Санта действительно существует?

Глава 6

Я делаю, и я не делаю

Какого типа возмущения будет испытывать капля, скатывающаяся в сияющее море?

Давайте начнем с выводов Джемса о мистике. Он утверждает, что последователи мистических учений, как правило, склонны к оптимизму и пантеизму. Они считают, что Вселенная — хорошая штука, поэтому они счастливы и верят, что все в каком-то смысле является проявлением первичной, невыразимой, по-настоящему удивительной и потрясающей реальности. Далее Джемс задает вопрос: «Имеет ли это значение? Разве сам факт, что мистики так ощущают реальность, доказывает, что она и вправду настолько удивительна и потрясающа?» В конце концов наркоманы, употребляющие героин, считают, что все великолепно и что волноваться не о чем, но они не правы. А еще есть активисты, выходящие на митинги против политиков, с чьим курсом они не согласны, — эти люди считают, будто они точно знают, что случилось со страной, но и они ужасно заблуждаются. Джемс утверждает, что мистические состояния авторитетны для человека, который с ними знаком, но отнюдь не для остальных людей. Последние должны проверить, являются ли границы реальности, про которые говорит мистик, действительно существующими или тот их домыслил. Джемс допускает, что, например, люди, утверждающие, что в мистическом экстазе видели дьявола, и страдающие от этого, — шизофреники.

Таким образом, мистицизм авторитетен для человека, но не для человечества. Такая формулировка звучит как хороший компромисс — она демократична, взаимоуважительна, вежлива. На самом деле она улаживает огромную проблему. Потому что есть одна вещь, которую мистики настойчиво пытаются донести: что границы между людьми не существуют. Так что если Джемс прав в том, что авторитетные для мистика вещи несущественны для остальных людей, не означает ли, что мистик ошибается? Как может существовать то, что авторитетно только для кого-то из нас, если мы все едины?

Пропаганда мистического смирения Джемса также, кажется, не отражает отношения мистиков к своим внутренним взглядам. Да, есть неустановленное число молчаливых приверженцев мистических учений, но те мистики, чьи произведения дошли до нас, довольно многословны. Они чрезвычайно активно говорят о необходимости молчания и очень хотят, чтобы все остальные поняли, насколько важны их мысли о самоотверженности. Они утверждают, что добились понимания самых потаенных глубин реальности — серьезная заявка, и не важно, сообщают они это громогласным голосом или застенчиво хихикая. Даже если мистик не утверждает сам: «Я — бог, поклоняйтесь мне» (а некоторые заявляют и такое), их последователи часто говорят: «Ты — бог, мы будем тебе поклоняться» и «Мой гуру — бог, вы должны ему поклоняться» (и в этой настойчивости мистиков обычно трудно остановить20). Последователи таких наставников утверждают, что разница между нами и гуру — как между безумным человеком и здоровым или как между животным и человеком. Если они и не считают это в буквальном смысле магией — а они часто так считают, — то они верят, что их гуру — образец святости, энергии, любви, стойкости и так далее.

На самом деле наличие внутреннего противоречия — еще не признак хорошего человека. В таком случае вы можете быть, и я уже говорил об этом, либо жуликом, дурачащим людей, либо сумасшедшим. Как показал Джордж Оруэлл в романе «1984», нечто похожее на свойственные для мистицизма парадоксы вполне способны проявлять тоталитарные режимы, деятели которых утверждают: «Мир — это война» и «Свобода — это рабство». Если вам хочется почитать что-нибудь не имеющее смысла, но свеженькое, поищите материалы по северокорейской философии чучхе. Последние книги по сайентологии21 показывают, как Рон Хаббард пудрил мозги своим адептам нелогичными поступками и утверждениями, как выбрасывал их с корабля и заставлял скитаться по миру в поисках кладов из предыдущих жизней; Георгий Гурджиев22 также вел себя ужасно по отношению к своим последователям.

Буддисты часто утверждают, что мы становимся менее эгоистичными, когда понимаем, что сами являемся иллюзией. Нагарджуна написал суньяту «Пустота — чрево сострадания». То есть осознание факта, что все самости пусты и взаимосвязаны, должно заставить нас любить и проявлять сострадание. Роберт Турман, первый американец, ставший буддийским монахом (и первый мой учитель), пишет в предисловии к сутре Вималакирти: «[буддийские учителя] рекомендуют культивацию большой любви и великого сострадания, сохраняя при этом общую осведомленность о полном отсутствии чего-то подобного живому существу, страдающему существу, существу в неволе. Короче говоря, они показывают путь к полной недвойственной мудрости и великому состраданию».

Это не обязательно, но, как мы видели при обсуждении Мадхъямаки, определенные допущения возможны. Буддисты скажут, что когда они приспосабливаются — они приспосабливаются к более спокойной, менее сумасшедшей обстановке. Но почему? Не должны ли они приспосабливаться таким образом, чтобы сто процентов тревог и безумия были в начале? Если путь и вправду круг, не должен ли он привести нас в начальную точку?

Турман продолжает: «Мудрость не позволяет нам довольствоваться привычными чувственными объектами (например, “дано” или “там”) и заставляет учиться и практиковаться в вылазках под поверхность видимой “реальности”, чтобы получить абсолютное осознание конечной реальности всех вещей. В то же время великое сострадание не позволяет нам настроить материальную “объективную реальность”, погрузиться в квиетический транс или принять нелогичное релятивистское стремление, но в обязательном порядке заставляет нас действовать самоотверженно».

Аргумент Вималакирти, изложенный Турманом, состоит в том, что понимание пустоты, а затем пустоты пустоты даст нам свободу от навязчивого мышления и сделает нас сострадающими. Но надо учитывать следующее. Когда я слышу, что кто-то кричит «Спасите! Спасите!» из квартиры этажом выше, я — если только я хороший человек — почувствую себя обязанным пойти помочь. Но если это MP3-плеер проигрывает аудиофайл с записью криков «Спасите! Спасите!», а в квартире нет никого, я не должен ничего делать. Не чувствуют ли буддисты нечто подобное: что смысла в неоказании помощи столько же, сколько в ее оказании?

Это не только теория. Если вы перешли к тантрической буддийской йоге перед ужином, посмотрите меню, перед тем как начать. Как говорит «Йогаратнамала» («Ожерелье из йоги»): «Еда и питье должны быть, и от них нельзя отказаться из-за того, что что-то разрешено, а что-то запрещено. Не следует выполнять ритуалы омовения и очищения и избегать вульгарного поведения… Он должен есть все виды мяса… Он любит всех женщин, свободных от предрассудков… Он должен есть пять нектаров, пить ликер из черной патоки, есть ядовитый ним и пить плацентарную жидкость. Он должен есть кислые, сладкие, горькие, горячие, терпкие, соленые, гнилые, свежие и кровавые жидкости вместе со спермой. Из понимания недвойственности знаний следует, что не существует ничего несъедобного. Получив менструальную кровь, он должен поместить ее в чашу из черепа, смешать с мокротой и слизью и, давая клятву, выпить это».

Подобное касается не только диеты. «Вы должны убивать живых существ, говорить ложь, принимать то, что не дано, и использовать чужую жену».

Некоторые из самых приятных тантрических буддистов, например Далай-лама, говорят, что все эти заявления про убийства и блуд — только метафора. Но многие воспринимают их как инструкцию к действию. Лидер тантрического буддизма Осел Тендзин продолжал заниматься сексом, не предохраняясь, уже после того, как узнал, что он заразился ВИЧ. Тем самым он распространял болезнь среди последователей обоего пола. В его организации с этим мирились: будучи высшим духовным существом, превзошедшим дуальность, наместник дхармы делал то, что делал, чтобы открыть сознание своих учеников. Спасибо, учитель!

Еще одна проблема с мистиками состоит вот в чем: даже если они не сторонники авторитаризма, они все равно могут быть глупцами. Когда студент спросил ныне покойного профессора Колумбийского университета Сидни Моргенбессера, согласен ли он с Мао Цзэдуном, что что-то может быть одновременно А и не-А, Сидни сказал: «Я согласен и не согласен». Это означало, что логика и проверка должны помочь нам приблизиться к реальности и улучшить наши убеждения, принять такую точку зрения на противоречия и мистику, которая позволяет не пинать мяч одновременно во все стороны. Если вы хотите знать что-то про диких сумчатых Северной Америки, вам не поможет, если вам скажут, что они то ли есть, то ли их нет; поможет вам, если кто-то скажет, что они существуют. Когда же вы потребуете доказательств, вам предъявят опоссума. Моргенбессер перефразировал Аристотеля, который сказал, что бесполезно спорить с теми, кто не принимает закон противоречия, это все равно, что спорить с овощами. Вы не хотели бы спорить с овощами, равно как не хотели бы оказаться у алтаря с тем, кто скажет: «Я согласен, и я не согласен».

Мистик может оказаться одновременно глупцом и тираном, потому что главное оружие, которое ум может использовать в борьбе с несправедливой властью, это выявление ее внутренних противоречий. И если мистик в ответ скажет «жизнь противоречива» (вторя нашим родителям, которые, устав придумывать оправдания для наказаний, говорили просто «жизнь несправедлива»), он наголову разобьет одну из лучших стратегий сознания, подвергающих сомнению нечестное и несправедливое положение вещей. Стоит отметить, что индийская культура, давшая нам Упанишады, также породила и Шиталу — богиню оспы. Когда индийские дети умирали от этой болезни, их родители ублажали Шиталу и говорили, что ничего сделать нельзя. А потом живший на другом краю Евразии Эдвард Дженнер заметил, что доярки, переболевшие коровьей оспой, не заболевают оспой натуральной, и изобрел прививку — так болезнь была искоренена. Это пример рациональной точки зрения.

Иногда граница между самоотверженной простотой дзена и глупостью очень тонка. Как мы видели, хинаяна учит, что «я» — это иллюзия, и предлагает всем жить как монахам, без имущества, семьи и ужина23, чтобы освободиться от иллюзии самости. По махаяне буддийские монахи создавали психологические структуры, убеждавшие людей, что существует такая великая вещь — свобода от страданий и что ее нужно пытаться достигнуть. Приверженцы махаяны утверждают, что, в то время как они сами делают это, последователи хинаяны культивируют в людях жадность, но дают им нечто новое — щедрость. Тем не менее приверженцы махаяны — все еще буддисты. Они учат людей, как следовать учениям Будды, как одеваться, как медитировать — хотя иногда им проходится задаваться парадоксальным вопросом: «Если я просветлен, зачем я медитирую?» На одном из шагов этого пути некоторые учителя24 начинают говорить, что не нужно не только пытаться достичь ниббаны, но и даже верить в истинность буддизма. Таких учителей легко можно раскритиковать в том же ключе, в котором сторонники махаяны высказываются в отношении сторонников хинаяны: что мы не должны быть нездорово привязаны ни к чему, в том числе к вере в то, что мы не должны быть ни к чему привязаны. В этом месте вы, вероятно, зададитесь вопросом, почему они должны получить микрофон, если, по их собственному мнению, им нечего сказать. Один мой друг увлекался французской философией деконструкции25. Во время наших разговоров он превозносил возможности этого учения, утверждая, что деконструкция способна разобрать сама себя. Я отвечал, что, если деконструкция разбирает сама себя, зачем вообще читать эту скучную толстую книгу? Не лучше ли отправиться на пробежку или потратить время на какую-нибудь из морских историй Патрика О’Брайана26?

Задумайтесь на минуту об истории Кришнамурти и Теософского общества. Последнее было основано мадам Блаватской, русской шарлатанкой, которая утверждала, что является ученицей тибетских махатм, в частности некоего Кут Хуми. Слово «шарлатанка» может показаться немного жестковатым, но достаточно будет сказать, что слово «Кут Хуми» совсем не похоже на то, как в действительности звучат тибетские имена, что в описаниях Тибета Блаватской нет ничего общего с тем, что там есть на самом деле, и что ее учение, описанное в «Разоблаченной Изиде», — это просто какая-то фантастика, повествующая о затонувших континентах и исчезнувших человеческих расах, обладавших магической силой. После Блаватской духовным лидером теософского движения выступал найденный Чарльзом Уэбстером Ледбитером красивый молодой индиец по имени Кришнамурти — он считался воплощением Майтреи, Учителя Мира. Впрочем, через несколько лет Кришнамурти отказался от роли мессии и заявил своим последователям, что вера в духовные общества и особую мудрость их адептов — ловушка.

Молодец, Кришнамурти! Мне кажется, это замечательная демонстрация чувства ответственности и гражданской позиции — игнорирование, когда кто-то говорит, что ты бог, воплощение Майтреи. Полностью одобряю такой поступок.

Несмотря на то что Кришнамурти отрицал, что он воплощение Майтреи, он говорил и такие вещи: «Состояние души, когда некуда стремиться, — это истинное религиозное мышление, и в таком состоянии мышления вы можете прийти к тому, что называется истиной, или реальностью, или блаженством, или богом, или красотой, или любовью. Такое нельзя призвать. Пожалуйста, поймите очень простой факт. Это нельзя призвать, это не может быть дано, это не может быть доступным для многих, потому что ум слишком глуп и мал, эмоции — ничтожны, а образ жизни чересчур запутан для такой значительной величины, для того огромного нечто, которое войдет в ваш маленький дом, в ваш маленький жизненный уголок, который вы топтали и в который плевали. Вы не можете призвать это. Чтобы призвать, вы должны его знать, а вы не знаете. Не важно, кто говорит “Я знаю”, — как только он произносит такое, он уже не знает. В тот момент, когда вы заявляете, что нашли такое состояние, вы теряете его. Если вы утверждаете, что пережили его, значит, вы никогда не испытывали его. Это все способы ввести в заблуждение другого человека — вашего близкого или врага».

Сложно не относиться к данной цитате с иронией, равно как и к высказыванию Сократа о том, что он ничего не знает. В конце концов почему Кришнамурти меня оскорбляет, называя мои эмоции ничтожными, если он сам не знает что-то лучше меня? Кстати, ему случалось даже отчитывать слушателей за то, что они слишком сильные, — он объяснял это так: «Если вы хотите остановить насилие, если вы хотите остановить войны, сколько жизненных сил вы готовы на это потратить? Разве не важно, что ваши дети гибнут, что ваши сыновья идут в армию, где над ними издеваются, где их убивают? Вас это не волнует? Вы хорошо проводите время? Принимаете наркотики? Разве вы не замечаете, что насилие над собой разрушает ваших детей? Или для вас это абстракция?»

Так что даже отрицая, что сам он — мессия или Майтрея, Кришнамурти считает нас черствыми, недостаточно обеспокоенными миром во всем мире, лицемерными, ленивыми и сонными. И хотя он также говорит, что никто ничего не может знать и ничто не истинно, он продолжает вести себя так, будто знает что-то, чего не знаем мы, а именно — какую позицию мы должны иметь в отношении насилия.

Да, Кришнамурти не утверждает, что он религиозный лидер, тем не менее он позволяет себе некоторые высказывания, имеющие определенный смысл: да, есть тайное знание, его существование очень важно, и Кришнамурти владеет им, а мы — нет. И не важно, что он протестует против такого положения дел. Если бы он действительно верил в то, что ему нечего сказать, он должен был бы замолчать или хотя бы прекратить нравоучения. Он не стал бы утверждать, будто знает, как покончить с насилием, и другие важные вещи. А раз он не замолчал, трудно поверить, что ему нечего сказать и что он не выставляет себя гуру.

Давайте рассмотрим следующее высказывание: «Только через полное отрицание, являющееся высшей формой страсти, вещью, называемой любовью, возникает бытие. Оставаясь смиренным, вы не можете культивировать любовь. Смирение наступает, когда сходит на нет самосознание, — вы никогда не поймете, как это — быть смиренным. Человек, который знает, что он смиренный, — тще­славен. Точно так же, когда вы используете свой ум, свое сердце, свои нервы, глаза, все существо, чтобы найти образ жизни, чтобы увидеть, как оно есть на самом деле, выйти за пределы и достигнуть полного отрицания той жизни, которой вы живете сейчас, — само отрицание оказывается некрасивым, жестокость приходит в бытие. И вы никогда не постигнете его. Человеку, который знает, что молчит, который знает, что любит, — не известны любовь и молчание».

Это высказывание Кришнамурти кажется противоречивым. Внутри меня сейчас звучат два голоса, которые говорят следующее.

Голос 1: «Красиво сказано, Кришнамурти! Любовь, смирение и молчание — реальны, они велики, и попытка понять их умом ни к чему хорошему не приведет».

Голос 2: «Ерунда! Либо “любовь”, “смирение” и “молчание” что-то значат и есть способ определять вещи, на которые они влияют или не влияют, или же это пустые слова. Кришнамурти либо говорит что-то, и тогда он неправ, либо он не говорит ничего — и в таком случае он просто ничего не говорит».

В этот момент я чувствую себя примерно так же, как моя собака, когда она видит свой хвост и начинает за ним гоняться: хоть я и бегу, причем быстро, — я ничего не поймаю. Кстати, мы начали с тех же двух голосов, когда завели разговор про Санта-Клауса.

Голос 1: «Санта-Клаус существует».

Голос 2: «Санта-Клауса не существует».

Мы вернулись к тому же, но уже на более высоком уровне.

Голос 1-б: «Вовлеки себя в борьбу между двумя голосами и с помощью логики выясни, кто из них прав».

Голос 2-б: «Не беспокойся о борьбе голосов, смирись с тем, что реальность противоречива. Будь мистиком».

Само собой, мы можем забавляться подобной аргументацией, пока не решим принять какую-нибудь точку зрения. Мы будем бегать за собственным хвостом, как моя собака, — на что бы мы ни осмеливались, мы раз за разом приходим в то же место, с которого начинали.

Голос 1-в: «Используй логику, чтобы разрешить спор между голосом 1-б и голосом 2-б».

Голос 2-в: «Придерживайся мистицизма».

Но что на самом деле заставляет нас становиться мистиками? Мне кажется, мы хотим каким-то образом сосуществовать и с людьми, которые верят в Санту (или в то, что у жизни есть смысл), и с частями собственной личности, верящими в эти вещи. Похоже, когда мистик говорит, что слова не имеют отношения к реальности, он тем самым прекращает идеологическую баталию. Все в равной степени правы, и все в равной степени неправы. Санта-Клаус, Бог, равенство людей и справедливость — все существует. Но как Тацит справедливо ругает римлян за создание пустыря, который они назвали миром, так и мистик завершает идеологическую войну, опустошая все. Если все существует, мы в беде, потому что рядом с Богом, равенством, Сантой существуют такие вещи:

Манта-Клаус — почти как Санта, только рыба;

Мантис-Клаус27 — почти как Санта, но с головой богомола;

права человека для всех, кроме Эрика Каплана, который должен получить по голове;

Миланта-Клаус28 — почти как Санта, но приносит антациды маленьким мальчикам и изжогу маленьким девочкам;

бог, который проклял всех людей с именем Джошуа;

бог, который даровал спасение всем, кого зовут Джошуа;

права человека, распространяющиеся только на рыжих, — остальные должны быть их рабами;

Санта-Хантавирус29 — приходит в канун Рождества с мешком инфицированного помета грызунов и т. д.

Другими словами, если все это существует, то вопрос, существует ли что-то, не имеет смысла.

Надо как-то приблизиться к противоречиям, не отрицая их, но и не принимая. Они должны пришпорить наш эмоциональный и интеллектуальный рост. Мистика заявляет, что тот факт, что вещи существуют и не существуют одновременно, — прекрасен, логика говорит: «Ерунда!» — а нам нужен какой-то третий вариант. Что бы это могло быть?