфиопии, не выходя из гостиницы. Вот будет открытие в журналистике!»

Внезапно, словно от резкого толчка, с меня слетел весь сон. Не открывая глаз, я почувствовал, что в комнате произошла какая-то перемена. Я прислушался. Ошибки быть не могло! Храп пана Беганека звучал в полной тишине. Шум дождя прекратился! Я вскочил с постели и, подбежав к окну, так сильно дернул шнур, что едва не сорвал занавески. Нет, это не сон! Французский представитель разбирался в эфиопской погоде. Ливня не было! На небе сияла чудесная семицветная радуга.

— Подъем! — закричал я. — Дождь прекратился! Через пять минут выступаем в город!

Вместе с переменой погоды изменилось и паше настроение. Сияющие и бодрые, мы через несколько минут выходили из гостиницы, бывшей для нас в течение двух дней местом заточения.

На нашу первую прогулку по Аддис-Абебе мы отправились полные жадного и нетерпеливого любопытства, с широко раскрытыми глазами и чутко настороженными ушами. Какие сюрпризы приготовил нам этот незнакомый эфиопский город, так долго прятавшийся за стеной дождя? Будет ли он похож на другие африканские города, которые мы видели в Египте и Судане?

Выйдя из гостиницы, мы сразу убедились, что Африка не любит повторяться. Европейцев ждут здесь самые удивительные неожиданности. Столица Эфиопии оказалась не похожей ни на Каир и Александрию, ни на Хартум и Омдурман. В Аддис-Абебе мы впервые оказались в нагорной Африке, во всех отношениях отличающейся от Африки, известной нам по предыдущим поездкам.

Прежде всего нас удивил климат. Позавчера на аэродроме лил такой дождь, что определить температуру воздуха не было никакой возможности. Зато сейчас, когда светило солнце, мы не сомневались, что, выйдя из отеля, сразу попадем в жаркие объятия эфиопского зноя. Ничего подобного. Погода совсем как у нас в Польше в начале июня. С высоких гор, окружающих Аддис-Абебу, дул живительный ветерок, солнце припекало не слишком сильно — как в нашем Закопане. Впервые за все время пребывания в Африке можно было спокойно загорать, не опасаясь солнечного удара. Трудно поверить, что мы находимся так близко от экватора.

Воздух Аддис-Абебы имел еще одну приятную особенность— он был напоен своеобразным, удивительно знакомым ароматом. Этот запах был так силен, что его уловил даже простуженный пан Беганек. Потянув несколько раз своим красным носом, он с удивлением посмотрел на меня:

— Пахнет эвкалиптом, чувствуете? Где-то поблизости должна быть фабрика эвкалиптовых конфет.

Услышав это, Бвана Кубва, не очень разбиравшийся в библейских сказаниях, зато основательно знавший все, что касается деревьев, разразился гомерическим смехом:

— Фабрика эвкалиптовых конфет в Аддис-Абебе! А может быть, филиал Ведля[12]? Ха-ха-ха! Ну и придумал! И зачем только вы купили книжки об Эфиопии? Неужели вы не вычитали в них, что вся Аддис-Абеба окружена рощами эвкалиптовых деревьев? Это не конфеты пахнут, а самые настоящие эвкалипты!

Бедный пан Беганек до того расстроился из-за своей оплошности, что совсем приуныл. К сожалению, мне некогда было его утешать — я занялся осмотром города.

Аддис-Абеба раскинулась на обширном холмистом плато, у подножия высоких гор. Почти все улицы либо карабкаются вверх, либо спускаются вниз. Гулять по этим склонам довольно утомительно, зато перед глазами то и дело открывается широкая панорама окрестных гор или серебристая синева окружающих город эвкалиптовых рощ. В розовых лучах послеполуденного солнца весь этот горно-лесо-городской пейзаж выглядит необыкновенно красиво.

— Ничего не скажешь, расположен город как надо, — констатировал чувствительный к красотам природы Павел. — Но застройка ни к черту.

— Дома совсем как в Швидере, под Варшавой, — брюзгливо добавил пан Беганек. — Ну и столица! Куда вы меня привезли?

Столица действительно выглядела не особенно внушительно. Дома преимущественно одно- или двухэтажные, беленые, как в деревне, с деревянными галереями или балкончиками. Наш референт точно подметил — в этих эфиопских домиках было что-то невыразимо знакомое, родное. Может быть, даже не Швидер, а какой-нибудь Нови-Тарг, Мушина или другой город польского Подгалья. Правда, при виде уличной толпы подобные сравнения никак не приходили в голову — жители Аддис-Абебы ничем не напоминали ни наших соотечественников из предместий Варшавы, ни гуралей из Подгалья.

— Пан Беганек, — обратился я к опечаленному референту, — скажите, сделайте милость: почему эфиопы так отличаются друг от друга цветом кожи? У одних лица слегка смуглые, как у нашего чистильщика, у других — коричневые, а тот парень, с корзиной на голове, черен, как головешка. Разве возможно, чтобы люди одной нации имели такой разный цвет кожи?

Наш любитель эвкалиптовых конфет обожал, когда ему задавали вопросы. Он сразу же перестал хмуриться и перешел на свой обычный тон снисходительного превосходства:

— У эфиопов все возможно. Недаром средневековые арабские путешественники называли их «смесь». Эта нация состоит из множества племен и народностей, различающихся между собой не только цветом кожи, но часто языком и религией. Люди с самой светлой кожей — это жители ближайших районов — амхарцы, народность, к которой принадлежали эфиопские императоры, князья — так называемые «расы»[13] — и все высшие чиновники государства. Обладатели более темной кожи — это галла, данакиль и, совсем черные, шанкалла.

Я вынужден был признать, что наш референт не зря посвятил несколько дней в Каире чтению книг об Эфиопии. Правда, он проглядел эвкалиптовые рощи вокруг Аддис-Абебы, зато по существенным вопросам трудно было найти более надежный источник информации.

После лекции пана Беганека я с еще большим интересом стал разглядывать прохожих. Чаще всего мы встречали оливковых амхарцев. На их надменных лицах было написано, что они прирожденные воины.

Лишь небольшая часть прохожих была одета по-европейски, остальные же щеголяли в национальных костюмах. На мужчинах белые брюки, очень узкие от лодыжек до колен, плотно облегающие ноги, и белые хлопчатобумажные шали-накидки, перекинутые на манер туники через плечо. Женщины — в таких же шалях, только иначе повязанных. Из-под накидок выглядывают белые или цветастые платья. В отличие от суданских женщин, эфиопки не прячут головы и лица, благодаря чему я мог сколько угодно любоваться их правильными чертами и замысловатыми прическами. На головах у мужчин красовались шляпы самой невероятной формы, а в руках они держали зонты и длинные трости, напоминавшие копья, что придавало им еще более воинственный вид.

Я удивился, увидев много идущих по городу босых эфиопов, и объяснил это бедностью. Но пан Беганек заявил, что таков старинный эфиопский обычай: босиком легче передвигаться по горной местности. Перед войной даже солдаты императорской гвардии, одетые в великолепные мундиры, ходили босиком.

Павла встревожили зонты, которые все прохожие-эфиопы держали в руках.

— Не нравятся мне эти зонты, пан Беганек, — сказал он. — Боюсь, что ваш Эфиопис, внук Ноя, опять готовит нам душ.

В ответ референт снова сослался на свои книжки, из которых он черпал сведения об обычаях эфиопов.

— Не волнуйтесь, — сказал он, — уважающий себя эфиоп никогда не выйдет в город без зонта, точно так же как уважающий себя варшавянин — без портфеля. Носят себе и пусть носят. Это вовсе не значит, что будет дождь.

Беседуя таким образом, мы шли по направлению к торговому центру города. Движение на улицах становилось все более оживленным. По середине проезжей части мчались мотоциклы, мотороллеры и роскошные автомобили, в которых сидели разодетые по-европейски эфиопы. Между машинами лавировали одетые в белое всадники на мулах, сопровождаемые бегущими за ними слугами. Ближе к тротуару шагали многочисленные пешеходы, вооруженные зонтами и тростями.

Перед белеными домиками величаво прогуливались группками громко кудахтавшие куры; на какое-то время путь нам преградило огромное стадо коров, подгоняемых пастухами, ехавшими верхом на лошадях. Рев скота, гортанные выкрики пастухов, квохтанье кур и вой автомобильных сирен сливались в одну мелодию этой удивительной африканской столицы.

Центр Аддис-Абебы выглядел гораздо более импозантно, чем остальные районы. Здесь были и европейского типа магазины, и несколько настоящих городских домов — четырех- и даже пятиэтажных. Вдоль улиц стояли ряды высоких фонарей с лампами дневного света, а на перекрестках мигали современные светофоры. 11о больше всего нас поразил огромный и очень красивый памятник на площади перед зданием театра.

— Это еще что за зверь? — изумился Павел. — Лев — не лев? На голове корона с крестом…

— Да, это памятник эфиопскому Льву, — определил восхищенный пан Беганек. — Лев с короной — это герб Эфиопии[14], как белый орел — герб Польши, — и заявил, что ему необходимо сфотографироваться на фоне эфиопского льва, потому что вернуться в Варшаву без такой памятной фотографии было бы просто преступлением.

— Нет, — отрезал Павел. — Пора в банк. Меня ждет французский посредник. Кроме того, нужно обменять чек на эфиопские доллары. У нас нет денег даже на сегодняшний ужин. Фотографироваться будете во время отпуска.

— Я как раз в отпуске, — сказал пан Беганек с ангельской улыбкой и, не обращая внимания на гнев нашего друга, поставил на свой фотоаппарат автоспуск.

— Но я-то не в отпуске! — рявкнул выведенный из себя Бвана Кубва. — Я приехал сюда работать и никого с собой не приглашал. Спрашиваю в последний раз: идете вы в банк или нет?

По мнению пана Беганека, поведение Павла противоречило основным принципам демократии, однако с гяжким вздохом он все-таки отвинтил автоспуск и спрятал его в карман. Понурив головы, мы двинулись за нашим притеснителем.

В здание Национального банка Эфиопии Бвана Кубит вошел один, а нам велел ждать на улице. Мы немного отвели душу, поговорив о его деспотических наклонностях, и стали разглядывать прохожих. Я очень люблю смотреть, как ведут себя люди на улицах незнакомых юродов. Наблюдая уличные сценки, можно сделать интересные выводы об образе жизни и обычаях страны. К сожалению, нам очень мешало полное незнание эфиопского, а точнее, амхарского языка.

Нас, например, очень заинтересовала странная церемония приветствий, которыми обменивались при встрече прохожие. Вот приближаются друг к другу двое знакомых. Сошлись, поздоровались… Казалось бы, все. Но нет. Каждый продолжает идти в нужную ему сторону, причем оба не перестают оборачиваться, кланяться, посылать друг другу улыбки, о чем-то спрашивать, что-то отвечать. Эта удивительная процедура иногда затягивается так, что ее участники расходятся на добрых двадцать метров. Как жаль, что мы не могли понять, о чем шли разговоры!

Нам посчастливилось увидеть еще одну занятную бытовую сценку, понятную и без знания амхарского языка. В центре площади, перед банком, встретились двое старых амхарцев, мужчина и женщина. Судя по внешнему виду — богатые люди. Мужчина ехал на муле, в сопровождении четырех пеших слуг. Это был толстый старик, одетый в традиционные белые шали. На его носу красовались большие черные очки, а на голове — белый тропический шлем. Двое черных слуг трусили впереди, держа в руках зонты, другие подталкивали мула сзади. Женщину, толстую, одетую в традиционный наряд, несли в паланкине четверо кули. Старики были, по-видимому, хорошо знакомы, потому что, увидев друг друга, они подали слугам знак и обе кавалькады остановились. Поддерживаемый слугами, старый амхарец слез с мула и подошел к паланкину. Толстая госпожа протянула ему руку, на которой старик запечатлел почтительный поцелуй.

— Гляди-ка, — шепнул изумленный пан Беганек, — а я думал, только в Польше целуют дамам ручки.

Однако вслед за этим произошло нечто совершенно поразительное: толстая амхарская дама высунулась из паланкина и, наклонившись к своему знакомому, в свою очередь, тоже поцеловала ему руку. Пан Беганек чуть не лопнул от восторга.

— Вот это я понимаю: равноправие! — заливался он, торопливо делая пометки в своем зеленом блокноте. — Я тебя чмок в ручку, но и ты меня тоже. Хорошо бы этот обычай перенести в Варшаву. Пусть теперь кто-нибудь меня упрекнет в том, что я не целую дамам ручки. Тут же и отвечу: весьма охотно, но только взаимно! Признаться, мне начинает нравиться в вашей Эфиопии!

Между тем из банка вышел все еще сердитый Павел со своим французом. Он сразу вынул из кармана набитый эфиопской валютой кошелек и стал отсчитывать нам карманные деньги — как щедрый отец детям. При этом нам пришлось выслушать небольшую назидательную речь.

— Каждый из вас получает по десять эфиопских долларов. Они равны четырем американским. Помните, это большие деньги. Вам должно хватить на мелкие расходы на все время нашего пребывания в Аддис-Абебе. Поняли?

Мы иронически кивнули: мог бы, дескать, оставить при себе свои проповеди. Конечно, поняли. Какие вообще могут быть здесь расходы?

Покончив с финансовыми вопросами, Павел познакомил нас с французским торговым посредником.

— Это мосье Жан Бернар. Мосье Бернар — француз, а родился в Эфиопии. У нас с ним дела, касающиеся торговли, но и вы можете извлечь пользу из этого знакомства, потому что мосье Бернар прекрасно ориентируется во всех делах своей второй родины.

Мосье Бернар любезно поздоровался и сразу же обратил внимание на отсутствие у нас шляп. Мы посмотрели на него, как на сумасшедшего. Зачем они здесь? Достаточно уж прятали головы в Египте и Судане. Надоело.

— Как это зачем? — удивился мосье Бернар. — Что-бы не было солнечного удара.

Пан Беганек нервно засмеялся, а я просто онемел. Что это с нашим французом, шутит он, что ли? Какое и Аддис-Абебе солнце? Вот послать бы его на недельку и Судан, там он почувствовал бы, что такое солнце!

По мосье Бернар не шутил, и наши изумленные физиономии его не обескуражили.

— Господа, — сказал он серьезно, — не забудьте, по нас отделяют от экватора всего десять градусов. Город расположен высоко, поэтому вам кажется, будто солнце не греет. Но нельзя забывать об ультрафиолетовых лучах. Нужно обязательно следить за сердцем. Интересно, знаете ли вы, на какой высоте находится Aддис-Абеба?

К нашему стыду, мы не знали.

— Две тысячи четыреста метров над уровнем моря. Понимаете, господа? Почти два с половиной километра. До неба недалеко! Вот почему я не советую вам выходить в город без шляп.

От такой высоты у меня аж голова закружилась, а пан Беганек непроизвольно закрыл себе темя футляром от фотоаппарата. Вот тебе и на! Ходим себе спокойно по городу, видим вокруг горы и уверены, что находимся в долине. Поди догадайся, что здесь мы на пятьсот метров выше, чем если бы мы поднялись на вершину Гевонта!

Чтобы не показать французу, какое это произвело на нас впечатление, пан Беганек небрежно буркнул:

— Вообще говоря, эта эфиопская столица довольно-таки никудышная. Какая-то маленькая… Совсем как деревня.

Мосье Бернар искоса поглядел на референта:

— Действительно, Аддис-Абеба застроена пока довольно примитивно. Но, если говорить о занимаемой площади, этот маленький, как вы предполагаете, город больше Парижа.

Больше Парижа? Никогда бы не подумал! Но, поскольку об этом говорил не кто-нибудь, а настоящий француз, приходилось верить.

Чтобы не скомпрометировать себя окончательно, я перевел разговор на бытовые темы.

— Только что мы наблюдали, как здороваются местные жители, — сказал я. — Не объясните ли вы нам, почему эти люди при встрече задают друг другу столько вопросов, что на последние из них приходится отвечать с расстояния в двадцать метров?

— А женщины целуют мужчинам руки? — ни к селу, ни к городу вставил пан Беганек.

Француз улыбнулся:

— Потому что эфиопы — необыкновенно вежливый народ. Встретившись даже мимоходом, они обязательно расспросят друг друга о здоровье и благополучии всех родственников. На каждый вопрос следует дать как можно более радостный ответ — независимо от истинного положения вещей. Выглядит это примерно так: «Каковы ваши успехи в делах и как чувствует себя ваша жена?» — спрашивает первый. «Благодарю, — отвечает второй, — дела мои идут прекрасно, и жена чувствует себя превосходно». — «А как здоровье вашего старшего сына?» — «Благодарю, очень хорошо». И так далее. Количество вопросов зависит от числа членов семьи.

— Иными словами, — задумчиво сказал пан Беганек, — если жена этого человека вовсе не чувствует себя хорошо, а дела его идут плохо, он все равно должен Отвечать, что все в порядке?

На приветственные вопросы — только так. Об огорчениях и неудачах говорят после окончания церемонии приветствия, в беседе, которая, как правило, возможна только между более близкими знакомыми.

— Значит, при торжественном приветствии все хорошо: и в делах везет, и жена чувствует себя прекрасно, а через минуту, в разговоре, все скверно: и жена больна, и с работы его выгнали. Да ведь это смешно!

— По нашим представлениям, это, конечно, смешно, — рассмеялся мосье Бернар. — Но вы ведь знаете: в каждой стране свои обычаи. Впрочем, этот эфиопский ритуал, может быть, гораздо лучше, чем привычка сразу же, с первых слов изливать на собеседника жалобы по поводу всех семейных неприятностей и забот.

Вынув из кармана свой зеленый блокнот, пан Бега-пек начал с увлечением что-то записывать. Павел воспользовался паузой.

— Может быть, оставим в покое эти эфиопские приветствия, — сказал он нежнейшим голосом, бросая убийственные взгляды на меня и референта. — Вы замучаете мосье Бернара, а нам нужно еще немного побеседовать о делах. Я сейчас поеду в его контору, а вам советую возвращаться в отель. Того и гляди, начнется ливень.

Павел и мосье Бернар уехали на автомобиле, а мы остались на центральной площади. Солнце уже не светло, небо затянуло тучами, стало мрачно и холодно.

— Что будем делать дальше? — спросил я у референта. — Похоже, что Эфиопис готовит нам очередной сюрприз.

В ответ пан Беганек состроил страдальческую гримасу и сказал, что чувствует себя «как-то странно». Должна быть, его здоровью повредила прогулка без шляпы.

— А что у вас болит? — поинтересовался я.

— Голова и сердце.

— А где, в каком месте?

Референт сделал рукой неопределенное круговое движение.

— Пан Беганек, ведь это желудок, а не сердце.

— В Африке все болезни начинаются с желудка. И пожалуйста, не обращайтесь ко мне постоянно: «пан Беганек, пан Беганек». Почему все должны знать мою фамилию?

— Но здесь нет никого, кто понимал бы по-польски, одни эфиопы…

— Ну и что, что эфиопы? Всегда спокойнее — без фамилий.

— А как же мне вас называть?

— Можете говорить: пан Альбин. Вы ведь видели в паспорте — это мое христианское имя.

— Так что же, пан Альбин, мы будем делать дальше? Если вы нездоровы, нужно вернуться в отель.

— Нет, походим немного по городу. Как только я вижу что-нибудь интересное, мне сразу становится лучше.

По-видимому, недуг пана Альбина не был слишком тяжелым, потому что он довольно резво перебежал на другую сторону площади, увлекая меня за собой. Мы вошли в одну из узких торговых улочек и сразу наткнулись на нечто весьма интересное. Интуиция не подвела референта.

Здесь было множество лавчонок и портняжных мастерских, перед которыми стояли сколоченные из досок столы со швейными машинками на них. Работавшие тут же портные подрубали края длинных белых хлопчатобумажных шалей, служащих одеждой как для женщин, так и для мужчин. Над лавками на длинных шестах висели сотни белых брюк с узкими штанинами, точно таких, какие мы видели почти на всех прохожих. Улочка была чем-то вроде ателье готового платья для жителей Аддис-Абебы.

— Минутку, друг мой, сейчас мы выясним, как называются эти брюки и шали, — сказал пан Беганек.

— Интересно, как вы это сделаете, не зная ни одного амхарского слова?

Пан Беганек подмигнул и сделал чертовски хитрую мину:

— Сейчас увидите. Беганек не с такими делами справлялся.

Подойдя к одной из лавок, референт схватил за штанину висевшие на шесте брюки, тряхнул ими несколько раз и, пристально глядя на продавца, издал какой-то утробный звук, в котором ясно слышалась вопросительная интонация. Продавец-эфиоп, сообразив, чего хочет белый иностранец, произнес с улыбкой одно слово: «сури».

Брюки называются «сури», — торжественно возвестил Великий первооткрыватель. — Видите, до чего простой язык, этот амхарский. А сейчас узнаем, как называются шали.

Окрыленный успехом, пан Беганек подошел к столу, за которым портной только что закончил работу. Не долго думая, он решительно схватил шаль, но, очевидно, потянул слишком сильно, потому что весь кусок материи длиной в несколько метров внезапно оказался на земле.

Рассерженный портной с криком вскочил из-за стола, но, увидев европейца, сразу изменил тон. Подняв ткань с земли, он развернул ее во всю длину перед референтом и стал что-то быстро говорить по-амхарски. В его речи несколько раз прозвучало слово «шамма»[15].

Пан Беганек был страшно напуган тем, что натворил. Он стоял с растерянным видом и покорно поддакивал всему, что говорил красноречивый портной. И вдруг произошло нечто совсем неожиданное: ободренный кротким поведением моего друга, эфиоп внезапно накинул на него поднятую с земли шаль и одним движением задрапировал ее вокруг шеи Беганека на эфиопский манер.

Это было великолепно — референт Альбин Беганек, преобразившийся в эфиопа! Но главному действующему ищу такое перевоплощение пришлось не по вкусу. Он начал метаться и вырываться и делал это до тех пор, пока стеснявшая его движения шаль не разорвалась ионолам. Вот тут-то и разверзся настоящий ад! Вокруг нас сгрудилась вся улочка, крик поднялся ужасный, и громче всех вопил пострадавший портной. В потоке непонятных амхарских слов то и дело слышалось уже знакомое нам слово «шамма». Сомнений быть не могло — именно так называлась разорванная моим другом белая шаль.

— Ничего не поделаешь, пан Альбий, — сказал я, — надо платить за обучение. Доставайте-ка доллары, а то будет плохо.

Референт схватился за живот и со стоном проговорил, что чувствует себя с каждой минутой все хуже. Но на эфиопских портных это не произвело ни малейшего впечатления. Напротив, они закричали еще громче, а сам пострадавший стал дергать фотоаппарат, пытаясь сорвать его с шеи моего несчастного друга.

Медлить было нельзя. Пан Беганек со стоном достал свои карманные деньги. При виде банкнотов все на мгновение притихли. Но, когда референт протянул пострадавшему всего лишь один доллар, снова поднялся страшный крик. Пан Беганек быстро добавил еще один. Но и это не удовлетворило владельца испорченной шаммы. Портной успокоился только тогда, когда ему были: вручены четыре доллара. Это довольно крупная сумма, из чего мы заключили, что готовое платье в Аддис-Абебе не принадлежит к числу дешевых товаров.

После того как мы заплатили за шамму, настроение портных совершенно изменилось. Вокруг нас засияли приветливые улыбки, а владелец шаммы, сделав из нее аккуратный сверточек, чуть ли не силой затолкнул его под мышку референту. Провожаемые радушными поклонами, мы поспешно удалились с роковой улочки.

К сожалению, наши неприятности на этом не кончились. Едва мы вернулись на площадь, как хлынул дождь.

Читатели, которым известны только наши европейские дожди, хотя бы и самые сильные, не могут даже приблизительно представить себе, что такое эфиопский ливень. В одну минуту мы промокли до нитки, а центральная площадь столицы превратилась в большой бурлящий водоем. Из огромной дыры в небе, которая разверзлась над нашими головами, с шумом обрушивались, нескончаемые потоки дождя, лившегося такими сплошными струями, что даже самый острый глаз не смог бы-различить отдельных капель. Мы чувствовали себя, как мухи, на которых вылили ведро воды.

Насквозь промокшие, оглушенные почти до потери сознания, мы наконец схватили свободное такси. Садясь и машину, пан Беганек попытался незаметно выбросить только что приобретенную шамму, но забыл, бедняга, что эфиопы — самый вежливый народ на свете. Бдительный шофер мгновенно выскочил из такси, поднял оброненный сверток и с приятной улыбкой протянул его рассеянному пассажиру. Получив свою вещь, законный владелец так громко скрипнул зубами, что я невольно рассмеялся.

— Чему это вы смеетесь? — огрызнулся референт.

— Я совсем не смеюсь, — пробормотал я, с удовольствием опускаясь на мягкое сиденье такси. — Я только не понял, зачем вы хотели выбросить шамму, которая так вам к лицу.

Представьте себе, этот зазнайка совершенно не понял шутки. Он принял ее за чистую монету.

— Знаете, многие говорят, что у меня очень подходящее лицо для таких экзотических нарядов, — ответил он самым серьезным тоном. — Шамма — пустяк. Жаль, что вы не видели меня в египетском тюрбане!

Судите сами, что можно было на это ответить. Разве еще посмеяться. Но наше нынешнее положение не располагало к смеху. Я замерз, промок и не мог подумать без ужаса о том, что будет с Павлом, когда он узнает о покупке этой дурацкой шаммы. Шутка сказать— четыре доллара! Да еще плата за такси… Нет, мне было совсем не до смеха.

Вскоре выяснилось, что за проезд до отеля мы должны ровно столько же, сколько стоила разорванная шамма, — четыре доллара. Это показалось мне баснословно дорого, но водитель был так услужлив, что я счел неудобным торговаться.

— В этом городе все стоит четыре доллара. Что за страна! Что за люди! — жаловался измученный референт. — Я должен заплатить половину. Опять придется выбросить два доллара! После этого у меня останется всего четыре. О господи, что скажет Павел! Нам ведь должно было хватить этих денег на все время!

И пан Беганек с ужасным стоном схватился за живот.

— Зачем только я приехал в эту несчастную Эфиопию? Все из-за вас. Если бы не вы, сидел бы я сейчас на солнышке в кофейне Гроппи, в саду, и изучал Эфиопию по книжкам. И приятнее, и дешевле, и без этого чертова дождя. Ой-ой, мой живот! Скажите этому жулику, пусть едет потише, скользко, не хватало нам еще попасть в аварию…

После нескольких минут бешеной гонки автомобиль остановился около отеля. Я помог выйти моему страдающему другу и провел его под руку через ярко освещенный холл. По-видимому, мы представляли чрезвычайно жалкое зрелище, потому что наше появление вызвало настоящую сенсацию среди отдыхавших там иностранных специалистов.

Когда мы добрались наконец до своего номера, я стал упрекать пана Беганека за то, что он прикидывается больным и делает из меня посмешище для всего отеля. Но референт, кажется, не притворялся. Только сейчас я увидел, что он действительно выглядит нездоровым. Беганек лежал бледный как смерть, с отсутствующим взглядом, не обращая внимания на мои упреки и не желая слышать о том, что необходимо переодеться. Как пришел, в мокрой одежде, так и повалился на постель и, держась за живот, стонал так жалобно, будто через минуту ему предстояло умереть.

Я забеспокоился всерьез. Чего доброго, этот недотепа и вправду умрет! Что с ним такое? Тиф? Желтая лихорадка? Холера? Всем известно, что в Эфиопии встречаются самые страшные болезни. А может быть, это ультрафиолетовые лучи, о которых говорил француз? Такая беда, да еще в самом начале путешествия! Нет, не везет нам в Эфиопии, решительно не везет. И вдруг меня осенило.

— Пан Альбин, — спросил я с надеждой, — может быть, вы просто объелись бесплатными закусками в буфете?

Пан Беганек на минуту перестал умирать и поглядел на меня глазами погибающей серны:

— Пан редактор, зачем вы меня обижаете? Неужели вы думаете, что мне могла бы повредить такая малость? Мне, который на всефинском конкурсе «Кто съест больше сосисок?» в Хельсинки…

Он не закончил фразы. Начался новый приступ. Бедняга так застонал, что мороз пробежал у меня по коже.

«Он очень болен, — подумал я в панике, — надо поскорее привести врача».

Не вступая больше в разговоры с референтом, я бросился к администратору гостиницы.

Пана Мачека очень встревожило состояние польского гостя. Он сразу перечислил все опасные эфиопские болезни, угрожающие беспечным иностранцам, и начал меня выспрашивать, не ел ли случайно мой друг любимое лакомство эфиопов — сырое мясо. Когда я его заверил, что, кроме обеда в гостиничном ресторане, мы ничего не брали в рот, пан Мачек немного успокоился и сказал, что сейчас же пришлет к нам врача-австрийца, который, правда, из-за преклонного возраста уже нс практикует, но живет в этом отеле и в срочных случаях охотно посещает пациентов.

Когда я вернулся в номер, пан Беганек уже не стонал. Он лежал на кровати с закрытыми глазами и стал еще бледнее, чем прежде. Вид у него был такой ужасный, что у меня сжалось сердце. Не открывая глаз, вялым движением руки референт подозвал меня к себе.

— Мне кажется, я уже не встану, — произнес он слабеющим голосом. — Чувствую — мой конец близок. Это не простая европейская болезнь. Ее симптомы известны мне из медицинских книг. Права была моя тетя…

— Какая еще тетя? Что за чепуху вы городите? — спросил я, не зная, смеяться мне или плакать.

— Я ведь вам рассказывал, что у меня есть две старые тетки. У одной из них бывают пророческие сны, которые всегда сбываются. Еще перед первой мировой войной ей снилось, что в Польше будет социализм. А накануне моей поездки в Финляндию эта тетя видела во сне, что я где-то в горах и на меня напал и сожрал лев. Тогда я только посмеялся, потому что в Финляндии нет ни гор, ни львов, но сейчас… Сами понимаете…

— Ничего не понимаю, — рассердился я. — Не представляю себе, как образованный человек может верить в такую ерунду. И вообще не вижу никакой связи между тетиным сном и вашей болезнью. Насколько мне известно, до сих пор на вас не нападал ни один лев.

Пан Беганек жалко улыбнулся:

— Это правда, лев на меня не нападал. Но вы знаете так же хорошо, как и я, что лев изображен на гербе Эфиопии. И горы здесь тоже есть. Не будем обольщаться — смысл сна моей тети ясен: я умру в Эфиопии. Ее сны всегда сбываются.

— Не валяйте дурака! — закричал я, теряя остатки терпения. Как вам не стыдно говорить такие вещи! Нет у нас никакой страшной эфиопской болезни. Сейчас прилет доктор, и все выяснится.

Референт скорбно вздохнул:

— Криками здесь не поможешь, пан редактор. Я хочу просить вас об одной услуге. Когда… это… произойдет, пожалуйста, не хороните меня в Эфиопии. Этот несносный дождь будет мне мешать и после смерти. Если же перевезти мои останки в Польшу, то это обойдется слишком дорого. Похороните меня в Судане. Лучше всего на той площади… Ну, вы знаете… рядом с гробницей Махди… Ну как? Обещаете?

Удивительный человек пан Беганек! Даже в такую минуту ему не изменяли фантазия и высокое самомнение.

К счастью, мне не пришлось ему отвечать: в этот момент раздался стук в дверь и в номер вошел врач. Это был действительно глубокий старик, к тому же почти глухой, что сильно затрудняло нашу беседу. Войдя в номер, он неизвестно почему именно меня и счел тем больным, к которому его вызвали. Не обращая внимания на протесты, он схватил мою руку и, вынув из кармана часы, стал считать пульс, а затем при помощи специальной ложечки попытался заглянуть в горло. Но этого я не мог вынести и вскрикнул так громко, что ложечка выпала из рук врача и он наконец понял свою ошибку.

Мы подошли к постели умирающего, и доктор принялся энергично возвращать его к жизни. Прежде всего, он велел больному показать язык. Когда пан Беганек сделал это, я ужаснулся: язык был обложен, весь какой-то серо-зеленый. Но доктор не стал из-за этого волноваться. Он покивал головой, потер руки и сказал:

— Sehr schön[16].

Затем он принялся прощупывать живот, что оказалось весьма непростым делом, потому что укротитель леопардов очень боялся щекотки. Умирающий извивался в постели, визжал, но это его не спасло. Врач проделал с его животом все, что нашел нужным, после чего снова потер руки и снова сказал свое: «Sehr schön».

На этом обследование закончилось. Доктор открыл саквояжик и вынул из него бутылку с какой-то маслянистой желтоватой жидкостью. Только тогда я позвони! себе робко спросить:

— Это очень серьезно, доктор?

Врач взглянул на меня поверх очков и насмешливо улыбнулся:

— Очень ли это серьезно? Ну конечно, mein Lieber Herr[17]. Ваш друг очень серьезно объелся. Но сейчас мы дадим ему две ложки касторового масла, и все будет в порядке.

Услышав слово «касторка», чудом спасенный от смерти референт в одну минуту выздоровел и сказал, что боли уже прошли. Касторку же он принимать не будет ни за какие деньги, так как не переносит этого лекарства.

Но добродушный врач за время своей долгой практики, как видно, научился справляться и не с такими пациентами. После непродолжительной борьбы Укротитель леопардов капитулировал. Он согласился принять лекарство при непременном условии, чтобы я не присутствовал при этом. Требование пана Беганека меня очень огорчило. Так хотелось посмотреть, как он глотает касторку! По-моему, я заслужил хотя бы небольшое вознаграждение за тот страх, какой он нагнал на меня своей дурацкой болезнью. Однако референт настаивал, и пришлось выйти.

Когда через несколько минут я вернулся, врача в номере уже не было, а пан Беганек, хотя и лежал еще на кровати, выглядел значительно лучше и больше не изображал смертельно больного. По его растерянному виду чувствовалось, что ему страшно неловко после этого спектакля. Пан Беганек был чрезвычайно любезен.

— Вы знаете, — защебетал он вместо приветствия, — оказывается, эта отвратительная «рицина», касторовое масло, добывается из семян небольшого деревца, растущего в Эфиопии на каждом шагу. Доктор сказал…

Я прервал речь референта:

— Великолепно. Раз так, вы и дальше можете беспрепятственно пользоваться буфетом.

После этого я перешел к более серьезной проблеме: — Скажите лучше, сколько доктор взял за визит? Недавний кандидат в покойники тяжко вздохнул: — Четыре доллара. Я ведь вам говорил — в Эфиопии всё стоит четыре доллара. Теперь у меня нет ни гроша. Я отдал ему последние деньги. О боже, что скажет Павел!

Опасения референта оказались более чем обоснованными. Встреча с нашим грозным предводителем была ужасна. Когда мы рассказали ему по порядку о покупке шаммы, о том, сколько с нас содрал шофер такси, и о болезни пана Беганека, Бвана Кубва пришел в бешенство. Как разъяренный тигр, он метался по комнате, выкрикивая в наш адрес такие неприятные слова, которые я совершенно не могу здесь повторить. Успокоившись, он выложил нам жесткие условия дальнейшего сосуществования. Либо мы позволим ему контролировать свои даже самые мелкие расходы, либо он не-. медленно делит общий капитал на три части и выплачивает нам целиком нашу долю.

— Тогда вы сможете ежедневно покупать шаммы, разъезжать в такси и вызывать врачей, как только заболит живот и захочется касторки, — сказал он. — Но домой вы пойдете пешком, потому что на самолет денег уже не хватит. Очень вам это рекомендую. Такая пешая прогулка — мечта для настоящего путешественника.

К сожалению, ни пан Беганек, ни я не были истинными путешественниками, потому что бесспорной прелести пешей прогулки от Аддис-Абебы до Варшавы мы предпочли позорную капитуляцию и, грустно опустив головы, подчинились финансовой диктатуре Павла.

После этого в комнате воцарилась тишина. Павел сел писать отчет для своего главного управления, пан Беганек достал из чемодана толстую книжку и погрузился в чтение, а я тупо уставился в окно, размышляя о том, почему в Эфиопии выпадает столько дождей.

Но неугомонный референт не мог долго усидеть на месте. Он вдруг поднял голову от книги, некоторое время к чему-то прислушивался, потом подбежал к окну, послушал еще немного, да как закричит:

— Гиены! Слышите? Гиены смеются!

Павел не шелохнулся. Да и я уже потерял доверие к нашему взбалмошному другу. Видно, он совсем сошел с ума: гиены в Аддис-Абебе!

— Измерьте себе температуру, — сказал я спокойно, — термометр на ночном столике.

Но референт не сдавался:

— Не делайте из меня сумасшедшего. Это правда гиены. Всем известно, что в окрестностях Аддис-Абебы водится множество гиен. Ночью они часто забегают в город. Я читал об этом в книгах. Вот, слышите? Снова смеются.

Он говорил так убежденно, что и я стал прислушиваться. Действительно, откуда-то издалека доносился пронзительный лай, немного напоминавший смех человека.

— Павел, слышишь?

Но Бвану Кубву не волновали гиены. Он писал свои отчеты.

— Не морочьте мне голову своими гиенами, — прикрикнул он на пана Беганека. — Если хотите, я вам скажу, кто это смеется. Смеются типы, которые выманили у вас двенадцать долларов. Им весело, потому что такие простофили, как вы, встречаются не каждый день.

После этого неделикатного замечания пан Беганек погас как свечка. О гиенах больше не было разговора. Павел закончил отчет и стал готовиться ко сну. Я последовал его примеру. И только референт продолжал неподвижно стоять у окна, вглядываясь в мокрую тьму и прислушиваясь к далеким голосам эфиопской ночи. Наконец и он устал. Повернувшись к нам, пан Беганек сказал тоном человека, полностью покорившегося судьбе.

— Нет, мои дорогие, Эфиопия — это не Судан и не Египет. Там была совсем другая жизнь.