С точки зрения Карфагена: Финикийцы и Карфаген

Глава I. Во глубине веков

Так называемый Благодатный (или Плодородный) полумесяц являет собой обширные пространства на Ближнем востоке, включающие в себя Междуречье Тигра и Евфрата (Месопотамию), морское побережье Сирии, Палестину и Долину Нила с Верхним и Нижним Египтом соответственно. Иногда к области Благодатного полумесяца относят еще и остров Крит. Главная отличительная особенность региона — большое количество осадков в зимнее время года и неслыханно плодородные почвы, способствовавшие взрывообразному развитию земледелия со времен неолита.

В настоящий момент нас мало интересуют египтяне, шумеры или эламиты — лишь в той степени, в какой они оказывали влияние на возникновение и развитие Финикии, расположившейся на довольно узкой прибрежной полосе от нынешнего Израиля на юге приблизительно до Таврских гор на севере. Если следовать вдоль берега моря по прямой, то это расстояние выглядит не слишком впечатляюще — всего-то около пятисот километров, плюс максимум сто-сто двадцать километров в глубину материка, до долины реки Иордан, сразу за которой начинается пустынное плоскогорье по тем временам не пригодное не то, что для земледелия или скотоводства, но и в целом для обитания человека.

На этой полосе, которую для удобства мы будем впредь именовать Древней Палестиной, человек обитал с доисторических времен, здесь мы находим самый старинный город мира — Иерихон, появление которого ныне относят ориентировочно к 9600 году до Рождества Христова. Что за племена обитали тогда в Иерихоне и на берегах Иордана мы, скорее всего, никогда не узнаем, но до появления здесь финикийцев, и тем более евреев, неспешно пройдут долгие тысячелетия...

Время и развитие цивилизаций Благодатного полумесяца неостановимо двигались вперед. Появились и исчезли шумеры и аккадцы. Взошла звезда Ассирии и Вавилона, процветал Древний Египет. Древняя Палестина становится настоящим проходным двором, по которому туда-сюда бродили армии расположенных рядом государств с целью вздуть соседей и конкурентов. В редкие времена затишья здесь было не протолкнуться от торговых караванов, а купцов можно было распихивать локтями: наиболее удобная, короткая и безопасная дорога от Междуречья к Египту и от Аравийского полуострова к Средиземному морю.

Побывали здесь решительно все окрестные народы, создавая уникальный культурный конгломерат, переплетая обычаи и языки, передавая друг другу технологии и знания. Одна беда: своего государства на территориях между морем и Иорданом до определенного времени не возникало, да и возникнуть в принципе не могло.

Давайте попытаемся разобраться, в чем же дело. Отчего вдруг в Египте долгие столетия владычествуют фараоны, шумеры вовсю строят десятки городов в Месопотамии, а столь привлекательный, потенциально богатый и выгодно расположенный географически регион остается в безвластии или вынужден кормить очередную армию сопредельного государя?

Ключевое слово тут — экономика. Точнее, невозможность вести «промышленное земледелие» увязанное на долины крупных рек наподобие Нила, Евфрата и Тигра. Именно промышленное земледелие является первопричиной образования государств в Египте и Междуречье. Когда десятки и сотни тысяч людей занимаются обработкой изумительно плодородных речных долин, их труд нуждается в некоей координации и упорядочивании, это во-первых.

Во-вторых, избыток продовольствия ведет к демографическому всплеску и росту населения, что так же требует организации: одни должны заниматься пахотой и жатвой, другие охранять поля и деревни от набегов более бедных племен, завидующих процветающим хлеборобам, третьи продавать излишки, четвертые молить богов о даровании урожая, пятые производить масштабные ирригационные работы, поддерживать инфраструктуру в рабочем состоянии и так далее.

На определенном этапе возникает насущная потребность в создании аппарата координации и управления столь громоздким хозяйством. Где управление — там и недовольные его качеством, а следовательно обязана появиться система подавления и надзора. Солдат и внутреннюю стражу (которые, разумеется, ничего не производят) необходимо снабжать и кормить — эй, там, благоволите создать налоговое ведомство!

Считать и распределять деньги — серьезная наука, а значит требуется штат квалифицированных чиновников, которые мало того, что так же не создают ничего материального кроме бесчисленных бумажек (в нашем случае — глиняных табличек с клинописью или папирусов с иероглифами), так еще и берут взятки с откатами и воруют из бюджета — за минувшие тысячелетия в этой сфере решительно ничего не изменилось. Срочно, срочно необходима фискальная служба для контроля над бюрократами!

Заметим отдельно: излишки провианта еще и высвобождают достаточно времени для того, чтобы не думать ежечасно о хлебе насущном, а заняться чем-нибудь ради удовольствия. Появляются культура и искусство, а значит развивается цивилизация.

Обрисованная схема крайне примитивна, но достаточно ясно описывает механизм возникновения государства как единого экономического агента. В действительности этот процесс куда более сложен и растянут во времени, однако в целом описание соответствует реалиям Египта и Месопотамии: крупное сельскохозяйственное производство со сложными технологиями орошения и мелиорации плюс рост населения настоятельно требовали жесткой организации на постоянной основе. Справиться с ней может лишь централизованное государство.

Без абстрактной «вертикали» подразумевающей четкое выполнение инструкций, директив и предписаний высшего руководства, без системы контроля за исполнением и уходящей «наверх» отчетности всё мигом развалилось бы.

С грядущей Финикией дело обстояло совсем иначе — сельское хозяйство являлось частным и одиночным, поскольку пригодные для обработки участки были чересчур малы для массового земледелия и не могли бы прокормить избыточное население. Иорданская долина от озера Кинерет до Мертвого моря — это жалкие 120 километров в длину с шириной в 15 километров. Сравним с долиной Нила: от Александрии до одного только Луксора — 650 километров с шириной дельты Великой реки в 300 километров и обрабатываемыми землями вдоль русла 20-30 километров.

Разница, как кажется, очевидна?

Но дефицит плодородных почв это лишь основная проблема Ханаана, имелись и сопутствующие.

В развитых аграрных державах неизбежный при перепроизводстве зерна демографический рост следовало как-то компенсировать. Перенаселение ведет к скученности, проистекающим от нее бытовым неудобствам и праздности — «лишним людям» попросту нечего делать. От безделья могут возникнуть разнообразные нехорошие мысли, приводящие к политической неблагонадежности.

Почему это у достославнейшего господина чиновника два каменных дома, три колесницы и восемь наложниц, а у меня тростниковая хижина и полдюжины сыновей, разделить между которыми дедовский надел физически невозможно?

Нечестно!

Это может прозвучать странно, но продовольственное благополучие в итоге могло приводить к недовольству в народе, именно по причине появления незанятых рабочих рук и появления отсюда вредных и крамольных умонастроений. Богатым зерном государствам приходилось включать «предохранительный клапан», изобретенный практически сразу — правители глубокой древности могли быть сколь угодно жестокими, деспотичными и алчными, но недалекими или глупыми их назвать никак нельзя. В обстановке они разбирались преотлично, понимая логику развития аграрного государства.

Избыток населения — это на первый взгляд не так плохо, как может показаться. Найди людям занятие, и в казну потечет очередная золотая река, умножится прибавочный продукт, а значит появятся дополнительные блага для верхней прослойки общества. Нельзя больше делить наделы между сыновьями? Отлично, следует присоединить новые земли! То есть, отправить «лишних людей» повоевать.

Данное предприятие может принести не только территориальные приобретения, но еще военную добычу и рабов. Заодно война подразумевает как естественную убыль рекрутированных в войско вечно недовольных «младших сыновей», так и колонизацию отторгнутых у неприятеля земель, куда можно сплавить мающихся от безделья простолюдинов и занять их общественно-полезным трудом: освоением новоприобретенных угодий.

Согласно этой нехитрой, но весьма эффективной доктрине действовали все до единой державы Благодатного полумесяца. Не повезло исключительно Древней Палестине — плодородной земли мало, пригодные для обработки участки разбросаны на большой площади и изолированы друг от друга горами или пустынями, а даже если и получилось бы объединить их в единое целое под одним управлением и добиться внушительного демографического роста, расширяться государству попросту некуда.

Общепринятая схема в Палестине заработать не может по географическим причинам — на западе Средиземное море, на востоке Сирийская пустыня и безжизненное Заиорданское нагорье, на юге могучий Египет, а на севере то шумеры, то аккадцы, то хетты, ассирийцы или вавилоняне, трогать которых себе дороже. Они сами кого хочешь зашибут хотя бы потому, что более многочисленны и организованны.

В свою очередь у Египта был немалый потенциал для расширения — при фараоне Тутмосе III в XV веке до н.э. Новое царство достигло максимального размера. Египтяне добрались до Судана на юге и Ливии на западе, подчинили Кипр, Сирию и Северо-западную Месопотамию. Владения фараонов простерлись на 3500 километров с севера на юг — для сравнения, это расстояние от Москвы до Красноярска.

Впрочем, это несколько другая история, а нам следует вернуться в Древнюю Палестину, почти готовую к неслыханному экономическому взлету, случившемуся во многом благодаря двум народам, нежданно-негаданно объявившихся на этих землях — филистимлянам и так называемому «колену Дана» (они же данаи, даниты или данайцы), народу довольно спорного происхождения, о котором до сих пор толком ничего не известно. По библейской версии данаи происходят от Дана, пятого сына патриарха Иакова. Современные исследователи полагают, что это племя переселилось из Греции и со временем, вступив в союз с местными семитскими народами, было ассимилировано и приняло местные верования.

Вот здесь и возникает историческая коллизия — что филистимляне, что данаи, в Древней Палестине оказались пришлыми чужаками, эгейскими народностями спешно эвакуировавшимися с Крита и островов Эгейского моря во время глобального катаклизма, разразившейся XIII—XII вв. до н. э. и имеющего в исторической литературе общее название «Катастрофа Бронзового века».

В «Предварении» это событие уже было кратко описано, но его историческое значение таково, что стоит вновь остановиться на некоторых подробностях.

Имеется несколько версий объясняющих происшедшее — совсем недавно процветавшие страны с богатой торговлей, крупными городами и развитой культурой в течении всего лишь краткого столетия попросту исчезли.

По Восточному Средиземноморью, Анатолии и Леванту прокатывается грандиозная волна разрушений, пожарищ и насилия, погибают несколько густонаселенных мегаполисов того периода — столица Хеттского царства Хатусса, богатейший торговый город-государство Угарит в Сирии, пелопонесские Микены. Представьте, что современные Лондон или Париж оказались не просто под властью варваров-завоевателей, а еще начисто сметены с лица земли, немногие уцелевшие жители покинули разрушенные дома, а на покрытых копотью развалинах воют одичалые псы. Для Древнего мира масштабы вполне сопоставимы.

Следует повсеместный упадок культурной деятельности, гибель налаженной за два тысячелетия Бронзового века торговли, население резко сокращается, Греция погружается в так называемые «Тёмные века». Крупные державы замещаются разрозненными и слабыми городами-государствами.

Что же случилось? В настоящий момент имеются три основных и сравнительно достоверных объяснения «Катастрофы Бронзового века», пускай они не дают целостной и непротиворечивой картины.

• Миграционно-техногенная версия. Балканские племена открывают новый тип металлургического производства — выплавку железа и, оснащенные новейшим, куда более продвинутым по сравнению с бронзой, типом оружия начинают движение на юг и восток, уничтожая изнеженных и отвыкших от нашествий представителей ранних цивилизаций Средиземноморья. Египтяне (заметим, что Египет во время описываемого катаклизма устоял, хотя и понес территориальные потери) с тщательностью опытных бюрократов зафиксировали названия этих народов, некоторые из которых «шли с женами и детьми», что ясно указывает на миграционный процесс. Они присвоили пришельцам с севера общее название «народы моря» после того, как чужаки при фараонах Мернептахе и Рамсесе III совершили два крупных вторжения в Египет. Это были ахейцы, сарды, этруски, а так же интересующие нас данаи-данайцы и филистимляне, чье название происходит от эпирского побережья Балкан, Paiaister Palaistine или же, в египетском произношении «пелесет».

• Тектоническо-климатическая версия. Одно время считалось, что толчком к крушению Средиземноморских цивилизаций стало катастрофическое извержение вулкана Санторини, вызвавшее огромное цунами и послужившее причиной упадка Минойской культуры, но произошло оно в промежутке между 1628 и 1500 годами до н.э., сиречь значительно раньше описываемых событий. Подозрения падают на супервулкан Гекла в отдаленной и тогда необитаемой Исландии, извергавшийся около 1159-1160 года до н.э. — исторгнутые Геклой облака пепла и газов могли вызвать локальное похолодание, а следовательно голод в Европе и последующую миграцию балканских племен. Но почему тогда извержение Санторини почти не оказало влияние на судьбу региона, а наиболее сильно пострадавшая минойская культура справилась с его последствиями и пусть с некоторым замедлением, но продолжала развиваться?

• Социально-экономическая версия. Финал Бронзового века был отмечен глубочайшим застоем в общественно-политической и экономической жизни всех до единой держав Благодатного полумесяца — они достигли пределов своего расширения, установился военный паритет, что ясно продемонстрировала битва при Кадеше (1296 год до н.э) между хеттами и египтянами. Это было последнее великое сражение Бронзового века — фараон Рамзес II попытался оттеснить хеттов из Сирии на север, битва закончилась вничью, каждая сторона приписала победу себе. В дальнейшем вести крупномасштабные войны для великих держав стало слишком разорительно, особенно если учитывать явное нежелание народов сражаться: колоссальный и медлительный государственный аппарат тормозил любые эпохальные начинания, высшие слои общества погрязли в роскоши и праздности, низшие не желали умирать ради всё нового обогащения элиты.

Экономика прекратила рост, производительные силы пришли в очевидный упадок, затраты на производство бронзы росли, появились признаки стагнации. А когда разразился глобальный кризис, привыкшая к столетиям благополучия и сытости в условиях политического и военного равновесия элита попросту не смогла ответить на новые, невиданные прежде вызовы.

Система управления оказалась не просто неэффективна, а сыграла дополнительную деструктивную роль, проводя стратегически неверные и ошибочные решения, не учитывающие резкой смены обстановки. Чем-то это напоминало Советский Союз конца 1980-х годов — признаки общие.

Все перечисленные факторы с огромной долей вероятности взаимодействовали, накладываясь и усиливая друг друга. Климатической версии есть косвенное подтверждение в Ветхом завете:

«...И прошли семь лет изобилия, которое было в земле Египетской, и наступили семь лет голода, как сказал Иосиф. И был голод во всех землях, а во всей земле Египетской был хлеб»[3].

Семилетний голод для Благодатного полумесяца — сам по себе нонсенс, но здесь мы можем вспомнить о т.н. «циклах Бонда», климатических колебаниях продолжительностью примерно в 1500 лет, открытых американским климатологом Джерардом Кларком Бондом — причины потеплений и похолоданий полуторатысячелетней периодичности сейчас остаются невыясненными, выдвигаются теории об изменении солнечной активности, температур воды Атлантического океана или атмосферной циркуляции, но очевидно одно: «циклы Бонда» непосредственно связаны с продолжительными засухами или похолоданиями, а следовательно и массовыми изменениями растительного покрова. Возможно, нечто подобное и описывается в книге Бытия.

Так или иначе в конце Бронзового века Балканы становятся источником всеобщей опасности — к югу и востоку направились не только воины с железным оружием, но и бесчисленные искатели лучшей доли, бегущие от неизбежной голодной смерти. Они-то и смели неподготовленных к нашествию южан, одновременно погубив старые «бронзовые» цивилизации и открыв дорогу куда более прогрессивному Железному веку, перед которым, правда, последовал длительный период упадка.

* * *

Вернемся однако к филистимлянам, одному из «народов моря» ушедшему с разрушенного Крита и обосновавшемуся в Древней Палестине. Надо сразу сказать, что незваные гости вторглись в земли издавна населенные семито-хамитскими племенами ханаанеев, иевусеев, амореев; кроме того здесь жили хетты и египтяне.

Словом, дом вовсе не пустовал, но представлял из себя не единое целое, а коммунальную «Воронью слободку» — сонмище крошечных царств и независимых городов старательно враждовавших промеж собой, а когда внешняя угроза на время уходила, с упоением занимавшихся внутренними сварами самого кровавого характера, весьма ярко, реалистично и во всех скандальных подробностях описанных в Ветхом завете.

Если верить Библии, то филистимлян было две разновидности. Первая якобы происходила от Мицраима, сына Хама и пришла в Палестину с Синайского полуострова

«...От Мицраима произошли Лудим, Анамим, Легавим, Нафтухим, Патрусим, Каслухим, откуда вышли Филистимляне, и Кафторим»[4].

В свою очередь глава вторая книги Второзакония сообщает нам, что в Газе объявились «Кафторимы, исшедшие из Кафтора», которые истребили племя аввеев и поселились на их месте. Кафтор, он же Кафт, он же египетский Кефтиу, по мнению большинства ученых — это минойский Крит.

Пророк Иеремия дает нам более расширенную и устрашающую картину вторжения филистимлян:

«...Так говорит Господь: вот, поднимаются воды с севера и сделаются наводняющим потоком, и потопят землю и все, что наполняет ее, город и живущих в нем; тогда возопиют люди, и зарыдают все обитатели страны.

От шумного топота копыт сильных коней его, от стука колесниц его, от звука колес его, отцы не оглянутся на детей своих, потому что руки у них опустятся от того дня, который придет истребить всех Филистимлян, отнять у Тира и Сидона всех остальных помощников, ибо Господь разорит Филистимлян, остаток острова Кафтора»[5].

Иеремия совершенно не зря взывает к Господу Богу, поскольку «истребить» филистимлян с Кафтора без вмешательства сверхъестественных сил ханаанеи и прочие обитатели Древней Палестины не могли при всем желании. Причина проста — только у филистимлян была в распоряжении технология выплавки железа, а следовательно и самое совершенное вооружение, от железных клинков и доспехов, до окованных наиболее передовым материалом колесниц. Бронзовое оружие рядом с этими невероятными новшествами выглядело архаично и убого.

Что характерно, оба племени условных «филистимлян», что (предположительно) хамитско-синайского происхождения, что критянского, прекрасно ужились — можно сделать вывод, что критяне брали в жены дочерей из народа Мицраима, а потому двум разным этносам в Ветхом завете было присвоено одно наименование. Даниты, прибывшие вместе с филистимлянами, на побережье не задержались и отправились в глубь Палестины. Там они вступают в довольно тесные контакты с древними евреями и весьма быстро становятся их самыми верными союзниками, причем до такой степени, что евреи начинают считать визитеров из-за моря абсолютно своими.

Кафторимы-филистимляне времени терять не стали и принялись обустраиваться на новом месте. Для начала они захватили четыре прибрежных города — Ашшод, Газу, Гат и Ашкелон с удобными гаванями. Пятый город, Экрон, они строят самостоятельно, на месте захолустной деревни стоявшей на холме, сейчас называющемся Тель-Микне (юго-запад Ханаана). Образовалась конфедерация — Пентаполь, «Пятиградье», тесный союз пяти полисов, получивший общее название «Филистия», позднее преобразовавшееся в «Палестина».

По большому счету, филистимляне в восприятии местного населения, а уж особенно выходцев из Египта или Хеттской державы, были варвары варварами, пускай и обладающими стратегически важными технологиями — во-первых, железом, а во-вторых, развитым искусством мореходства, навигации и кораблестроения. Недаром они происходили из «народов моря».

Однако, как показывает весь ход истории, варвары очень быстро учатся и ассимилируются — филистимляне моментально переняли местные наречия (что не мудрено, если браки с женщинами-ханаанейками были явлением рядовым), затем без особых затруднений признали местный древнесемитский пантеон (Дагона, Астарту-Иштар и Мелькарта) — для политеиста-многобожника существуют все до единого боги, как «свои», так и «чужие», но поскольку «свои» остались на Крите или балканской прародине, приходилось подстраиваться под обстоятельства. Филистимляне проявили разумную гибкость.

Постепенно шло формирование нового этноса — гремучая смесь из в первую очередь бывших критян и ханаанеев с бесчисленным добавками крови иных племен и народностей обитавших в окрестностях Филистии и Пентаполя.

Кто бы мог подумать в те времена, что люди, исходно населявшие пять далеко не самых крупных и богатых городов Древней Палестины нежданно-негаданно напрямую поспособствуют созданию нового типа империи — морской и торгово-финансовой.

* * *

Вопрос: а как, собственно, связаны филистимляне и финикийцы, обитавшие севернее — на территории нынешнего Ливана с основными центрами в городах Тир, Сидон и Библ? Причем жившие не так чтобы очень далеко — всего-то две с половиной сотни километров вдоль берега от Газы до Сидона? Два дня неторопливого конного хода, а морем при попутном ветре и того меньше?

Сперва разберемся с названиями. «Финикийцы» — этноним придуманный греками, а вовсе не самоназвание этого народа семитской группы, исходно откочевавшего в Ханаан с северо-запада Аравийского полуострова. Финикийцы являлись древнейшим автохтонным населением Ближнего Востока и носителями галогруппы J2, что указывает на их происхождение от мезолитических ближневосточных культур, около 15-18 тысяч лет назад начавших осваивать в этом регионе скотоводство и земледелие. В Ханаане финикийцы осели очень давно, приблизительно в IV тысячелетии до н.э.

Греческое слово Φοίνικες (фойникес) переводится как «Страна пурпура», что имеет под собой самые веские основания — прибрежные племена здесь исстари промышляли добычей ракушек из семейства мурицид, иглянок, гипобранхиальная железа которых выделяет вещество 6,6’-диброминдиго, вошедшее в летописи античности как «тирский пурпур».

Путем довольно сложных манипуляций из ракушек добывался краситель — технология консервации и выварки достаточно подробно описана в «Естественной истории» Плиния Старшего, а масштабы добычи доселе внушают невольное благоговение. Рядом с Сидоном (нынешняя ливанская Сайда) в XIX веке был найден стадвадцатиметровый вал из раковин, содержавший не менее двухсот тысяч кубометров иглянок — это отходы только одного из постоянных производств, а таковых были десятки.

Себестоимость уникального красителя была высока, однако цены на не выцветавшие на солнце и после стирки ткани оказались еще выше; этот товар «Земли пурпура» расходился по всем царствам Древнего мира и мог считаться эквивалентом золота.

Показательно скопидомство персидских царей — в 330 году до н.э. Александр Македонский посетил сокровищницу дворца царя Дария в сдавшемся великому завоевателю городе Сузы, где было обнаружено неимоверное количество отрезов пурпурных тканей (вероятно несколько тонн), причем покупались они на протяжении минимум двух столетий: за это время не вылиняли и не потеряли своего благородного цвета.

Тонкая шерсть, окрашенная в Финикии, накапливалась столь долго и бережно хранилась в закромах персидских царей явно не случайно — при нехватке денег в казне пурпурные ткани можно было продать, а общее количество шерсти в Сузах было оценено минимум в 130 талантов, то есть немногим меньше четырех с половиной тонн золота в эквиваленте. Сумма даже по тем легендарным временам очень немаленькая.

Очевидно, что располагая столь ценным активом как пурпур, Финикия получала немалые дивиденды. Был и второй источник дохода, не менее прибыльный — стекло, причем как и в случае с ракушками-иглянками обитатели морского побережья завели стеклянное производство от бедности: полезные ископаемые в окрестностях отсутствуют, нет возможности производить бронзу, главный товар Древнего мира, а на перепродаже товаров приобретенных у соседей, таких же нищебродов, много не заработаешь. Зато предостаточно песка и мела, как основы для стеклоделия.

Стекло вовсе не было финикийской придумкой, его давным-давно изобрели в Междуречье и Египте, но только в Финикии после долгих экспериментов научились создавать прозрачное стекло, да еще и окрашенное в различные цвета. Успех был бешеный, рынок оказался прочно завоеван, модницы на пространстве от Индии до Испании красовались в восхитительных бусах Тирской и Сидонской работы, а их мужья пили вино из красивых прозрачных сосудов со сложным орнаментом...

Как и было сказано выше, этническая принадлежность финикийцев не вызывает особых споров: это те же самые древнесемитские племена ханаанеев, бывших кочевников, с которыми близко познакомились филистимляне в Газе. Ханаан, страна ханаанеев, как и в греческом варианте, обозначает «Страну пурпура». Но кроме пурпура и стекла в Ханаане имелся еще один ценнейший стратегический ресурс, на который очень быстро обратили внимание домовитые филистимляне, начавшие смешиваться с местным семитским населением.

Ливанский кедр.

* * *

Вряд ли когда-нибудь в мировой истории обычное хвойное дерево сыграло столь значительную роль в судьбе сразу нескольких цивилизаций. Первыми ценность ливанского кедра осознали египтяне еще в додинастический период, следы кедровой древесины встречаются в древнейших захоронениях Египта. Споров нет, долина Нила изобильна и богата, но здесь нет деревьев — лес отсутствует вдоль северного побережья Африки до самого Туниса, на Синае, в каменистой Палестине. И только у подножия Ливанских гор простирались огромные по площади кедровые рощи, увы, почти истребленные человеком за минувшие тысячелетия.

Ценность кедра для Египта, в чью сферу влияния долгое время входили Палестина и Левант, сложно преуменьшить. Древесина для постройки кораблей, храмов и погребальных лодей. Смола, используемая в технологиях бальзамирования и качестве благовоний. За кедром снаряжались экспедиции совершенно эпических масштабов — фараон Снорфу из IV династии Древнего царства в конце 2700-х годов до н.э. отправляет на север флот из сорока кораблей с экипажами общим числом в три-четыре тысячи человек. Цель — доставить кедровые бревна для строительства дворца и смолу для ритуальных целей: некое подобие бухгалтерского отчета об этом предприятии выбито на т.н. Палермском камне, базальтовом обломке с фрагментами летописей Древнего царства.

Египтяне познакомили обитателей Ханаана, вполне спокойно принявших протекторат со стороны фараонов, с кораблестроением и кораблевождением, однако на протяжении очень долгого времени никакого существенного прогресса в этой области знаний и техники не наблюдалось. Корабли фараона Снорфу представляли из себя большущие четырехугольные баржи сделанные из коротких досок (материалом служила в основном Acacia tortilis, акация крученая, в изобилии произраставшая в Нижнем Египте) с плоским дном, предназначенные прежде всего для плаваний по спокойному Нилу. Выход в море для них был рискованным приключением с совершенно неочевидными финалом.

Египтяне в принципе недолюбливали море — они частично переняли у ханаанеев культ повелителя морской стихии Яма (Йамму), в египетской интерпретации представлявшего собой довольно отталкивающего персонажа: алчного, ненасытного и буйного. Соответственно, и взаимодействовать с Ямом следовало с большой осторожностью.

Никаких переходов ночью — перед закатом обязательно встать на стоянку. Плавания только ввиду берега, выход в открытое море считался безумно опасным и практиковался в исключительных случаях. При малейшем намеке на усиление ветра — причаливать и пережидать непогоду. В сезон штормов и без того ограниченное морское сообщение прекращалось.

Корабли из акации, да еще не имеющие ни киля ни шпангоутов, с корпусом оплетенным канатами для лучшей остойчивости и надежности, годились только для неторопливых каботажных плаваний на минимальные расстояния. Поход на Кипр уже считался безумной авантюрой, а путешествие в гости к минойцам на Крит и вовсе предприятием самоубийственным.

Финикийцы-ханаанеи были весьма талантливым народом, быстро перенимавшим у соседей любые новшества, но до определенного времени финикийская торговля была увязана на сухопутные караванные пути и скучный медлительный каботаж между побережьем Ханаана и дельтой Нила или берегами Анатолии.

Переворот совершается после появления филистимлян. У них есть технология изготовления килевых кораблей, у ханаанеев в наличии ценные ремесленные товары и кедровый лес, будто бы нарочно созданный для строительства судов предназначенных к дальним морским переходам.

Имя финикийца, в чью светлую голову пришла без преувеличений гениальная идея о выкупе или срочном заимствовании у филистимлян кораблестроительных «патентов» нам неизвестно, но этот шаг вызвал поистине глобальные последствия, аукающиеся по сей день — от развития морской навигации, до приоритета римско-античного (а вовсе не финикийского) искусства в истории Европы.

Впрочем, резкому возвышению Финикии и созданию «морской империи» способствовали еще несколько глобальных факторов. Каким бы хорошим торговцем и искусным мастером ты не был, наличие сильных и агрессивных конкурентов может загубить весь бизнес. Финикийцам повезло. На фоне Катастрофы Бронзового века и гибели городов Микенской цивилизации греческая морская торговля обрушилась за считанные десятилетия, а ведь прежде она была исключительно обширна и активна.

Египет, бывший покровитель и протектор Финикии, после нападения «народов моря», вступил в период длительного упадка и стагнации — некогда великое государство распалось на две части, северную и южную; в последней верховодили жрецы из Фив, в северной сохранилась власть фараонов с центром в городе Танис. Города Финикии освободились от политической зависимости — египтянам было не до них, свои бы проблемы решить.

Наконец, практически все крупные державы Бронзового века перестали существовать, уступив место городам-государствам или небольшим царствам основанным по национальному признаку (Израиль, арамейские Бит-Адини или Самаль, филистимские полисы итд). Возможных конкурентов и соперников стало больше, однако они были слабы и разобщены, на чем можно сыграть — что финикийцы и сделали, при этом сами не создав централизованного единого государства. Зачем такие сложности?

Государство — это прежде всего очень дорого и сопряжено с массой самых вопиющих неудобств: содержание госаппарата, правители-самодуры, чиновничья волокита, бюрократические издержки — да посмотрите хоть на соседний Египет! Вполне достаточно номинального царя, являющегося фигурой с представительскими функциями, и совета богатых купцов, решающих экономические вопросы!

В итоге финикийцам вполне хватало частной коммерции, для развития которой открылись захватывающие дух перспективы.

Ведущие конкуренты исчезли, появилась возможность монополизировать торговлю и подмять под себя все рынки сбыта в окрестностях — то есть в Средиземноморском бассейне.

Глава II Гешефт как тип цивилизации

Финикийцы не только знали толк в торговле, но и прекрасно умели работать руками. Если добычу пурпура можно смело отнести к «сырьевой экономике» и использованию природных ресурсов, то стеклоделие это уже ремесло, требующее отточенного мастерства. Впрочем, производством бус и посуды в городах Финикии не ограничивались, они становятся настоящей «фабрикой Древнего мира» производящей прежде всего предметы роскоши.

Город Библ (он же Гебал или Губл) в период египетского влияния производил папирус, которым снабжались не только фараоны, но и потребители в Греции — отсюда, кстати и название, папирус-библиос. «Библия» — это всего лишь собранные воедино листы папируса, а «библиотека» — хранилище таковых.

В Библе археологами найдены сотни ювелирных украшений, драгоценное оружие потрясающие качеством ковки и гравирования, керамика, статуэтки богов. Технологию очевидно завезли из Междуречья, но предприимчивые финикийцы сумели ее развить и поставить на поток, при этом сохраняя уважение к египетской стилистике в прикладном искусстве — долгие годы общения с египтянами даром не прошли.

Сидон (городу с XII веке до н.э. сильно досталось от филистимлян, но его быстро восстановили) становится основным центром производства стекла. Тир, впоследствии преемник Сидона, начинает массовое строительство килевых кораблей — буквально в индустриальных масштабах, сотнями.

Описание такого корабля дает в своей книге историк и специалист по древнему мореходству А. Снисаренко:

«Для палуб и, по-видимому, для корпуса тиряне использовали кипарис из Сенира, или Сеннаара, то есть Шумера. Мачты изготавливались из ливанского кедра, весла — из "дубов васанских", произраставших в Батанее, или Басане, — районе Палестины. Скамьи для гребцов (ими были жители Сидона и Арвада) выстругивали из кипрского бука и отделывали слоновой костью. Для парусов доставлялись узорчатые полотна из Египта, они же служили флагом в дополнение к вывешивающимся по бортам щитам и шлемам. Строили эти корабли мастера из Библа, снискавшие всеобщее признание.

<...>

При раскопках ассирийского города Дур-Шаррукин, в 50 км севернее Мосула, был обнаружен дворец Саргона II (721-705 гг. до н. э.), украшенный рельефами, прославляющими походы царя (теперь их можно увидеть в Лувре). На одном из них привлекает внимание изображение корабля, груженного лесом. Его крутой форштевень, увенчанный конской головой, и выполненный в виде загибающегося кзади рыбьего хвоста ахтерштевень напомнили встречающийся в источниках термин "морской конь". Так называли финикийцы свои торговые "круглые" суда. Это килевое шпангоутное судно длиной 30 метров и шириной 10 метров имело осадку 2 метра. Судно лишено мачты (вся палуба отведена для груза) и могло иметь как один, так и два ряда весел»[6].

Прежде являвшаяся монополией греков и «народов моря» технология постройки кораблей с килем и шпангоутами была наконец-то освоена, а строительного материала имелось в избытке — кедровые рощи.

Перед финикийскими городами и ранее стояла проблема расширения основной отрасли, приносившей стабильный и, главное, колоссальный доход — добыча пурпура. Собственные ресурсы небезграничны, а двигаться дальше на юг по побережью нельзя: появилось Израильское царство, которое сходилось в кровопролитных войнах с филистимлянами.

Справедливости ради надо заметить, что впоследствии подданные еврейского царя Давида и его потомков старались сохранять с финикийцами хорошие отношения — арендовали у них корабли с экипажами и вели активную торговлю, поскольку сами мореплаванием не занимались.

Кроме того, любое успешное предприятие требует развития и расширения производства — так почему бы не начать добычу ракушек-игольниц на островах Эгейского моря?

Сразу возник вопрос логистики: хорошо, предположим в ловле раковин можно задействовать прибрежное население островов. А дальше? Везти игольницы в Финикию на обработку? Исключено — это слишком дорого и затратно по времени, корабли следовало бы занять другим, более полезным делом. Какой отсюда вывод? Верно, производство следует организовать на месте, а значит отправить туда обученных специалистов и надлежащую технику. Всё это хозяйство надо охранять от любителей поживиться чужим добром — мы помним о запредельной стоимости пурпура, краситель ценился на вес золота, а значит обязаны были появиться тёмные личности, готовые прибрать к рукам готовый продукт.

Таким образом на побережье Анатолии, на островах Тира и Саламин, в Арголидском заливе, даже на Крите появляются укрепленные поселки ловцов раковин с нанятой финикийцами охраной. Где постоянное поселение — там стены и развитие городской инфраструктуры. Где город, там и новые возможности для торговли.

Разумеется, создание «морской империи» заняло не год и не два, и даже не одно столетие. Для начала следовало провести подробнейшее исследование берегов Средиземного моря, выяснить, где находятся полезные ископаемые, у каких народов можно покупать редкие и пользующиеся спросом товары, какие племена агрессивны, а какие относятся к чужеземцам дружелюбно.

Бывшие покровители-египтяне весьма ревностно относились к своей внутренней торговле и основать в Египте независимые от местных властей колонии по подобию вольных поселений на Эгейских островах финикийцам было невозможно — извольте платить налоги и пошлины в египетскую казну, соблюдать местное законодательство и не учинять бесчинств.

Бесчинства же имели место — довольно быстро финикийцы начали терять репутацию респектабельных торговцев, и вовсе не потому, что мухлевали с золотом и товарами. Начав длительные и дальние вылазки на запад, особенно в те края, где государственная организация или отсутствовала исходно, или коллапсировала после Катастрофы Бронзового века, они открыли для себя новую статью дохода — похищение людей и работорговлю.

Эпоха массового применения невольничьего труда (подобно римским латифундиям или рудникам) с продажей рабов десятками тысяч наступит много столетий спустя, живой товар был не так чтобы совсем штучным, но нечасто встречающимся, а потому весьма ценным.

Геродот в своей «Истории» подробно расписывает злодейское похищение Ио, дочь Аргосского царя — «...когда почти все товары уже были распроданы, на берег моря среди многих других женщин пришла и царская дочь. Ее имя было Ио, дочь Инаха; так же называют ее и эллины. Женщины стояли на корме корабля и покупали наиболее приглянувшиеся им товары. Тогда финикияне по данному знаку набросились на женщин. Большая часть женщин, впрочем, спаслась бегством, Ио же с несколькими другими они успели захватить. Финикияне втащили женщин на корабль и затем спешно отплыли в Египет».

Опять же, у нас нет оснований Геродоту не верить, поскольку это похищение (финикийцы исходно могли не знать, что в качестве добычи им досталась царская дочь) спровоцировало длительный конфликт между эллинами и морскими торговцами, закончившийся тем, что греки в отместку украли дочь царя Тира Европу — впоследствии эта история трансформировалась в миф о похищении Европы Зевсом, обернувшимся быком.

Древние авторы достаточно часто обращаются к тематике «финикийских похищений», из чего можно сделать вывод, что порочная практика в те времена стала общераспространенной — по Гомеру едва избежал продажи в рабство сам Одиссей, а раб Одиссея Эвмей в свою очередь был сыном царя острова Сирос Ктесия, и тоже оказался в детстве похищенным злокозненными финикиянами.

Работорговля подразумевает и пиратство, каковым финикийцы занимались с немалым размахом. Однако здесь есть тонкий нюанс — пиратство тогда не считалось чем-то зазорным или преступным, отношение к этому романтическому ремеслу до эпохи Рима оставалось философским: дело-то в сущности житейское, законная добыча на морях совершенно аналогична трофеям взятым в бою на суше.

В морском разбое замечены практически все знаменитые герои античной мифологии — герои, заметим, положительные, вызывающие у читателя симпатию: Геракл, Язон, Одиссей, Алфемен.

Ненадолго перенесемся в далекое будущее, а именно в Византию времен Юстиниана где был составлен юридический кодекс именуемый «Corpus iuris civilis» (530-533 гг. н.э.), общий свод законов и извлечений из трудов античных юристов. В части XLVII «Дигестов» мы видим отрывок, приписываемый древнегреческому законодателю Солону, жившему за тысячу лет до правления Юстиниана — возможно, что исходный вариант Солона позднее дополнялся, это видно по некоторым анахронизмам, например «демам», которых при Солоне еще не было. В любом случае запись была создана не позднее конца IV века до н.э.

Касается отрывок внутренних соглашений между различными корпорациями и объединениями наподобие дема (территориальный округ), фратрии (граждане, связанные между собой родством) или сисситий (сотрапезников):

«... ean de dēmos ē phratores ē hierōn orgiōn ē nautai ē syssitioi ē homotaphoi ē thiasōtai ē epi leian oichomenoi ē eis emporian hoti an tutōn diathōntai pros allēlus kyrion einai cau mē apagoreuēi dēmosia grammata»[7].

Перевод таков: «...Если дем, или член фратрии, или совместно совершающие священные обряды, или моряки, или члены сисситии, или совместно хоронящие (в складчину), или совместно исполняющие культ, или отправляющиеся за добычей или ради торговли заключат между собой о чем-то соглашение, то быть посему, если законы общественные сего не запрещают».

Нас интересуют слова выделенные жирным. «Моряки, или отправляющиеся за добычей или ради торговли» — все они напрямую относятся к мореплаванию. Данный закон совершенно не разделяет моряков, пиратов и торговцев-купцов. Вероятно потому, что все три ремесла были очень близки, а один и тот же человек мог выступать в любой из трех ролей, все зависит от обстоятельств.

Больше того, «отправляющиеся за добычей», сиречь пираты, без малейших колебаний вносятся в законодательный акт — это совершенно нормально и не вызывает у современников ни малейших иллюзий, споров или возражений. Ремесло не хуже других.

Приведем еще одну показательную цитату:

«Афинские законы утверждали Общество пиратов и регламентировали его деятельность — помощь во время войны, охрана торговли и побережья и т.д. Периодически возникали целые государства, занимавшиеся пиратством. Поликрат Самосский, тиран острова Самос (537 — 522 г до н. э.) вел в широких размерах морской разбой и грабил острова и побережья. Он организовал первый известный в истории морской рэкет: греки и финикийцы платили ему, чтобы обезопасить свои суда и грузы от нападений и грабежа, а моряков от смерти. Доход от пиратства был так велик, что Поликрат построил на острове Самос дворец, считавшийся одним из чудес света той эпохи. Несмотря на то, что в его эпоху морской разбой был частью политики и торговли, Поликрат отличался такой алчностью и занимался пиратством в столь крупных масштабах, что вошел в историю как самый прославленный пират античности. В 522 году до н. э. персидский царь Оройтес обманом заманил Поликрата в Магнесию под предлогом заключения договора о ненападении, где захватил и распял его. Однако после смерти диктатора Самоса пиратство в Эгейском море только усилилось и, с переменным успехом, существовало на протяжении всех древних веков»[8].

Всё вышеизложенное в полной мере относилось и к финикийцам.

А если речь идет о ремесле, профессиональном занятии, то значит должны существовать центры поддержки и обеспечения со складами для хранения нажитого непосильным трудом, стационарными и защищенными базами для создания и ремонта средств производства — кораблей и оружия, да и просто тихие гавани, где можно передохнуть от тяжких будней скромного средиземноморского пирата.

Вновь встает вопрос колоний — вспомним давно основанные фактории по добыче пурпурных ракушек. У финикийцев существовало одно принципиальное отличие от иных колонизаторов, греков, а впоследствии римлян. Они не стремились расширять зону своего влияния вглубь материка и захватывать обширные территории.

Во-первых, такие предприятия связаны с большими расходами: вторжение подразумевает армию, которую надо кормить-поить и снабжать всем необходимым. Ой вей, разорение!

Во-вторых людских ресурсов для завоевательных авантюр на суше в полисах Финикии попросту не хватало: много ли населения в нескольких городах метрополии? Доверять же наемникам можно лишь на очень короткий срок, «солдаты удачи» не станут годами сидеть в захолустном гарнизоне на захваченной земле! И, наконец, вполне хватает укрепленного поселения с удобной бухтой на побережье: остальное сделает экономика — то есть золото и ценный товар.

Никакой сухопутный правитель в здравом уме и трезвой памяти не станет конфликтовать с людьми, приносящими его стране исправный доход и торгующими престижными редкостями — от пурпурных тканей до слоновой кости, рабов и удивительных по своей красоте украшений! Особенно в условиях всеобщего упадка ремесла и культуры, случившихся после «Бронзового коллапса» — как мы помним, из супердержав той эпохи уцелел только Египет, однако он замкнулся сам на себя, забыв о внешней экспансии или попытках восстановить политическое влияние в окрестных землях.

Средиземное море начала опутывать густая сеть торговых трасс, какой позавидовали бы ушедшие в небытие микенцы, некогда настоящие цари моря. Финикийская стратегия оказалась невероятно проста, а потому эффективна — максимум прибыли при минимальных затратах и полном отсутствии конкурентов. Создавалась транснациональная корпорация невиданных прежде масштабов, оставившая далеко позади «глобализацию Бронзового века» с ее основными ресурсами: оловом и медью для выплавки бронзы и увязанными на эти ресурсы торговыми путями.

Приоритеты сменились. Экономика из сырьевой — мы вам металлы, вы нам пшеницу, — становится ремесленной. Сырье тоже никуда не исчезло (как и в наши дни), но «фабрика Древнего мира» ориентируется прежде всего на индивидуального потребителя, а не на оптовые запросы крупных государств.

Торговля подобного типа не требует сравнимого уровня социально-экономического развития партнеров — бусы и побрякушки можно продавать (или обменивать на что-нибудь ценное) любым дикарям, только слезшим с пальмы. В любом случае останешься при выгоде.

* * *

Непременно следует упомянуть еще об одном воистину эпохальном изобретении финикийцев, которым мы пользуемся в данный конкретный момент, читая слова, сложенные из знаков, передающих звуки — алфавите.

Можно долго спорить, по какой причине в Финикии появилась система фонетического письма, но есть обоснованное предположение, что без экономической подоплеки тут явно не обошлось.

Торговля в глубокой древности была меновой, по принципу «возьми три рыбины, а мне дай десять фиников». Затем начали использоваться золотые, серебряные или медные слитки в качестве эквивалента стоимости товара. В VII веке до нашей эры в Лидийском царстве, находившемся в западной части полуострова Малая Азия, было совершено полезнейшее открытие: там начали чеканить первые монеты из сплава золота и серебра, а при легендарном царе Крёзе, слывшем невероятным богачом, был установлен процент содержания драгоценных металлов в монете, 98 процентов.

Финикийцы с восторгом поддержали столь разумное начинание и начали массово чеканить монеты в своих городах — сикли (шекели) с изображением божеств Мелькарта и Дагона в Тире и Сидоне соответственно.

Торговля и денежный оборот подразумевают бухгалтерский учет и появление банков. Первыми банкирами были вавилоняне, если под банковским делом понимать вульгарное ростовщичество — ссуды под процент. Схема со временем усложнялась, появился безналичный расчет, кредиты для коммерческих сделок, вклады с дивидендами.

Когда царь Вавилона Навуходоносор II завоевал Финикию, у ханаанеев появилась возможность вплотную ознакомиться с вавилонскими наработками в этой области, а поскольку финикийцы мгновенно реализовывали, развивали и оттачивали до блеска любые выдумки соседей в экономической сфере, банкирский бизнес становится для Тира и Сидона едва ли не основным занятием.

Обмен и курс валют, депозиты, чеки, ипотека — всем этим понятиям мы обязаны Финикии.

Больше того, если вавилонские банкиры обслуживали исключительно соотечественников и не доверяли иностранцам, то пронырливые финикийцы сообразили, что пора выходить на международный уровень и организовали банковскую сеть по всему Средиземноморью — ученый муж из Афин, желающий посетить, допустим, Фивы в Египте, мог положить на счет в афинском филиале одного из банков Сидона определенную сумму и не бояться, что его ограбят по дороге — чек спрятать куда легче, чем кошелек с золотом, а если и он потерян, то можно восстановить. По прибытию в Фивы чек обналичивался (если угодно — в местной валюте по курсу), за сервис брался определенный процент: заметим, не самый грабительский, иначе такие услуги не стали бы пользоваться бешеной популярностью.

Бухгалтерские записи, закладные письма, векселя и прочая документация фиксировалась самым удобным и, без преувеличений, прорывным способом — с помощью алфавита, сформировавшегося в Финикии около 1300 года до н.э. и с тех пор непрерывно развивавшегося.

Шумерская клинопись и египетские иероглифы были громоздки, жутко неудобны и доступны лишь отдельным кастам — жрецам, чиновникам, торговцам. Финикийская «революция письменности» позволила приобщить к чтению и письму любого, были бы руки, чтобы писать, и глаза, чтобы читать.

Для того, чтобы понять, от каких неимоверных трудностей нас избавили финикийцы, давайте вообразим, что прямо сейчас, в первой половине XXI века, алфавит не изобретен, а клинопись, предположим, выдумали только в Монгольской Народной Республике. Для начала нам было бы неплохо изучить монгольский язык, и уже потом приступать к постижению клиновидного письма, которое, заметим, узко специализировано под единый носитель — таблички сырой глины, знаки так же наносятся единственным инструментом.

Затем наступает понимание того факта, что клинообразных знаков не меньше пятисот, причем каждый из них имеет несколько значений в зависимости от контекста и вообще может читаться как слог или как целое слово.

Например, треугольник основанием вверх и вершиной вниз читается как «корабль» и, если пририсовать снизу горизонтальную палочку, выйдет «корабль в порту». При этом треугольник основанием влево и вершиной вправо однозначно трактуется как «корабль возвращающийся в гавань», а вершиной влево — «выходящий из гавани». Но как тогда изобразить «парусный корабль из-за безветрия идущий в гавань на дизельной тяге»? Да очень просто! Знак треугольника вершиной вправо, знак отсутствия ветра, затем спущенного паруса, и дизельного двигателя — причем именно работающего без перебоев, а не простаивающего и не находящегося в ремонте! Для последних двух позиций есть собственные клинописные обозначения, это исключая «дизельную турбину» (различаем с просто дизелем!), «двигатель на полном ходу», «на малом ходу» и так далее почти до бесконечности.

Теперь представим, что в насквозь сухопутной Монголии, где отроду «кораблей» не видели, это понятие изображается семилучевой звездочкой из клиньев, при этом состояние корабля (в море, в гавани, в аварийном состоянии, на мели и т.д.) фиксируется кривизной каждого лучика относительно плоскости и других лучиков.

Всю эту красоту неописуемую необходимо зафиксировать на вышеописанной табличке заостренной тростниковой палочкой. Всё понятно? Работайте!

Финикийский алфавит не зависел от типа носителя, буквы можно было изображать хоть на папирусе, хоть на мраморе или на стене портового нужника, тогда как клинопись, исходно разработана строго для глиняных табличек. Алфавит, в отличие от древнеегипетских иероглифов, не привязан к одному-единственному языку, а потому финикийскую систему с легкостью приняли на вооружение ближайшие соседи — арамеи и евреи, причем сохранив первоначальную основу: буквы пишутся справа налево, используются только согласные.

До греческих невоспитанных варваров, сменивших утонченных минойцев и микенцев, новые веяния в сфере образования добрались несколько столетий спустя, в VIII-VII веках до н.э., причем возник забавный казус: видимо, дорийские греки, решившие воспользоваться финикийским ноу-хау, что-то неверно поняли, не обратив внимания на то, что писать надо в другую сторону. Буквы начали складываться привычным нам способом — слева направо.

Может быть, греки по неграмотности смотрели на доставшиеся им рукописи с противоположной стороны, на просвет? Или проявили ненужную инициативу? Адаптация финикийского алфавита к греческому языку привела к появлению гласных букв — жители Эллады здраво рассудили, что надо быть проще и не ломать головы над неудобочитаемым «Нвхднср» (а если брать финикийские правила, так и вообще «рсндхвН»), тогда как имя вавилонского царя «Навуходоносор» становится понятно и доступно каждому малолетнему недоучке, если просто добавить новые значки «а», «у» и «о».

То же самое впоследствии сделали и этруски в Италии, причем они долго не могли решить, как писать правильно — справа налево или наоборот, отчего использовали оба типа письма. Встречается и компромиссный вариант, т.н. «бустрофедон», «поворот быка», то есть чередование направления письма в зависимости от четности строки; верхняя справа налево, следующая слева направо и так далее. Римляне, впоследствии или перенявшие западногреческий вариант алфавита напрямую, или использовавшие посредничество этрусков, сразу начали писать «неправильно» с точки зрения финикиян, то есть слева направо.

Кончилось дело тем, что финикийский алфавит со временем преобразовался в латиницу и кириллицу, от него же пошли армянская и грузинская письменность, индийский деванагари, и еще несколько ветвей, включающих даже старомонгольское письмо использовавшееся при Чингиз-Хане — монголам оно досталось через уйгуров, тем от арамеев, а последние заимствовали алфавит напрямую у финикийцев.

Так что когда мы пишем например букву «Л», стоит вспомнить, что это финикийский знак «лемда», обозначающий палку погончика быка...

Ничего не скажешь — несомненно это было наиболее полезное изобретение за всю историю человечества, сформировавшее цивилизацию такой, какой мы ее знаем. Было бы очень неловко набирать эти строки клинописью, египетскими иероглифами или критскими идеограммами.

Алфавит — самое длительное и успешное вложение Финикии, работающее без малейшего сбоя уже три тысячи лет. И будьте уверены, останься финикийцы живы-здоровы в наши дни, они непременно зарегистрировали бы товарный знак и копирайт на все алфавиты и имели бы с их использования свой процент!

* * *

Вот на таком впечатляющем фундаменте и была создана самая нестандартная империя Древнего мира. Обычно, когда мы говорим «империя», то подразумеваем нечто наподобие Рима или колоссального, но весьма недолговечного государства Александра Македонского; наконец, Ассирию как первопроходца в этой области.

Если Аккад и старый Вавилон были «прототипами» империй, то ассирийцы первыми создали этот тип государства почти в классическом виде. С регулярной армией имевшей единообразное вооружение, господством титульной нации, единым законодательством и централизованным управлением провинциями, включением в состав соседних царств (к примеру, Египет в 671 г. до н.э.). Не обошлось без фатальных ошибок, о которых мы поговорим ниже, но ассирийцы имеют полное авторское право на это революционное новшество в государственном строительстве.

Финикия пошла принципиально другим путем, поставив приоритетной целью не политическое влияние, а коммерческую выгоду. В конце концов, всё на этом свете можно купить и от всего откупиться — как полагали финикийцы, — но эта доктрина переставала работать, когда речь шла о столкновениях с «большими парнями», для которых на первом месте стояло столь нерациональное и убыточное мирское честолюбие, которому не место в деловой практике.

Бизнес и желание прославиться в качестве великого завоевателя — две вещи несовместные.

Как уже упоминалось, древняя Палестина с дописьменных времен являлась местом для плац-парадов всех возможных армий: другого удобного сухопутного пути из Египта на север и наоборот попросту не было. А поскольку Египет являлся ключевой державой региона, его столкновения в разные эпохи то с хурритами, то с вавилонянами, хеттами или ассирийцами были неизбежны.

Финикийские города предпочитали иметь хорошие отношения с фараонами, после долгих трений и стычек нашли общий язык с филистимлянами, евреями и арамеями, сотрудничали с очередными завоевателями — ассирийцами, даже не смотря на совершенно варварский разгром Сидона царем Ассархаддоном в 677 г. до н.э. Проще было договориться с новыми хозяевами Ханаана, чем вести долгие, бессмысленные, а прежде всего чрезвычайно убыточные войны за абстрактную «независимость».

Финикийцы в целом являлись невероятно приспособляемым народом, способным стоически выдержать любые военно-политические изменения и подстроиться под текущую ситуацию.

Однако, никакой сухопутный завоеватель не доберется до отдаленных колоний за морем. Руки коротки.

Первой крупной факторией на северном побережье Африки традиционно считается Утика («Старый город», в отличие от будущего Карфагена, «Нового города»), изначально не представлявшая из себя ничего выдающегося. Прибрежный поселок на северо-восточном оконечье десятикилометровой гряды холмов, рядом с закрытой от штормов бухтой — перевалочная база на пути к столпам Мелькарта (Гибралтару) и Испании-Иберии с ее богатыми залежами металлов, представлявших большой интерес для финикийской торговли.

Археологические данные о раннем периоде Утики весьма скупы, причем очертания города финикийско-карфагенской эпохи не совпадают с позднейшей римской застройкой — надо думать, что римляне в священной ярости так же стерли Утику с лица земли, как и Карфаген, отстроив свой город по другому плану.

Даты основания Утики у древних авторов разнятся. Гай Веллей Патеркул, претор при императоре Тиберии и составитель «Historiae Romanae» («Римская история») уверяет нас, что выходцы из Тира основали порт Гадир, (Гадес, ныне Кадис, Испания) за восемь десятилетий до разрушения Трои, происшедшего по мнению Патеркула в 1190 году до н. э., а Утика появилась вскоре после этого события — насколько «вскоре» не уточняется. Выходит, ориентировочно 1100 год до Рождества плюс-минус десять лет.

С Патеркулом согласуется известие от Плиния Старшего:

«...Достоин упоминания и храм Аполлона в Утике, где балки из нумидийского кедра держатся с тех пор, как они были положены при основании города — на протяжении 1178 лет»[9].

По Плинию, Утика основана за 1178 лет до того года, когда он писал эти строки (77 год по Рождеству), а следовательно в 1101 г. до н. э. По сообщению Псевдо-Аристотеля («О чудесных рассказах», 134), Утика основана за 287 лет до появления Карфагена (который по античной традиции основан в 814 г. до н. э.), что опять дает нам 1101 год.

Есть небольшая загвоздка: храма Аполлона о котором повествует Плиний археологами в Утике не найдено (пока?), да и финикийцы Аполлону не поклонялись. Вероятно, дело в римском деоцентризме — римляне всех «чужих» богов называли привычными для себя именами, и под Аполлоном может подразумеваться древнесемитский Решеф (Рашап, Репшу) чей культ переняли от соседей и египтяне.

Решеф, как и многие боги финикиян, был не слишком привлекательной персоной — насылал огонь, молнии и повальные болезни, покровительствовал оружейникам. Более того, о финикийских культах в Утике вообще не сохранилось никаких сведений («храм Аполлона» от Плиния — единственное упоминание), но тирийцами обычно сперва основывался храм Мелькарта — как покровителя мореплавания и новых городов.

Так или иначе имеющиеся на сегодняшний день археологические данные показывают, что самые древние артефакты Утики относятся к VIII—VII векам до н.э. История же колонизации этой прямой предшественницы Карфагена, предположительно, связана с внезапно возникшей проблемой избыточного населения, для Палестины и Леванта, как мы помним, совершенно нехарактерной.

Римский историк Марк Юниан Юстин в труде «Эпитома сочинения Помпея Трога “История Филиппа”» мельком замечает: «Ещё до избиения господ, когда жители Тира были богаты и многочисленны, они отправили свою молодежь в Африку и основали Утику» — под «избиением господ» подразумевается масштабное восстание рабов.

То же мы находим в книге «Югуртинская война» у Гая Саллюстия Криспа, писавшего двумя столетиями ранее — «Впоследствии финикияне, одни — чтобы уменьшить численность населения на родине, другие — стремясь к господству, побудив простой народ и других людей, жадных до переворотов, основали на морском побережье Гиппон, Гадрумет, Лепту и другие города».

Что же случилось? Откуда взялись «лишние люди», которых пришлось переселять в колонии?

Регион Передней Азии вновь пришел в движение. В Сирии появились арамеи, начавшие вытеснять ханаанеев на запад, к побережью. В Палестину пришли евреи, и первый этап завоевания ими Земли Обетованной сопровождался беспрерывными конфликтами, войнами и неслыханными жестокостями — сперва они атаковали кочевавшее между Египтом и Синаем племя амаликтян, затем разрушили Иерихон, полностью истребив население (книга Иисуса Навина, 6), победили коалицию пяти царей, иерусалимского, хевронского, иерамуфского, лахисского и еглонского.

Вслед за этим евреи устраивают геноцид подобный иерихонскому в городах Макед, Ливна, Лахис, Еглон и Хеврон — очевидно, что новоприбывшие освобождали для себя место от ханаанеев, а всех, кто не успевал удрать от нашествия на север предавали мечу без малейшей рефлексии и слюнявого гуманизма.

Далее у Иисуса Навина (11:8) упоминается, что врагов Израиля «...преследовали до Сидона великого и до Мисрефоф-Маима, и до долины Мицфы к востоку, и перебили их, так что никого из них не осталось, кто уцелел бы».

А раз преследовали до Сидона, значит в этой войне на истребление участвовали и финикийцы, которые в итоге столкнулись с двумя волнами беженцев, из Сирии и Палестины — микроскопических царств Ханаана, подвергшихся разрушению. Какие никакие, а родственники, придется принять. В итоге возникает демографический кризис — ораву беглецов надо кормить и занять работой, а территория на побережье мала и неизобильна.

(У отдельных исследователей существует мнение, что последствиями этого исхода и тяжелой ситуации с вынужденным перенаселением становится практика человеческих жертвоприношений, в основном детей — как избавление от лишних ртов. О такого рода жертвах в последующие времена слаженным хором твердят практически все античные авторы, писавшие о финикийцах).

Приходилось учитывать и новую, куда более страшную опасность, стократ превосходившую угрозу исходящую от не слишком многочисленных евреев: возвышение Ассирии, воспользовавшейся итогами Катастрофы Бронзового века. Хеттское царство сгинуло, Египет отступил и погряз во внутренних неурядицах, Вавилон уныло и нерезультативно воевал с кочевниками-халдеями, все более ослабляясь.

Пришедший к власти примерно в 1115 году до н.э. ассирийский царь Тиглатпаласар I, человек энергичный, предприимчивый и одаренный, осознает, что в сложившейся обстановке можно переходить к решительному наступлению на слабых соседей и в 1111-1110 годах (как раз перед основанием Утики!) объявляется со своим войском в Финикии, захватывая города Библ, Сидон и Арвад. Тир, предположительно, успел откупиться или попросту открыл ворота перед завоевателем.

Тиглатпаласар проводит курортный сезон на побережье — он был первым ассирийским царем, достигшим Средиземного моря! — и развлекается морской охотой. Из летописей, описывающих его царствование и ныне хранящихся в Британском музее, мы узнаем, что царь плавал на финикийском корабле и даже убил невиданного зверя nahiru или же «морского коня» — это был дельфин или нарвал.

В Египте пристально наблюдали за походом Тиглатпаласара, оказавшегося в опасной близости от границ, и тогдашний фараон присылает задержавшемуся в Финикии ассирийцу ценные подарки — включая живых крокодилов; выходит, египтяне признали политический и военный потенциал набирающей силу Ассирии. В противном случае равный богам фараон попросту игнорировал бы низкородного пришельца из отдаленных земель.

Для финикийских городов ассирийское нашествие было очень тревожным сигналом. Конечно, особых зверств Тиглатпаласар не учинял — истреблять потенциальных подданных, да еще и столь богатых, способных и в будущем зарабатывать деньги для казны, выглядело бы преступной бесхозяйственностью. Эпоха, когда ассирийцы безжалостно вырезали всех, кто оказывал хоть малейшее сопротивление, пока не наступила.

Царь ограничился выкупом, включая кедровые деревья для строительства храма в Ашшуре, и взятием заложников. После чего отбыл на север, воевать дальше.

* * *

Хотелось бы заметить на полях, что самым первым не египетским «охотником на кедры» был и вовсе полулегендарный царь Акаада и Шумера Нарам-Суэн, правивший в 2230-е годы до н.э., когда Ассирии еще и в эскизном проекте не существовало. Нарам-Суэн с войском добрался тогда из Междуречья до Сирии, захватил и разрушил город Эблу, находившийся в окрестностях современного Алеппо, а затем «направился в сторону кедровых лесов <…> и он сам нарубил кедра в земле Аманус».

Аманус — это нынешние горы Нур в южной Турции, прилегающие к сирийской границе и заливу Искендерун. От «земли Аманус» до местоположения Тира с Сидоном немногим меньше трехсот километров — правда, на месте этих двух городов в шумерско-аккадскую эпоху на побережье можно было наблюдать лишь небольшие поселки рыбаков и ловцов раковин, а единственным достойным внимания городом будущей Финикии являлся Библ, находившийся под политическим влиянием египетских фараонов.

Таким образом, царь Нарам-Суэн пришел на берега Средиземного моря за драгоценным кедром считай за тысячу сто лет до ассирийца Тиглатпаласара — для финикийцев это уже были незапамятные, практически сказочные времена!

Если перенестись на одиннадцать веков назад от года 2018-го, мы как раз окажемся в эпохе Вещего Олега, князя Игоря Рюриковича и княгини Ольги — есть с чем сравнить. А чтобы взглянуть на забытого Нарам-Суэна придется преодолеть без малого 4250 лет...

* * *

После ухода войска Тиглатпаласара обратно в метрополию финикиянам было о чем задуматься. Появление ассирийцев, — отлично вооруженных и организованных, хотя их армия пока что комплектовалась по принципу ополчения и не была профессиональной! — это тебе не стычки с кочевыми варварами-арамеями или со свирепыми, но бесштанными евреями, которые еле-еле начали организовывать собственное государство во главе с царем Саулом около 1019 года до н.э. и сейчас вовсю рубились с филистимлянами.

Тут дело гораздо серьезнее! Ассирийцы обязательно вернутся (что потом, разумеется, и произошло), а значит вольнице городов Финикии конец.

Конечно, страх перед ассирийцами, как причина массовой колонизации, может выглядеть некоторым преувеличением, — не они здесь первые завоеватели, не они последние, — но и отрицать этот фактор было бы неосмотрительно. В совокупности картина выглядела не слишком оптимистично, а значит следовало принять меры. Кроме того, надо бы наконец избавиться от сирийско-палестинских беженцев — слишком много голодных ртов!

Куда прикажете расселяться? Египет? Исключено. Север? См. Ассирия с гиперактивным Тиглатпаласаром, ухитрившимся всего за половину десятилетия подчинить сорок с лишним окрестных царств. Греция? Там своих варваров хватает.

А вот Африка подходит как нельзя лучше, тем более что в период «предколонизации», когда разрозненные фактории на побережье являлись «базами подскока» на пути к испанским рудникам и местом отдыха для финикийких пиратов, выяснилось, что угодья в районе Утики теоретически способны прокормить не сотню-другую поселенцев, а многие тысячи.

Причина — плодородная долина реки Баграда (ныне Меджерда), впадающей в море неподалеку от Утики и позволяющей вести сельское хозяйство на манер египетского или месопотамского, пускай и в более скромных масштабах.

Поехали? Поехали!

* * *

Мы не станем подробно углубляться в историю других финикийских поселений на Средиземном море, а их были сотни — Фракия и Испания, Эгейский архипелаг и Пелопонесс, Анатолия, Сицилия и Сардиния с Корсикой, побережье Галлии et cetera. В отличие от греков, чьи колонии обычно получали независимость от метрополии и создавали свои царства, финикийцы не теряли связи с отдаленной родиной — Тиром, как экономическим центром.

Основной, конечно, была финансово-экономическая зависимость, выплата десятины, беспрестанный обмен товарами: сохранялась единая хозяйственная система, назначался наместник. Финикийцы предпочитали строить на новых землях храмы своих богов и говорили на своем языке, стараясь не терять национально-религиозную идентичность.

В нашу задачу входило дать общее представление о том, что же за народ стал предками карфагенян — народ, безусловно, исключительный хотя бы потому, что именно финикийцам мы обязаны появлению классической Древней Греции, начавшей постепенно возрождаться после Бронзового коллапса и «Греческих Тёмных веков».

Обитатели Тира и Сидона принесли дорийским и ахейским варварам алфавит, а с ним и появление литературы, привили вкус к роскоши и утонченности. Без их участия не появился бы культурный фундамент Европейской цивилизации — Греция, оказав затем мощное влияние на Рим, доставивший эллинские достижения до Британии и Германии, слишком много заимствовала у Финикии.

Однако, репутация финикийцев среди современников оставляла желать лучшего. Вероломные, подлые, хитрые, лживые — вот слова которыми традиционно описывают создателей «морской империи» античные авторы. Безусловно, доля правды в этом есть, но, как кажется, заслуги финикиян перевешивают их недостатки — от пиратства до жестокой и мрачноватой религии.

Отдельно заметим, что не сохранилось ни финикийской литературы, ни подробных летописей, и все что мы знаем об этом народе из древних текстов, исходит или от их врагов и недоброжелателей, или является позднейшими измышлениями.

Существует маргинальная теория, гласящая, будто основанием к абстрактному «антисемитизму» послужила всеобщая нелюбовь средиземноморских народов к финикийцам-семитам в целом и римлян к карфагенянам в частности.

Подробно разбирать эту несусветную глупость мы не станем хотя бы потому, что этнические финикийцы не имеют к этническим евреям практически никакого отношения, за исключением принадлежности к одной языковой группе образовавшейся ориентировочно в V тысячелетии до н.э. Абстрактному греку из Афин, Спарты или Дельф было решительно плевать, кто этот гость с востока — тирянин, филистимлянин или еврей. В такие тонкости тогда никто не вникал — главной отличительной особенностью было подданство, а не национальная принадлежность. Ты можешь быть чернющим как вулканическое стекло негром родом из незнаемой Нубии, но являться египтянином, поскольку платишь подати фараону. Или голубоглазым фракийским наемником в армии Ассирии — тогда ты однозначно ассириец и никто иной.

Финикийцам нельзя было отказать в главном — смелости и любознательности. Мы не знаем имя первого жителя Тира или Сидона узревшего Гибралтар и волны Атлантики, но он был именно первым, кто осмелился рискнуть и пройти очень дальнюю дорогу от Ханаана до Мелькартовых столпов.

* * *

Настало самое время перенестись из Древней Палестины в Северную Африку и взглянуть, что делали потомки тирийских переселенцев в районе Утики и еще нескольких финикийских поселков, расположенных в ближайших окрестностях: Гиппона, Гадрумета и Лептиса.