С точки зрения Карфагена: Финикийцы и Карфаген

Глава I. Земной рай

В XXI веке Северная Африка, — Ливия, Тунис, Алжир и Марокко, — прочно ассоциируется с одним географическим понятием: Сахара. Крупнейшая в мире жаркая пустыня размерами с Австралию. Задолго до Рождества Христова жаркое дыхание Сахары в этом регионе ощущалось куда меньше.

Приблизительно в 3500-3000 годах до н.э. завершился так называемый Неолитический субплювиальный период, или же влажная фаза голоцена — то есть преобладание теплого, но очень влажного и дождливого климата, в противовес более прохладному и сухому в будущем. В те времена интенсивность осадков в Сахаре превышала испаряемость и эти колоссальные пространства были вполне пригодной для обитания человека саванной с богатым животным миром и системой ныне исчезнувших рек и озер — в качестве примера можно привести реку Таманрассет, чей исток еще 2000-2500 лет назад находился в районе горного массива Ахаггар на юге нынешнего Алжира. Река, пересохшее русло которой обнаружил японский спутник «Дайти», была протяженностью около 500 километров и впадала в Атлантику. Навсегда пересохла она уже при римлянах.

С наступлением засушливого и холодного субарктического климата сахарская саванна начала превращаться в знакомую нам пустыню, но этот процесс не был мгновенным и занял много столетий. Пустыня постепенно расширялась к югу и северу, к моменту прибытия переселенцев из Тира в Утику, Сахара все еще находилась достаточно далеко от побережья Средиземного моря.

Климат был куда более влажным, атлантические муссоны пока еще приносили достаточно дождей и равнина к югу от Утики выглядела совершенно иначе, чем сейчас — пояс лесов из пробкового и алжирского дуба, лавра благородного, туи, миртовых деревьев и кипарисов переходил в саванну, и лишь в четырех-пяти сотнях километрах в глубину континента начиналась пустыня, наступавшая значительно медленнее, чем в нынешние времена.

Впечатляющее описание тогдашних Туниса и Алжира (вся Северная Африка именовалась общим словом «Ливия»), дает Геродот:

«...Напротив, часть к западу от этой реки, занимаемая пахарями, весьма гористая, лесистая, со множеством диких зверей. Там обитают огромные змеи, львы, слоны, медведи, ядовитые гадюки, рогатые ослы, люди песьеглавцы и совсем безголовые, звери с глазами на груди (так, по крайней мере, рассказывают ливийцы), затем — дикие мужчины и женщины и еще много других уже не сказочных животных.

В земле же кочевников вовсе нет таких зверей, но зато водятся вот какие: пигарги, зоркады, бубалиды и ослы, но не рогатые, а иные, не пьющие воды (и они, действительно, не пьют); затем ории (из рогов их делают изогнутые грифы для лир); это животное величиной с быка; далее лисицы, гиены, дикобразы, дикие бараны, диктии, шакалы, пантеры, бории, сухопутные крокодилы (длиной до 3 локтей), весьма похожие на ящериц, страусы и маленькие однорогие змеи. Кроме того, в западной Ливии водятся и такие животные, которые встречаются и в других землях (кроме оленя и дикого кабана). Оленя же и дикого кабана вовсе нет в Ливии. Мыши там трех пород: одни называются двуногие, другие — «зегерии» (ливийское слово, по-эллински значит холм), третьи — ежи. В зарослях сильфия живут ласки, очень похожие на тартесских. Вот какое множество зверей водится в земле ливийцев кочевников, насколько я могу судить по обстоятельным расспросам. <...> Обезьян же там в горах несметное количество»[10].

Давайте расшифруем, что именно хотел сказать Галикарнасский старец. «Местность к западу от этой реки, занимаемая пахарями» однозначно трактуется как западное направление от тунисского залива Габес, или, в древности, Малый Сирт. Как раз в сторону Утики. Гористая местность — Атласские горы. Оставим на совести Геродота (точнее, тех рассказчиков, со слов которых он записывал) упоминание о песьеглавцах и безголовых людях — по тем временам это совершенно нормальная мифологическая практика. Куда интереснее пассаж о «диких мужчинах и женщинах» — не исключено, что это человекообразные обезьяны, гориллы, тогда еще обитавшие в Северной Африке.

Пигарги, зоркады и бубалиды, соответственно, это газели, антилопы и капский олень. «Не пьющие воды ослы» — антилопа гну; ории — аравийский орикс, обитающий там поныне. Диктии («сетчатые») — жирафы, которых теперь можно встретить только к югу и юго-востоку от Сахары. «Сухопутный крокодил» и «маленькая однорогая змея» — варан и вымерший вид кобры. «Двуногие мыши» — зайцы, «зегерии», в свою очередь, алжирская мышь.

Оснований не доверять Геродоту у нас нет, поскольку им прилежно описаны известные и распространенные тогда в Северной Африке/Ливии виды животных, никак не относящихся к фантастическим песьеглавцам — причем и в этом вопросе нет полной ясности, ибо среди наскальных рисунков Сахары встречаются изображения собакоголовых. Путешественник мог увидеть граффити, решить, что эти существа реальны и поведать о них пытливому греку?

В любом случае разнообразие жизни в лесах, окружавших Утику, было на порядки выше, чем сейчас. Небольшой Атласский медведь, обитавший в одноименных горах Алжира, окончательно вымер не столь давно, в XIX веке. Сгинули львы, жирафы и слоны — тогда североафриканских слонов было предостаточно для того, чтобы использовать их в армиях Древнего Египта и Карфагена, исчезли они только после римского завоевания Африки. Антилопы гну к сегодняшнему дню остались только на юге континента.

Огромное количество диких животных, густые леса пригодные для кораблестроения, плодородные почвы, достаточное количество пресной воды — что еще нужно для счастья выходцам из Ханаана?

Некоторое время финикийцы Утики и соседних с ней поселков держались прадедовского принципа — в глубину материка далеко не заходить, чужие земли не захватывать, контролировать только побережье и вести колониальную торговлю с местными племенами. Природных ресурсов здесь с переизбытком хватит на всех. Какое-никакое подсобное хозяйство завести пришлось: в конце концов, не покупать же хлеб в Египте за полновесное золото, когда рядом находятся заиливающиеся речные долины, родящие пшеницу ничуть не хуже, чем на великом Ниле?

Необходима разумная экономия, сикль талант бережет, понимать надо! Опять же, кругом полно отличных пастбищ для курдючных овец. А вот здесь можно было бы высадить оливки или виноград...

Мы понятия не имеем, каково было население Утики с момента основания до появления Карфагена 287 спустя, но вряд ли оно на пике превышало две-три тысячи человек — десятитысячный город по тем временам это уже огромный мегаполис. Однако, в первой трети или середине X века до н.э. происходит событие по финикийским меркам экстраординарное.

Тиром тогда правил Хирам I Великий, царь авторитарный и жесткий, сумевший усмирить тирский совет старейшин, или, говоря проще, олигархат. Хирам установил тесные контакты с остепенившимся к тому времени евреями, уже не устраивавшими по любому поводу лютую резню с обязательным сожжением городов, а предпочитавшими подчинять ханаанеев и взимать с них дань. Правитель Тира подружился с израильскими царями Давидом и Соломоном и даже помог последнему в строительстве Храма Иерусалимского.

В деяниях Хирама Великого есть один весьма странный момент, который упоминает греческий историк II века до н.э. Менандр Эфесский: «...Впервые он отпраздновал “пробуждение Геракла” в месяце перитии, когда пошел в поход на жителей Утики, не плативших податей; подчинив их, он снова покорил их себе».

«Геракл» — это Мелькарт, верховное божество Тира, месяц перитий исчислялся с 16 февраля по 17 марта. Но это малозначащие детали. Ключевые слова тут «пошел в поход на жителей Утики, не плативших податей».

Это что же получается? В противовес давним финикийским традициям, когда колонии оставались частью «морской империи» Финикии, Утика вдруг пошла стопами греческих колонистов и решила проявить самостоятельность? А то и начала подумывать о полной независимости? Раз уж Хирам бросил все дела на родине, снарядил морскую экспедицию (по суше в Утику не попасть хотя бы потому, что Египет не пропустит сухопутную армию, а если вдруг и пропустит, то идти слишком далеко) и отправился вразумлять обнаглевших подданных, осмелившихся не платить обязательный взнос в казну Тира?

Что характерно, вразумил: флот метрополии был в разы мощнее и неподчинение грозило серьезным наказанием. Менандр не говорит ни о каких вопиющих эксцессах наподобие «Хирам сжег город» или «продал население в рабство» — случись нечто похожее, упоминание было бы непременно. Да и Утика осталась на своем месте целехонькой.

Можно предположить, что тут вновь сработала психология торговца, носи Хирам хоть десять царских венцов: разорять собственную колонию экономически нецелесообразно. Убивать своих же, — финикийцев! — еще хуже: на их место могут придти какие-нибудь греки и потом замаешься выставлять их вон со столь выгодно расположенного и богатого полуострова. Оттого следует продемонстрировать заблудшим родственничкам военное превосходство и потребовать вернуть деньги. Конечно же, с строжайшим наказом, впредь ничего подобного не допускать, иначе...

Иначе что?

И вот тут-то Финикия попала в ловушку, не осознав, что «инцидент в Утике» грозит далеко идущими последствиями. Тир был на высоте своего могущества, Хирам Великий увлекался политикой, строительством и совместными с израильтянами морскими экспедициями на малоисследованный юго-восток по Индийскому океану. Царь или не понял, что времена меняются, или решил, что на его веку проблема возможного отложения провинций «морской империи» исчерпана. А в будущем пусть разбираются наследники.

Из коротенького, в несколько слов, сообщения Менандра, можно сделать следующие выводы. Перво-наперво, военная экспедиция Хирама была снаряжена потому, что жители Утики сознательно отказались платить, о чем наверняка официально сообщили в Тир, поставив царя перед фактом. Если бы корабли с налогами утонули в шторм или подверглись нападению пиратов, можно было бы оправдаться, принести формальные извинения и внести средства позже.

Ситуация же выглядит совсем иначе: Хирам Великий не стал бы поднимать военный флот и отправляться лично к берегам Ливии, не возникни прямой угрозы власти Тира и не знай он о таковой достоверно. Значит, имел место бунт против устоявшихся правил и традиций.

Во-вторых, подобный мятеж в отдаленной колонии мог произойти лишь в одном случае: за период с 1100 по 950-940 годы до н.э. Утика становится самодостаточным государственным образованием, то есть способна полностью снабжать себя продовольствием, обеспечивать безопасность в ближайшем радиусе и вести самостоятельную торговлю в западном Средиземноморье. Больше того, население успешно справляется со всеми перечисленными задачами, а значит растет не только количественно, но и качественно.

Спрашивается — зачем делиться прибылью с отдаленным Тиром? Почему это мы должны отдавать десятую часть дохода какому-то там царю Хираму?

Начался постепенный отрыв африканской колонии от метрополии. Всего за полтора столетия Утика развилась настолько, что решила сбросить опеку, однако не рассчитала силы и на время вынуждена была покориться обстоятельствам. Испытали удачу, проверили метрополию на прочность, отделались легким испугом. Время еще не пришло.

Над самой же Финикией сгущались тучи, и гроза разразилась всего через два столетия.

Глава II. Ассирийское нашествие

Описанное выше вторжение Тиглатпаласара I в Финикию можно было бы считать прискорбным, но вовсе не фатальным инцидентом — поход ассирийцев 1111 года до н.э. не являлся полноценным «завоеванием», это был единичный грабительский набег: пришли, малость повоевали, потребовали дань, отдохнули на море, вернулись обратно. Тем более, что после смерти Тиглатпаласара Ассирия не сумела закрепить успех, сцепилась с арамейскими кочевниками, откатилась на свои исконные земли и перешла к глухой обороне, на долгое время выпав из глобальной политики Передней Азии.

Но, как и было сказано, однажды ассирийцы вернулись, и тут крепко досталось всем и каждому, включая Финикию. Те самые «большие парни с большими амбициями» взялись за возведение первой классической империи к западу от Китая, где, если верить легенде о Хуан-Ди, этому искусству научились во времена, когда предки ассирийцев еще сидели на деревьях, кидаясь друг во друга финиками.

В IX веке до н.э. царь Ашшурнацирапал II, разобравшись с арамеями и вавилонянами, обратил орлиный взор на запад. К побережью Средиземного моря его армия прибыла в 868 году, не встретив ни малейшего сопротивления: финикийские города, понимая, что в случае большой войны не избежать крупных безвозвратных потерь, выплатили разовую дань, пускай и в колоссальных объемах.

Встречать царя отправилась представительная депутация из богатых купцов, за которыми тянулись влекомые быками телеги, доверху набитые сокровищами: слитками драгоценных металлов, пурпурными тканями, посудой, эбеновым и красным деревом, слоновой костью — то есть всем тем, что в суровой Ассирии было очевидным дефицитом, а для финикийцев лишь товаром, доставляемым в Тир, Сидон, Библ и Арвад со всех концов «морской империи».

Закончилась церемония верноподданническим целованием стоп добрейшего и сиятельнейшего государя, признаниями в вечной любви и верности, а равно всем тем, что полагается в таких случаях по восточному этикету.

Растроганный роскошным приемом и богатыми подарками Ашшурнацирапал всемилостивейше повелеть соизволил местных старейшин за бороды не таскать, девок не портить и стараться вести себя прилично, насколько это вообще возможно для крайне свирепого ассирийского войска. Попутно распорядился нарубить кедров — он как раз собирался строить дворец в Нимруде (Кальху), новой столице Ассирии.

«Пожалуйста, ваше величество, заберите ваши кедры!» — ответили старейшины, а про себя подумали что-то наподобие «Забирай и проваливай побыстрее, побери тебя Баал-Зебуб! Весь бизнес насмарку!».

Ашшурнацирапал пускай и слыл жестоким правителем, был знаком с правилами вежливости и по окончании строительства в Нимруде пригласил на грандиозный банкет по этому случаю делегации Тира и Сидона — в качестве благодарности. Финикийцам, однако, было не до празднеств: они осознали, что один набег еще может выглядеть случайностью, а вот два — это уже система. Значит, будет третий и четвертый, а в итоге ассирийцы прочно обоснуются на побережье и введут свое правление: Ашшурнацирапал сделал к этому первый шаг, построив ассирийскую крепость на реке Оронт в Сирии, то есть буквально под боком Финикии — ему требовался контроль за торговыми путями от Междуречья к Средиземному морю.

Дошло до того, что всего пятнадцать лет спустя, в 853 году до н.э. несколько финикийских городов (Арвад, Усаны и Арка) вступают в вооруженную коалицию против Ассирии и участвуют в битве при Каркаре, остановившей продвижение армии царя Саламнасара III на юг. В одном строю сражались сирийцы, воины Израильского царства, жители Хамата, финикийцы и аммонитяне; даже египетский фараон, обеспокоенный расширением Ассирии, прислал свой отряд.

Напомним, что Передняя Азия тогда была (да и сейчас остается) редкостным змеюшником, где все друг друга искренне ненавидели и старались подсидеть, но перед лицом общей опасности вынуждены были на время объединиться.

Саламнасар приписал победу себе, но объективно сражение закончилось вничью — ассирийцы не были разгромлены наголову, при этом наступать дальше не могли и несолоно хлебавши отправились домой, так и не достигнув главной цели — Дамаска, как ведущего центра сопротивления. Заметим, что царь громко объявил о потерях коалиции (14 тысяч человек), скромно умолчав об утратах в своей армии — значит, они были существенны.

Окончательно звезда свободной Финикии закатилась в VIII веке до н.э., когда Тиглатпаласар III (745-727 гг. до н.э.) практически завершил строительство Ассирийской империи, последовательно разгромив халдеев, эламитов, Мидию, Урарту и Дамасское царство. Настала очередь Финикии и Израиля. Профессиональное ассирийское войско (комплектование по принципу ополчения было отменено, заместившись системой рекрутинга) вломилось в Левант и Палестину как кабан в камыши, уничтожая любые очаги сопротивления на своем пути.

Это была настоящая катастрофа — в 732 году до н.э. Тир уплатил самую большую в своей истории единовременную дань в 150 талантов золотом, Тиро-Сидонский царь Хирам II становится вассалом Тиглатпаласара, а у северных израильтян так и вообще началось «Ассирийское пленение» (не путать с более знаменитым Вавилонским) — насильственные депортации обитателей завоеванных земель вместе с семьями, имуществом и даже «вместе с их богами» стали для ассирийцев постоянной практикой для профилактики мятежей. Это и были «Десять потерянных колен Израилевых», о судьбе которых доселе ведутся споры. Благодаря развитой бюрократии в Ассирии известно лишь точное число пленников-евреев: 27290 человек, если доверять клинописным записям из Дур-Шаррукина.

Северная часть Финикии становится провинцией Ассирии, Тир и Сидон начинают платить дань в казну завоевателя. Ассирийцы полностью монополизируют торговлю ливанским кедром, вводя несусветные пошлины за рубку леса и запрещая продавать его потенциальным противникам — в частности Египту. Финикийский «Золотой век» завершился.

Дальнейшая история Финикии до появления Александра Македонского — это череда почти беспрестанных (и неудачных) мятежей против Ассирии, осады и разрушения ключевых городов, вынужденное сотрудничество с завоевателями и период общего упадка. Первенство в Средиземноморской торговле и колонизации постепенно перехватывают лукавые греки, но и у них появился новый-старый конкурент — те же финикийцы, теперь именуемые карфагенянами или пунами.

Глава III. Новый город

Если доверять официально признанной дате основания Карфагена — 814 год до н.э., и взглянуть на события того времени, то выяснится, что для Финикии это был довольно спокойный период.

Ассирийский царь Шамши-Адад V, преемник и младший сын недавно упоминавшегося Саламнасара III, привычно воевал с вавилонянами и халдеями в Междуречье, даже не пытаясь сунуться в Сирию и на Средиземноморское побережье.

В Египте дела обстояли совсем тоскливо — номарх с заковыристым именем Педубаст Усермаатра ни с того, ни с сего объявил себя фараоном при вполне здравствующем правителе Шешонке III из Ливийской династии, страна погрязла в вялой грызне между элитами и практически не обращала внимания на события за границей.

Царь Иудейский (не то Амасия, не то Иоас, этого даже сами евреи точно не знают из-за царившего тогда в Иерусалиме бардака) то резался с царем Израиля Иеровоамом II, то с какими-то совсем уж безвестными племенами на Синае — оба еврейских государства были заняты исключительно внутренними проблемами и обороной рубежей.

Один только царь Дамаска Хазаил проявил хоть какую-то инициативу — в этот год он сходил в поход на Израиль и Иудею, победил обоих, взял дань и отправился домой, дежурить на ассирийской границе — мало ли? Битва при Каркаре еще оставалась в памяти ныне живущего поколения.

Словом, продолжалась обычная, ничем не примечательная и даже в чем-то скучная жизнь Благодатного полумесяца, без громких и эпохальных событий, великих завоеваний или невероятных природных катаклизмов.

Однако, в хорошо знакомом нам городе Тире, проистекали интриги, невидимые широкой общественности, но вызвавшие далеко идущие последствия. Давайте попытаемся проследить за этой семейной драмой, основываясь на античных источниках. Отталкиваться, как и условлено, будем от 814 года, а имена будем использовать в греко-латинской традиции.

К тому времени царем Тира являлся Pu'mayyaton, в греческом написании — Пигмалион, сын царя Маттана I, умершего несколько лет назад. У него была сестра Элисса, если верить Юстину — старшая. Элисса вышла замуж за Археба (Сихей, по версии Вергилия), являвшегося верховным жрецом Мелькарта Тирского — главного божества финикийского мореплавания.

Надо сразу отметить, что храм Мелькарта в Тире был средоточием фантастических богатств, ибо туда отсылалась десятая доля с купеческих и колониальных доходов «морской империи». Археб слыл богатейшим человеком Тира, а то и всей Финикии — есть основания полагать, что именно так дела и обстояли: жречество и поныне очень доходная профессия.

Что за финансовые проблемы возникли у Пигмалиона неясно, но царь положил глаз на сокровища родственника, тот отказался отдать их добровольно и в результате был убит вероломным Пигмалионом прямиком у алтаря. Тем не менее, драгоценности Археба царем найдены не были, поскольку жрец надежно их спрятал.

Вокруг овдовевшей Элиссы сплотилась часть тирийцев, возмущенных черным злодейством Пигмалиона. Вновь дадим слово уже знакомому нам Юстину:

«Элисса из-за этого преступления долго чуждалась брата. В конце концов она затаила в себе ненависть и притворилась примирившейся со своей судьбой, а тайно стала готовиться к бегству, сговорившись с некоторыми из виднейших людей в государстве, которые, как она думала, также ненавидели царя и стремились бежать. Тогда Элисса обращается к брату [с такими] лукавыми [словами]: она хочет переселиться к брату, чтобы дом ее мужа в ней, жаждущей забвенья, не вызывал тяжелой скорби, чтобы глаза ее не видели более перед собой того, что возбуждает в ней горькие воспоминания. Пигмалион с удовольствием выслушал сестру, думая, что вместе с ней к нему перейдет и золото Ахерба. Но Элисса в тот же вечер с помощью слуг, присланных царем, чтобы помочь ей при переезде [к нему], погрузила все свои богатства на корабли и, выйдя в открытое море, приказала сбросить в воду большие мешки, наполненные песком, но имевшие вид мешков с золотом. После этого она рыданиями, скорбными воплями стала взывать к Ахербу, умоляя его благосклонно принять сокровища, которые он оставил ей; пусть послужит ему в качестве погребальной жертвы. то, что было причиной его смерти. А затем обратилась она к царским слугам: ей, [сказала она], смерть давно уже стала желанной; но их, похитивших у жадного тирана богатства, ради которых он совершил убийство [родственника], ждут жестокие пытки и суровые наказания. Этими словами она в них вселила страх и приобрела себе спутников в бегстве. К ней присоединяются также многие сенаторы, приготовившиеся к бегству той же ночью. Все они, принеся жертву Геркулесу, жрецом которого был Ахерб, решили искать себе на чужбине место для поселения»[11].

В тексте встречаются традиционные романизмы наподобие «Геркулес» (Мелькарт) или «сенаторы» (богатейшие из купцов), но основной сюжет передан верно: Элисса и другие оппозиционеры бежали из Тира. Разъяренный Пигмалион хотел было отправить погоню и примерно наказать сестру вместе с ее друзьями, но царя отговорили жрецы и престарелая мать — убийства Археба и так было достаточно, чтобы прогневить богов, зачем усугублять ситуацию?

По отдельным намекам становится понятно, что Тир (то есть прежде всего купеческо-ремесленная верхушка, способная поднять подмастерьев, а так же жрецы) был на грани бунта против царя, Пигмалион внял голосу разума и не стал преследовать Элиссу. Кстати, правил он затем еще почти тридцать лет не взирая на этот, будем откровенны, совершенно отвратительный поступок. Из чего можно вывести подтверждение того факта, что фигура царя в Тире не оказывала существенного влияния на политику города — всё решал олигархат. Если, конечно, царем не становился сильный и умный человек, наподобие Хирама Великого...

Сколько всего кораблей было у Элиссы и других беженцев нам неизвестно. Три? Десять? Пятнадцать? Два десятка? Первой остановкой на пути к далекой Африке становится Кипр, до берегов коего от Тира около 230-250 километров. Почти нет сомнений, что целью была финикийская гавань Китий (Китион, современная Ларнака) –крупная колония Финикии на юго-восточном побережье Кипра, находящаяся прямо напротив Тира.

Северный и западный берега острова контролировали греки и соваться к ним в гости на кораблях забитых сокровищами Археба решительно не стоило: дорийцы столь же легкомысленно относились к чужой собственности, как и пираты-финикияне. А у сородичей можно было найти поддержку, особенно после рассказов о гнусностях Пигмалиона и гибели жреца прямиком в храме!

Почему конечной точкой маршрута становится именно Африка? Обоснований для такого решения у Элиссы и бежавших с нею старейшин было предостаточно. Первую попытку получить независимость от Тира Утика предприняла около ста тридцати лет назад, при Хираме I. Ничего не вышло, но зато и правителей сходного масштаба (а прозвище «Великий» просто так не дается) больше в Финикии не появлялось, граждане городов удовлетворялись олигархической республикой с номинальным царем.

Новости из Африки, безусловно, приходили постоянно — торговые трассы работали, корабли ходили в те края едва ли не по расписанию. Можно предположить, что серьезных конфликтов с местным населением в районе Утики или близлежащих Гиппона с Гадруметом не происходило, жизнь была стабильной и безопасной, свободной земли предостаточно. Жители Утики наверняка проявят сочувствие к беглой царевне (и вдове невинноубиенного жреца самого Мелькарта!) которую изгнал из дома родной брат, кровиночка, мерзавец эдакий...

Согласимся, что это вполне разумные соображения, хотя сейчас мы выстраиваем чисто умозрительную картину, пытаясь предположить ход мыслей Элиссы и ее ближайшего окружения — без всяких сомнений, людей с большим жизненным опытом и немалыми знаниями о политико-экономической географии финикийской «морской империи».

О том, что опыт и знания и впрямь были немалыми, говорит и описанный Юстином инцидент, случившийся во время стоянки на Кипре:

«...У жителей Кипра был обычай посылать девушек, перед тем как их выдадут замуж, в определенные дни на берег моря, чтобы они добыли себе деньги на приданое и, принеся эту жертву Венере, в дальнейшем хранили целомудрие. Из числа этих девушек Элисса приказала похитить и перевести на корабль около восьмидесяти, чтобы и ее молодежь имела жен, а будущий город — юное поколение»[12].

Чистейший, дистиллированный прагматизм. Бизнес, ничего личного — типично финикийский подход к делу. Мы уже упоминали о практике похищений людей на берегах и дальнейшей продаже в рабство, а значит Элисса сотоварищи были с таковой практикой отлично знакомы и не преминули воспользоваться распространенным пиратским опытом. Тем более что из 4–й главы «Эпитомы» мы знаем, что на кораблях находилось много перешедших на сторону царевны «царских слуг» и «молодежи» — то есть солдат, которые, в отличие от бежавшей аристократии, семьи взять с собой никак не могли.

Восемьдесят девушек — это не шутки. По дороге всех их нужно кормить-поить, разместить на кораблях с минимальным комфортом и довезти живыми-здоровыми — иначе предприятие теряет смысл! Получается, что Элисса обладала достаточными средствами, чтобы обеспечить свою эскадру продовольствием и всем необходимым. Ах да, конечно, вывезенные из Тира сокровища Археба должны были этому поспособствовать.

До Утики оставалось примерно две тысячи двести километров, и то если двигаться строго по прямой, не заходя в попутные гавани для пополнения запасов. С учетом необходимых остановок можно смело положить сверху еще полтысячи километров минимум.

* * *

Изложенная выше версия Юстина о событиях в Тире является общепринятой — как не пожалеть несчастную Элиссу, ставшую жертвой необузданной алчности Пигмалиона, чтоб его Мелькарт разразил! Однако, имеются и другие гипотезы, которые необходимо здесь привести ради пущей объективности. Гипотезы более чем реалистичные и имеющие логические обоснования.

Юстин, основывавшийся на «Филипповой истории» (ныне утерянной) Гнея Помпея Трога, наверняка знакомого с выкладками карфагенских историков, выдвигает на первый план апологетическое сказание об Элиссе — конечно же, карфагеняне никак не могли говорить дурно об основательнице города, а ее противника Пигмалиона изображали самыми черными тонами. Однако, в тексте «Эпитомы», сиречь короткой выдержки из работы Трога, записанной Юстином, есть крайне примечательная строчка:

«...В это время в Тире скончался царь Муттон; он назначил своими наследниками сына Пигмалиона и дочь Элиссу, девушку необыкновенной красоты. Но народ передал царскую власть Пигмалиону, еще очень молодому»[13].

Всплывают весьма пикантные и наводящие на нехорошие размышления подробности. Оказывается, наследниками трона были оба ребенка Муттона!

Практика соправительства не была чем-то исключительным или вопиющим, взять хотя бы вавилонских царей Набонида и Валтасара. Власть женщины так же не считалась наглым попранием устоев, достаточно вспомнить ассирийскую царицу Шуммурамат, правившую примерно в это же самое время, 811-805 годы до н.э. Возможно, старшая сестра Элисса имела права регентства при малолетнем Пигмалионе, а возможно они действительно должны были стать соправителями.

Двойное наследование окрашивает полотно принципиально новыми красками. Народ (populus) передает власть единолично Пигмалиону, отстраняя Элиссу, уже вышедшую замуж за жреца Мелькарта, то есть принадлежащую к высшей аристократии (senatores, principes).

Если с «сенаторами» и «принцепсами»/«первыми» всё более или менее понятно –администраторы, жрецы и олигархи, — то что обозначает слово «народ»? Ну не портовых же грузчиков, водоносов, золотарей и прочий пролетариат? Советская историческая школа (профессор М.Л. Гельцер) сразу указала на абстрактную «классовую борьбу», но речь, безусловно, идет о борьбе внутридинастийной — между двумя группировками, одна из которых сделала ставку на Элиссу (а точнее ее мужа Археба, «второго после царя»), а другая на молодого Пигмалиона.

Если предположить, что после возможной смерти Пигмалиона Археб сам стал бы царем (по праву законного брака на наследной принцессе), то сюжет становится и вовсе захватывающим...

Под термином «народ» скорее всего подразумевается тирский «средний класс», работающие «на земле» практики, суровые прикладники: капитаны кораблей, владельцы ремесленных предприятий, купечество средней руки — все те, кто имел голоса в совете старейшин и в народном собрании. Причем они обладали достаточной силой и влиянием, чтобы протолкнуть решение о передаче царской власти Пигмалиону в ущерб Элиссе и зажравшейся аристократии, не стоявшей у руля торгового судна, не рисковавшей жизнью в отдаленных морях, не производившей стекло или пурпур, а только подсчитывавшей дивиденды с выгодных вложений и щедрые подарки храмам.

Дальнейшее просчитывается без малейших трудностей: Археб с «сенаторами и принцепсами» учиняет заговор против Пигмалиона, но комплот или раскрыли загодя, или подавили после открытой попытки мятежа. Жрец Мелькарта в результате погиб, а его сторонников вынудили покинуть город. Или они сами предпочли бегство возможным репрессиям.

Теория переворота, кстати, объясняет, почему Пигмалион продолжал столь долго править — убийство жреца в храме особо почитаемого Мелькарта, да еще «возле алтаря» могло повлечь обвинение в святотатстве и свержение, но царь остался на своем месте, а гибель Археба видимо не произвела на «народ» особого впечатления: все отлично знали, что он сам виноват.

В сухом остатке мы наблюдаем не трагическо-романтическую историю обиженной злым братишкой царской дочки, а столкновение двух партий, за которыми стояли определенные социальные круги: аристократия (потерпевшая поражение) и условный «средний класс», составлявший большинство тирского населения — иначе им не удалось бы одержать в этом противостоянии победу и побудить «сенаторов и принцепсов» вместе со своей ненаглядной Элиссой забрать столько золота, сколько могли унести, и не медля отправиться в изгнание в Африку.

Тем не менее версия о «пострадавшей» Элиссе и «вероломном» Пигмалионе вошла во все исторические трактаты и учебники, а традиция есть традиция — не нами заведено, не нам и менять...

* * *

О дальнейшем маршруте и продолжительности плавания кораблей Элиссы можно лишь догадываться, но если конечной точкой сразу была установлена Африка, то суда наверняка не стали блуждать в лабиринте Эгейских островов, а пошли к югу, в сторону полуострова Киренаика и далее вдоль берегов Ливии на запад. К чему ненужный риск? Вдобавок, по дороге отыщутся финикийские поселения, где можно рассчитывать на помощь.

Спустя неполные три тысячи лет после путешествия Элиссы трудно судить о скорости передвижения ее кораблей. А. Снисаренко в книге «Властители античных морей» утверждает, будто от Тира до Гибралтара финикийцы доплывали за одно лето, а судно за день проходило около 50 километров.

Ночевки, как в полузабытые уже времена каботажных плаваний, теперь были вовсе не обязательны — финикийцы первыми освоили ночные переходы и выяснили, что путеводной является именно Полярная звезда, а не Большая медведица, по которой предпочитали ориентироваться греки. Секреты навигации выходцы из Тира считали едва ли не важнейшей тайной и не посвящали в них чужеземцев: если хочешь доплыть до нужного пункта, найми финикийский корабль с финикийским же экипажем, за умеренную плату они быстро и надежно доставят тебя хоть в Британию, хоть в Индию.

Практический подход к мореплаванию подразумевал, что идти к цели следует по наиболее короткому и безопасному маршруту, то есть держаться надо поближе к своим. Первым финикийским городом за Киренаикой был Лептис Великий, основанный выходцами из Сидона (по Саллюстию) или Тира (по Плинию). Сразу за Лептисом, в двух дневных переходах, располагались колонии Эа (ныне Триполи) и Сабрата; греки назвали этот район Триполитанией — три полиса, три города. В любом из них можно было остановиться на отдых, купить еды и запастись водой. Ни единый из древних историков не рассказывает, как проходил дальний поход Элиссы, но разум нам подсказывает, что без захода в дружественные гавани тирская царевна обойтись никак не могла.

От финикийской Сабраты до Утики рукой подать — меньше пятисот километров по морю, причем визит беглецов в Утику представляется само собой разумеющимся; может быть Утика и уступала городам Триполитании в богатстве и населении, но тут имелись еще и политические соображения...

Надо думать, именно в Утике Элиссе показали, где удобнее основать «новый город» — длинный мыс тридцатью километрами юго-восточнее, полностью отвечавший традиционным финикийским запросам: подходы с суши можно контролировать небольшим числом воинов, рядом две лагуны и глубокая бухта.

* * *

Историческая топография раннего Карфагена темна и неопределенна — рельеф местности с тех пор очень сильно изменился и мы не знаем, как именно выглядело это место в 814 году до н.э. С огромной долей вероятности там и прежде находился совсем небольшой поселок — на это указывают археологические данные. Святилище богини Тиннит, изучавшееся с 1923 года, находилось совсем рядом с западной окраиной карфагенской торговой гавани, а найденные там в самом нижнем слое керамические урны с геометрическим рисунком полностью соответствуют керамике Финикии; датируются они IX-VIII веками до н.э.

В свою очередь высеченный в скале рядом со святилищем Тиннит древнейший финикийский храм и вовсе относят к XI-X векам, благодаря найденным осколкам лампы, аналоги которой в эти века использовались в Ханаане и Палестине. Храм, безусловно, появился здесь до начала массового заселения, а более позднее святилище Тиннит было лишь знаком преемственности — так или иначе финикийцам этот мыс был хорошо знаком и прежде...

* * *

Итак, приехали. Можно выгружаться.

Дальнейшие события вошедшие в культурную традицию проходят по ведомству чистейшей мифологии, вряд ли имея отношение к реальности. Якобы местный ливийский царь Гиарб, у которого Элисса хотела купить землю, согласился, но с условием: получишь столько земли, сколько покроет воловья шкура. Финикийка применила национальное коварство — шкуру разрезали на тончайшие полоски, связали их вместе и «воловья шкура» обнесла территорию аж в 22 стадия. Если считать стадий по греческой системе мер в 178 метров, то получается 3916 метров.

Это место было названо «Бирса», от греческого βύρσα — «снятая шкура».

Не обошлось без очередной драмы: Гиарб воспылал к Элиссе страстью и захотел на ней жениться; в случае отказа ливийцы пойдут войной на Карфаген. Элисса, чтобы избежать гибели Нового города, не то предпочла жертвенное самосожжение, не то бросилась на меч. Вся эта история вошла в миф о Дидоне и Энее, растиражированный Вергилием в поэме «Энеида», но, как и было сказано, это всего лишь красивая легенда, не взирая на тот неоспоримый факт, что Элисса и Пигмалион абсолютно реальные исторические персонажи, равно как и бегство из Тира — достоверно.

Разобраться, что происходило на самом деле в первые годы после основания Нового города (Карт-Хадашт по-финикийски) сейчас невозможно. Подробные сведения отсутствуют, а карфагенские библиотеки не сохранились по понятными причинам — римляне старательно вымели память о своем противнике. Однако, кое-какие заключения мы все-таки сделаем.

Была Элисса и ее спутники жертвами коварства Пигмалиона или наоборот, сами участвовали в заговоре против царя Тира, это в сущности неважно. Главное, что Карфаген с самого момента закладки первого камня оказался независимым городом — ведь его основатели были оппозиционны метрополии и, по крайней мере на первом этапе, не собирались поддерживать с Тиром никаких отношений.

Здесь сразу встает важный вопрос: а почему вдруг Элисса не поселилась в Утике, городе с какой-никакой инфраструктурой и удобствами, приличествующими царевне? Теоретически, сородичи-финикийцы не должны были отказать в гостеприимстве царской дочке? Отчего Элисса предпочла жалкую деревеньку на отдаленном мысу? Возможно, деревни там и вовсе не было, а упомянутый выше древний храм XI-X веков до н.э. построили зимовавшие в Ливии финикийцы, затем отправившиеся дальше, к Мелькартовым столпам?

Напрашивается вывод, что жители Утики не хотели возникновения проблем с Тиром — формально все финикийские поселения были административно подчинены метрополии, а в случае эксцессов или неповиновения Тир мог применить соответствующие меры воздействия и внушения: вспомним экспедицию Хирама Великого в Утику, когда горожане отказались платить подати. Принять беглую царевну и аристократов, находившихся в непримиримом конфликте с Тиром? Нет, спасибо, давайте не будем нарываться на неприятности.

Юстин извещает нас: «Жители Утики прислали [к Элиссе и ее спутникам] послов с дарами как к своим соплеменникам, убеждая их основать город на том месте, где они уже расположились по воле судьбы». Разумеется, одно дело пустить изгнанников в свой дом, юридически находящийся под властью царя, совета старейшин и народного собрания Тира, и совсем другое — нанести визит вежливости новым соседям, которые наверняка громко задекларировали, что Пигмалиону не подчиняются, а на Тир и его законы чихать хотели. Теперь мы сами по себе! В свою очередь Утика хорошо помнила флот Хирама Великого и неудачную попытку получить самостоятельность, в дальнейшем рассчитывая на поддержку со стороны Нового города в случае каких-либо затруднений. Все остались довольны.

Теперь надо было решить вопрос с местным населением — ливийцами. Легенду о воловьей шкуре и похотливом царе Гиарбе мы оставим поэтам и романтикам, а сами обратимся к фактам.

Господствующая над местностью высота, холм вошедший во все анналы под названием Бирса, скорее всего и впрямь был куплен у туземных вождей, которые, по Юстину, «обрадовались прибытию чужеземцев и возможности торговать с ними» — ливийцы давно были знакомы с обитателями Гиппона, Утики и Гадрумета, понимая выгоду общения с финикийцами. Упоминается и ежегодная дань, установленная за пользование землей; в современной трактовке это была арендная плата за дополнительные территории в районе Нового города.

К поселку начало стекаться местное население с товарами для обмена и продажи: продовольствие, звериные шкуры, домашние животные. Кого-то из ливийцев карфагеняне нанимали для общественных работ: как и положено у финикиских колонистов, Бирсу начали обносить стеной.

На первых порах будущий мегаполис, — второй по величине после Александрии город Средиземноморья! — выглядел совсем непрезентабельно: маленькое укрепление на холме, хижины туземцев, которых пускали к себе жить космополитичные финикияне. Нет чуждых народов, есть потенциальные покупатели! В гавани начали появляться корабли из других городов, в основном с транзитными грузами, но кое-какие товары на продажу у них обязательно были в наличии...

Как могла выглядеть структура управления ранним Карфагеном? Вряд ли беженцы из Тира решили изобрести что-то принципиально новое и революционное, избрав хорошо отработанную веками схему ханаанских городов-государств: царица, совет старейшин, народное собрание. Сколько лет правила Элисса, каковы были ее полномочия как царицы, точные обстоятельства смерти — все это покрыто беспросветным мраком, а использовать в качестве источника «Энеиду» Вергилия было бы опрометчиво. По крайней мере Элисса не оставила детей и наследников, иначе о их сохранились бы хоть какие-то малейшие и косвенные упоминания.

Может быть следующий царь Карфагена был выборным. Не исключено, что монархию отменили явочным порядком когда Элисса умерла — она была последней и единственной из древней династии, других претендентов не нашлось.

Юстин рассказывает о неких «десяти пунийских старейшинах» (principibus, первые, первейшие), решавших важные вопросы еще при Элиссе. Совет продолжил свое существование и в дальнейшем, ориентировочно до VI века. Полибий во «Всеобщей истории» называет этих десятерых словом γερουσία — сенат, но не в римском понимании данного термина, а в греческом, наподобие двадцати восьми «сенаторов» Спарты, которые служили третьей силой, уравновешивающей власть царей и народного собрания.

* * *

Если верить общепринятому канону и дате основания Карфагена в 814 году до н.э., до появления в истории города Рим остался 61 год, а на семи римских холмах сейчас паслись дикие козы...

Глава IV. Люди гибнут за металл!

Неизвестно, когда у руководства Нового города произошло осознание важности стратегического положения Карфагена, однако такие мысли должны были возникнуть довольно быстро — хотя бы основываясь на опыте ближайших соседей из Утики. Их давнее стремление к независимости от Тира было обусловлено не только потенциальным богатством африканских земель.

В Утике сообразили, что контроль над проливом между Ливией и Сицилией (в самом узком месте чуть более 140 км., от Карфагена 210 км.) — это золотое дно. Случись легендарному царю Мидасу узнать, какие невероятные возможности скрыты в обладании этим географическим сокровищем, он отказался бы от дара Диониса превращать прикосновением любой предмет в золото и основал на берегу пролива гавань, дабы сказочно обогатиться!

...Если не считать мелких стычек в прибрежными народами, случавшихся чаще всего по недоразумению, финикийцы всего в одном случае всерьез воевали за то, чтобы обустроить колонию именно там, где они хотят. Это при крайне скептическом отношении к дорогостоящим военным операциям за морем и стремлении уладить назревающий конфликт самым верным и обезоруживающим способом: подкупом. Название этой колонии — Гадир или Гадес, город основанный незадолго до Утики.

Но при чем тут Сицилийский пролив? Дело в том, что из Гадира, построенного на Пиренейском полуострове за Мелькартовыми столпами, на восток шел неиссякаемый поток металлов с рудников, находившихся на территориях нынешних Испании и Португалии, да еще и олово из британского Корнуолла, где разрабатывались уникальные россыпи этого ценнейшего материала, как компонента для выплавки бронзы. Тирийцы, под чьей властью пребывал Гадир, получали с перепродажи металлов запредельные доходы, а морская трасса, по которой груз везли в Левант и на греческие острова располагалась ровнехонько на виду Утики и Карфагена.

За сохранность вывозимых из Гадира серебра, свинца, олова и других материалов можно было не беспокоиться, пока Утика и расположенные рядом города оставались в административном подчинении Тиру. Никто же не станет грабить своих? Но тут появляется Карфаген — самостоятельный город-государство, да еще состоящий в сложных отношениях с метрополией. И Карфаген имеет свой интерес в торговле западного Средиземноморья: независимость от Тира вовсе не означает, что надо забыть о столь важной для финикийцев вещи, как гешефт — основной национальной идее, фундаменте всего и вся.

...Несколько слов о металлургии Древнего мира в целом. В период Бронзового века существовало несколько основных центров по добыче и выплавке металлов. В Анатолии, Тимне (район нынешнего Эйлата), в континентальной Греции, на Кипре, Приблизительно с 1600 года до н.э. Кипр становится едва ли не основным поставщиком меди и центром производства бронзы.

Египту и Месопотамии повезло гораздо меньше: египтяне разрабатывали не самые богатые медные копи на Синайском полуострове, а вот олова для выплавки бронзы у них не было вовсе — приходилось покупать, точнее обменивать на зерно. Аналогичная картина складывалась в Междуречье — с металлами в этом регионе Благодатного полумесяца дело обстояло совсем печально, и добыть их можно было двумя способами: или отправляться в военную экспедицию в Анатолию в расчете от души пограбить, или следовать египетскому примеру и менять на хлеб. Как мы и говорили — сырьевая экономика в чистом виде.

Установилось международное разделение труда: из Междуречья и долины Нила шла пшеница, из Греции, Малой Азии и с Кипра экспортировались металлы, а финикийцы обеспечивали надежный транзит грузов и получали свой процент с перепродажи. Одна беда — олова для выплавки бронзы было критически мало, этот ресурс являлся крайне дефицитным.

Якобы тирийцы и сидоняне узнали от этрусков (в другой версии — греков), будто где-то на западе есть страна богатая оловом и серебром, а тамошние дикари не имеют ни малейшего представления о том, на каких богатствах сидят, не рассматривая невзрачное тусклое серебро как драгоценный металл.

«Очень интересно, — сказали финикийцы, начав прикидывать в какую сумму обойдется экспедиция. — Это же какие перспективы для коммерции! Надо сходить морем на запад, посмотреть!»

Если Гадир был основан в 1100-е годы до н.э., можно предположить, что появлению этой колонии предшествовала длительная и напряженная разведка, что и подтверждают некоторые античные авторы

Давайте отправимся Пиренейский полуостров, который из соображений удобства впредь будем называть Иберией (от племени иберов) и попытаемся выяснить, что происходило в этом регионе в конце II и начале I тысячелетий до н.э.

Для начала обратимся к древнегреческому географу Страбону, в I веке до н.э. описавшему появление Гадира-Гадеса:

«Об основании Гадеса так рассказывают гадитане. Они упоминают о неком предсказании, которое было, как они говорят, тирийцам, чтобы те выслали колонию к Геракловым Столпам. Те, что были посланы для разведки, после того как они оказались у пролива напротив Калпы, решили, что горные вершины, образующие пролив, это и есть конец обитаемого мира и предел походов Геракла и что именно их и скалы и имел в виду оракул, дабы они обосновались в некоей стране, среди теснин, где ныне город екситан.

Там они принесли жертвы, но, так как те были неблагоприятны, они повернули назад. Некоторое время спустя экспедиция прошла залив на тысячу пятьсот стадий и вышла к острову, на котором находится святилище Геракла, против иберийского города Онобы.

Они решили, что там находятся столпы, и принесли жертву богу, но, так как снова жертвоприношения были нехорошими, они вернулись обратно. Прибывшие с третьим отрядом основали Гадес и построили святилище на восточной стороне острова, а город — на западной. Поэтому некоторые полагают, что скалы пролива — это и есть Столпы, другие, — что это Гадес, а третьи располагают Столпы еще дальше за Гадесом»[14].

Попробуем выяснить, что именно хотел сказать достопочтенный Страбон, сам ссылающийся на историка Посидония Аламейского, а тот в свою очередь на финикийские легенды.

Выходцы из Тира неоднократно бывали в этом районе и раньше, в этом нет никаких сомнений. Колонии никогда не основывались спонтанно, этому предшествовала длительная подготовка — экипаж одиночного корабля не мог пристать к берегу и решить нечто наподобие: «О, какое красивое местечко! Давайте будем здесь жить!». Короткая зимовка, переждать сезон штормов — сколько угодно, но только не создание постоянного поселения!

Колонизации непременно предшествовали тщательное исследование новых земель, знакомство с их обитателями, оценка потенциала экспорта-импорта (с кем торговать на пустынных незаселенных берегах? С лисицами и летучими мышами?!) и тщательный подбор подходящей гавани. Только потом можно было снаряжать флотилию со всем необходимым: инструменты, оружие, запасы на первое время. Опять же, надо было взять с собой профессионалов: каменщики для строительства обязательного укрепления, кузнецы, плотники, жрецы наконец!

Страбон утверждает, будто первая экспедиция остановилась там, «где ныне город екситан» — сейчас эта точка соответствует испанскому городку Альмуньекар в двухстах с небольшим километрах к востоку от Гибралтара. Но тут, извольте видеть «жертвы оказались неблагоприятны» и финикийцы «повернули назад».

Следующая попытка обосноваться в Иберии тоже оказалась безуспешной, на этот раз в районе Онобы, то есть современного города Уэльва в эстуарии реки Одьель (250 километров к северо-западу от Гибралтара, на побережье Атлантики). Снова мимо — Мелькарт дал знать, что место не подходящее, хотя эстуарий и полуостров на слиянии рек Уэльва и Тинто казалось бы самой природой созданы для стоянки кораблей и закладки нового города!

Закрепиться удалось лишь с третьей попытки, причем не на суше, а на острове — это сейчас испанский Кадис соединен с материком дамбой и двумя мостами, а три с лишним тысячи лет назад выбранная для Гадира территория со всех сторон омывалась водами океана...

Так в чем же дело? Отчего вдруг Мелькарт проявил такую строгость в отношении Альмуньекара и Уэльвы? Почему жертвы были столь неблагоприятны?

Мелькарт к этой истории имеет довольно опосредованное отношение — позднее, когда Гадир уже процветал, в обоих ранее отвергнутых точках поселились финикийцы, даже не вспомнив, что некогда покровитель Тира дал нехорошие знамения. Всё проще и сложнее одновременно: первые две экспедиции столкнулись с недоброжелательно настроенными иберийцами, которые не захотели видеть на своей земле незваных гостей.

Строить же город во враждебном окружении совершенно невозможно — кстати, именно поэтому в итоге был выбран остров, что резко снижало возможность нападения с суши. Само название «Гадир» означает «крепость», давая намек на противостояние с местными жителями.

Спрашивается, а чем так насолили племенам Иберии финикийские торговцы, которые вроде бы предпочитали не конфликтовать с туземцами, отлично понимая, что ссоры лишь вредят торговле — вспомним города на североафриканском побережье и вполне безмятежные отношения граждан Тира с ливийцами?

Ответ простой — жадность. Жадность, сопряженная с самым наглым обманом. Говоря научным языком — неэквивалентная торговля. У нас тому есть авторитетные свидетели.

Как мы уже упоминали, контакты финикийцев с Иберией начались задолго до появления на картах Гадира, но это была не более чем колониальная торговля в ее самом примитивном виде. На ранних этапах предколонизации говорить о каких либо государственных образованиях на юго-западе Пиренейского полуострова не приходилось — эти земли населяли разрозненные племена как пришедшие сюда в доисторические времена (иберы и васконы, родственные баскам), так и сравнительно недавно мигрировавшие на запад кельты.

Предоставим слово историку I века до н.э. Диодору Сицилийскому:

«...Хотя в этих [Пиренейских] горах есть множество густых лесов, говорят, в старые времена какие-то пастухи оставили [без присмотра] огонь, который полностью выжег всю горную область. Поскольку постоянно горевший в течение многих дней огонь (πῦρ) выжег землю, горы и стали называть Пиренеями, а на поверхности выжженной земли потекло обильно серебро: порода, из которой добывают серебро, оказалась переплавлена, вследствие чего появилось множество ручейков чистого серебра.

Туземцы были несведущи в его употреблении, однако занимавшиеся торговлей финикийцы проведали о случившемся и скупили серебро, дав взамен в незначительном количестве другие товары. Доставляя серебро в Элладу, Азию и всем другим народам, финикийцы накопили огромные богатства. При этом стремление купцов к наживе было столь велико, что когда корабли были уже слишком загружены, но серебро еще оставалось в избытке, они отсекали свинцовые части якорей и использовали вместо них серебряные. Занимаясь в течение многих лет этой торговлей, финикийцы достигли значительного могущества и основали множество поселений — одни на Сицилии и близлежащих островах, другие — в Ливии, на Сардинии и в Иберии»[15].

Насчет якорей из серебра Диодор может быть и преувеличил, желая подчеркнуть алчность финикийцев, но вот сведения о туземцах, не знакомых с употреблением серебра в культурных странах, представляют немалый интерес. Мы уже упоминали о несопоставимом уровне социально-экономического развития высокоцивилизованных тирийцев с сидонянами и дикарей, с которыми им приходилось торговать на отдаленных берегах.

Обменивать природное серебро на стеклянные бусы и бронзовые безделушки, затем вывозить металл на восток и там продавать — это же тысячепроцентная прибыль! Далее Диодор упоминает о золоте и меди, добываемых в Иберии, причем разработка копей не прекращалась и тысячу лет спустя, уже при римлянах. Но прежде всего, у иберийцев были связи с севером, с британским Корнуоллом, который античные авторы именуют Касситеридами — «Оловянными островами», откуда привозилось олово, представлявшее для финикийской торговли не меньший, а то и больший интерес, чем серебро, ввиду его редкости и ценности. А кроме олова с севера привозили янтарь — в средиземноморье янтарь добывался только на Сицилии в небольших объемах.

Как долго продолжался откровенный грабеж Иберии мы не знаем, но что Диодор, что Страбон, что Плиний хором уверяют нас в одном очевидном факте: на экспорте достававшихся практически даром металлов в Грецию и Переднюю Азию финикийцы сколотили колоссальное состояние. Однако, они не учли «цивилизующего фактора» носителями которого сами же и были: оживленная торговля с Иберией способствовала разложению общинно-родового строя и выделению аристократии, которая со временем начала задумываться о том, что эти пройдошливые корабельщики чего-то явно недоговаривают, а их неодолимая тяга к невзрачному металлу появилась неспроста. Надо бы разобраться, в чем тут загвоздка.

Со временем иберийцы наладили связи с этрусками, которые, видимо, и объяснили неумытым варварам, что серебро — это серебро, и менять его разноцветные стекляшки финикийского производства несколько неосмотрительно и убыточно. Главы иберийских племен, уже начавших создавать некое подобие федеративного государства с центром в поселении Тартесс на реке Гвадалквивир, наконец-то поняли очевидное: их нагло и беспардонно обманывают.

Не исключено, что резкое изменение отношения к финикийцам было спровоцировано не только их экономическими претензиями на монополию в области торговли металлом. Милая финикийская привычка хватать людей на побережье и продавать в рабство тоже не могла вызывать симпатий. Вдобавок, они относились с явным пренебрежением к чужим религиозным культам, в любой посещаемой точке возводя храм своего ненаглядного Мелькарта.

Отношения с иберийцами были надолго испорчены, потому-то основать Гадир получилось лишь с третьего раза, и то пришлось устаиваться на безопасном острове. Терять прибыль от продажи пиренейских металлов в Финикии не хотелось, а значит следовало менять политику: от колониальной (и возмутительно неэквивалентной) торговли переходить непосредственно к колонизации с опорным пунктом в Гадире, откуда можно будет распространять свое влияние дальше.

Доходы приносимые рудниками в Иберии были настолько велики, что финикийцы решили бороться за них не считаясь с потерями — в противовес обычной практике не вступать в конфликты с местным населением и не захватывать чужие земли. Вдобавок, необходимо было создать цепочку промежуточных пунктов между Иберией и Финикией, где экипажи кораблей могли отдохнуть и пополнить припасы — мы помним, что хорошо знакомая нам Утика появилась уже после основания Гадира, как раз в качестве такой вот базы.

Если взглянуть на карту, то выяснится, что практически все ранние финикийские колонии на Пиренейском полуострове (кроме Гадира) располагались на южном побережье к востоку от Гибралтара. Почему? Казалось бы, нет ничего удобнее долин рек Тинта и Одьель, причем реки судоходны, по ним можно подняться во внутренние районы страны, к Тартессу, поближе к рудным залежам.

Южное побережье отделено от континентальной Иберии Андалузскими (или Бетскими) горами — хребтом, тянущимся на 600 километров от Гибралтара до Валенсийского залива к востоку. Прибрежная зона вполне пригодна для земледелия, есть реки, но опять же, атлантический берег выглядит куда привлекательнее! Складывается полное впечатление вынужденности появления финикийских поселков именно на юге – чтобы попасть во внутренние районы страны надо сперва перебраться через горы, естественный барьер.

Перевалы в Андалузских горах вполне проходимы даже зимой, но их куда удобнее оборонять и контролировать, чем долины рек. С учетом одного-единственного Гадира, сумевшего закрепиться на западе, пейзаж выглядит так, будто иберийцы-тартесситы сделали все возможное, лишь бы не пустить чужеземцев на свои коренные земли. Колонии Тира изолированы, и только Гадир торчит как бельмо на глазу!

Вывод однозначен: вожди Тартесса принципиально не допускали финикийцев к главным богатствам своей страны. В эпоху, когда государство у иберийцев еще не сформировалось, выходцы из Тира или не успели, или не догадались вовремя захватить стратегически важные точки на атлантическом берегу. А скорее всего стали жертвами исходного постулата, гласящего, что проникновение на чужую территорию далеко от берега слишком дорого и хлопотно.

В Африке так и было. Но только не в Иберии! Успей финикийцы подчинить своему господству внутренний регион с рудными жилами, они могли бы сказочно обогатиться. Царь Крез рядом с ними выглядел бы убогим попрошайкой в жалком рубище, вымаливающем скудное подаяние на ступенях храма Мелькарта!

Однако, не судьба — теперь придется работать с тем, что есть, сиречь признать первенство Тартесса в торговле металлом, или попытаться оттеснить аборигенов силой.

До нас дошло несколько свидетельств о вооруженных столкновениях финикийцев с тартесситами. У позднего (V век н.э.) римского автора Феодосия Макробия мы встречаем вот такой пассаж:

«...Ведь когда Терон, царь ближней Испании, подвигся в [своем] безумии на захват храма Геркулеса, вооружившись отрядом кораблей, гадитанцы на военных судах выступили против. И битва продолжалась с равным военным счастьем до того, [пока] царские корабли внезапно [не] обратились в бегство и [не] сгорели, одновременно охваченные нежданным огнем. Весьма немногие из врагов, которые остались [в живых], будучи захваченными, показали, что они представлялись себе львами, превосходящими корабли гадитанского отряда, и что вдруг их корабли [были] сожжены посланными лучами, [такими], какие изображаются на голове Солнца»[16].

«Геркулес», как мы давно выяснили, это тирийский Мелькарт. Судя по негативной оценке царя Терона и описанию доблестных гадитан (то есть, граждан Гадира-Гадеса), Макробий основывался на финикийской легенде, да и мифическая составляющая о ниспосланных «лучах» вовсе не обязательно является выдумкой — возможно, финикийцы применили какую-то горючую смесь, чтобы поджечь вражеские корабли. Ближнюю же Испанию можно трактовать исключительно как Тартесс — значит, стычки и впрямь происходили, пускай мы и не знаем достоверных подробностей, а сообщение Макробия кратко и туманно.

Намеки на серьезные войны есть и у Юстина:

«После правления испанских царей первыми захватили власть над [этой] провинцией карфагеняне. Это произошло потому, что предки жителей [нынешнего] Гадеса по повелению божества, полученному ими через сновидение, перенесли из Тира, откуда происходят и карфагеняне, [культ] Геркулеса в Испанию и основали там город; когда же соседние испанские племена стали завидовать росту этого города и начали нападать на гадитан, то карфагеняне послали помощь своим соплеменникам. В результате удачного похода карфагеняне, правда, защитили гадитан от несправедливых нападок [испанцев], но сами еще более несправедливо подчинили своей власти часть [этой] провинции»[17].

Не исключено, что Юстин запутался или неверно передал исходный текст Помпея Трога. Гадир появился задолго до основания Карфагена — почти три столетия! — и карфагеняне при всем желании не могли оказать помощь соплеменникам в ранний период существования финикийской колонии на Атлантическом побережье. Возможно, он описывает два разных события, объединив их в одно, а может быть старые карфагенские хроники на которых основывался Трог оказались слишком краткими, отметив лишь два важных события: появление Гадира и одновременный конфликт его жителей с обитателями Тартесса, а уже через много лет начало карфагенской экспансии.

(Впрочем, мы заново разберем приведенную выдержку из «Эпитомы» значительно ниже, в совершенно ином контексте).

Пока можно сделать три вывода. Первое: едва тартесситы осознали, что гости с востока ведут себя самым хамским образом и пытаются наложить лапу на природные богатства Иберии, федерация племен приняла самые решительные меры, чтобы не допустить финикийцев к источнику богатств: копям. Второе: Иберия оказалась для финикиян настолько важна экономически, что закрепиться там следовало любой ценой, не взирая на потери и расходы. Доступ (путь даже при посредничестве тартесситов) к металлам Пиренейского полуострова оправдывал любые затраты.

И, наконец, третье: обе стороны однажды осознали, что сытый симбиоз приносит куда больше пользы, чем открытая конфронтация — у иберийцев был металл, но отсутствовали средства его доставки покупателям на востоке. Если с этрусками Италии еще можно было как-то кооперироваться (конным ходом по суше, через южную Галлию), то в период тотального господства финикиян на море перевезти самостоятельно ценный груз в Египет или Палестину и далее на восток тартесситам не представлялось возможным. Хочешь, не хочешь, а придется договариваться...

* * *

Вернемся, однако в молодой Карфаген, где умудренные опытом «десять старцев» размышляли на тему как жить дальше, и чем зарабатывать на пшеничный хлеб с оливковым маслом и соловьиным язычками. Было бы неплохо так же иметь пурпурные ткани, золотую посуду и красивых рабынь. Для всего этого требуются деньги.

Ответ лежал на поверхности: достаточно контроля за побережьем Ливии и островом Сицилия, чтобы ворота в западное Средиземноморье оказались в руках карфагенян. А следовательно, весь транзит ценнейших грузов с запада на восток и обратно будет находиться под пристальным надзором.

Конечно, до времени выходить открыто против Тира с его флотом и колоссальными ресурсами было бы слишком самонадеянно, но поговаривают, будто где-то там, очень далеко, в Ассирии, строят далеко идущие планы по расширению империи.

Если же ассирийцы ухитрятся ликвидировать Финикийскую метрополию и лишат оную бесспорного могущества, то освободившиеся от вассальной зависимости колонии смогут выйти на принципиально новый уровень, получив полную свободу действий — см. Сицилийский пролив и металлы Иберии...

Стоит лишь немного подождать.