Санта действительно существует?

Глава 14

Лицо вопроса

Логик и даосист Рэймонд Смаллиан рассказал мне отличную историю про Будду. Однажды Будда пришел в какой-то город и пообещал ответить каждому из местных жителей на один вопрос. Некий мужчина не хотел упустить такой уникальный шанс. Он долго раздумывал, а затем спросил Будду: «Что мне лучше всего у тебя спросить и какой будет ответ?» Будда сказал ему: «Ты и задал свой лучший вопрос, а вот и мой ответ тебе».

На основании только что рассказанной истории я придумал загадку: «С этого обычно начинаются вопросы, но на сей раз им заканчивается ответ. Что я имею в виду?» Ответ у нее такой: «Это слово “что”».

Мой любимый нацистский философ Мартин Хайдеггер однажды сказал, что человек представляет собой существо, которое волнует вопрос «что это?». Для обозначения людей он использует слово Dasein — с немецкого оно приблизительно переводится как «существо “там”». Но Хайдеггер точно так же мог бы назвать всех нас «существо “где?”», потому что мы в чем-то похожи на пустое пространство, описываемое Ари, — мы пытаемся лучше узнать себя не при помощи более точных определений или новых фактов, а через более глубокие вопросы. Вопрос «Что я такое?» — не пустая риторика, а наша исключительная характеристика. Только мы способны задать себе вопрос о собственном существовании.

Ари называет сферу мудрости словом «Хохма», и каббалисты возводят это название к выражению koach ma — «сила вопроса “что?”». Теперь, когда мы прошли и через Бесконечное, и через сферы, до которых оно себя низводит, и через печали и радости моей жизни (которая, после того как вы прочитали эту книгу, стала частью вашей жизни), пора задать главный вопрос: «И что?»

Что нам делать с Бесконечным? Или, иными словами, что нам делать с собственными жизнями, которые целиком состоят из борьбы с ограничениями, иногда заканчивающейся победами, но чаще — поражениями, в то время как мир вокруг нас — безграничен? Почему это имеет значение? Как мы можем размышлять о пределах нашего мышления? Психологи часто говорят о когнитивных ограничениях — крошечных участках нашего мозга или сознания, которые заставляют нас видеть оптические иллюзии, или неправильно воспринимать время, или слышать два разных звука как один. Мы можем вспомнить и животных, которые являются ограниченной версией человека, и пациентов с психическими заболеваниями, представляющих собой ограниченные версии психически здоровых людей. Есть ли конец у этого разговора о границах? Поймем ли мы когда-нибудь, кто мы такие и что существует вокруг нас?

Мы снова сталкиваемся лицом к лицу со словом «что». Что существует и что оно значит? Само предложение «Мы снова сталкиваемся лицом к лицу со словом “что”» можно истолковать тремя разными способами. Во-первых, оно относится к вопросу «Что мы такое?». Об этом мы уже немного поговорили. Я рассказал вам о тараканах в собственной голове, чтобы вы могли почувствовать, что в чем-то похожи на меня, а в чем-то отличаетесь, и стали вместе со мной единым «мы». Второй способ истолкования — это вопрос о том, что мы изучаем при помощи нашей философии и науки: «Что существует?» Подход Ари позволяет нам увидеть и третий аспект. Раз уж мы сталкиваемся с вопросом «что» лицом к лицу, то нужно поговорить и об этом лице.

Можно ли так делать? Если мы представим, что у Бесконечного есть лицо, не нарушим ли мы таким поступком сразу и принципы современного мышления, и древнюю иудейскую заповедь «Не сотвори себе кумира»? Не будет ли это означать, что мы вернулись в прошлое и снова верим в невидимого супермена, который живет на небе? Не откажемся ли мы тем самым от современности и не примем ли миф как реальность?

Давайте-ка посмотрим на слово «принять». Наше сознание воспринимает что-то, а тело — принимает. Слово «воспринять» относится к умственной деятельности, а «принять» — к физической. Человек может сказать, что он принимает реальность своим телом или воспринимает ее своим мозгом. Вот почему десять сфер часто изображают в виде человека: например, сферы «Дарение» и «Рисование черты» отвечают за его руки, которыми он может обнимать, а сфера «Давать и принимать» — это его сердце. В любом случае восприятие означает принятие внутрь себя. Так как Бесконечное бесконечно, оно равно удалено и от нашего сознания, и от наших рук или ног. Или, если посмотреть на ситуацию под другим углом, Бесконечное должно иметь возможность ограничивать себя. Если б оно было не способно так делать, это означало бы, что у его действий есть границы.

Но лица — разве это не слишком?

Ари называет Лицами все человекоподобные проявления, через которые Бесконечное предстает перед нашим сознанием. По сравнению с более старыми каббалистическими учениями это инновационный подход, который и делает то, о чем говорил Ари, таким опасным и возмутительным как для традиционных иудеев, так и для деятелей эпохи Просвещения (между первыми и вторыми, по словам Вебера, больше общего, чем кажется на первый взгляд). Если бы мы сказали человеку эпохи Просвещения, что у реальности есть лицо, он бы просто посчитал, что мы проецируем на него свои инфантильные потребности и желания. Если бы мы сказали ортодоксальному еврею, что у Бога есть лицо, мы бы нарушили вторую заповедь. Каббалистам приходится очень осторожно описывать свои представления о Божественной реальности. Ребе Моше Хаим Луццатто, итальянский толкователь Ари, который всю жизнь провел на грани отлучения, утверждал, что тот вовсе не творил себе кумира.

«[Сферы] могут сиять сильным или приглушенным светом, — говорил Луццатто. — Они способны принимать любые формы и внешний вид, но на самом деле не имеют ни того ни другого. Они лишь проявляются в определенной форме или подобии, но тот, кто исследует их, понимает, что они полностью зависят от наблюдателя, как сказано в Писании: “Я говорил к пророкам, и умножал видения, и чрез пророков употреблял притчи” (Осия, 12: 10). По своей сути [сферы] — это силы, организованные в определенной последовательности, взаимозависимые, действующие по своим разнообразным законам, влияющие друг на друга для поддержания замысла их создания в идеальном состоянии».

Луццатто утверждает, что при помощи образов, возникающих в нашем сознании, мы пытаемся понять суть Бесконечного, а не то, как оно выглядит на самом деле, потому что оно ни на что не похоже. Оно безгранично в себе самом, а внешний вид уже является ограничением, ведь он означает соответствие определенному состоянию мозга и зрительной системы.

Нейрофизиология лишь недавно объяснила, почему в некоторых случаях мы реагируем на лица, а в других — нет. В своей книге «Поливагальная теория» (The Polyvagal Theory) Стивен Порджес описывает такую реакцию на основании новой теории парасимпатической нервной системы, которая позволяет ему разобраться с так называемым парадоксом блуждающего нерва. Суть состоит в том, что наша сложная кора больших полушарий — сравнительно недавний продукт эволюции, располагающийся поверх древней нервной системы, которая пронизывает все наше тело. Одним из самых крупных контактов, соединяющих тело и мозг, является блуждающий нерв, идущий от черепа к лицу, гортани, сердцу и желудку.

Парадокс заключается в том, что один и тот же нерв замедляет скорость сердцебиения в периоды отдыха и переваривания пищи и вызывает критическое падение частоты сердечных сокращений во время брадикардии. Ответ, предлагаемый теорией Порджеса, состоит в том, что нервные импульсы могут идти от стволовой части мозга к органам по блуждающему нерву двумя путями: более быстрым, на котором аксоны нервных клеток изолированы белым жирообразным веществом под названием миелин (миелинизированный блуждающий нерв), и более медленным, на котором такая изоляция отсутствует (немиелинизированный блуждающий нерв).

Если добавить к этому симпатическую нервную систему, то мы получим целых три способа, при помощи которых мы по-разному реагируем на жизнь.

Медленный путь, задействующий немиелинизированный блуждающий нерв, применяется в экстремальных травматических ситуациях — например, если за вами, разинув пасть, гонится большая белая акула на скорости 40 миль в час. В таких ситуациях мы притворяемся мертвыми, снижаем наш метаболизм до минимума и надеемся, что опасная ситуация пройдет сама по себе. Если вы — медлительная рептилия, то это сработает, но если вы — млекопитающее с высокой потребностью в энергии, то резкое падение метаболизма может привести к вашей смерти.

Симпатическая нервная система тоже включается в тех случаях, когда мы напуганы, но она не подавляет все процессы в теле, а переводит его в боевой режим. Мы перестаем связно мыслить, забываем о прошлом и будущем, а также, что особенно важно для нашего рассудка, теряем способность выражать сложные чувства мимикой и распознавать их на лицах других людей. Мы также утрачиваем возможность слышать человеческие голоса, и наш собственный голос становится менее человеческим — мы пищим, или хрипим, или вовсе немеем на время. Видимо, вся политика строится на том, чтобы убедить людей слушаться свою симпатическую нервную систему.

Третий нейронный путь, миелинизированный блуждающий нерв, останавливает действие симпатической нервной системы и выключает режим «бей или беги». В этом состоянии мы способны реагировать на изменения в мимике и голосе других людей и сами можем выражать эмоции лицом или голосом. Мы играем, смеемся, общаемся. Миелинизированный блуждающий нерв отвечает за наш сосательный рефлекс. Интересно, что Исаак Слепой, каббалист, живший примерно за век до Ари, говорил, что мы познаём высшие сферы, не размышляя о них, а всасывая их. Миелинизированный блуждающий нерв регулирует кости внутреннего уха таким образом, чтобы мы слышали низкие громкие звуки тише, а высокие — громче. Это объясняется тем, что наши далекие предки, первые млекопитающие, общались на «секретной частоте», которую не могли слышать динозавры.

«Развитие среднего уха позволило млекопитающим осуществлять коммуникацию на таких частотах, которые были недоступны слуху рептилий. В связи со специфическим строением костей рептилии в основном воспринимали лишь низкие частоты. Возможность слышать малоамплитудные высокочастотные звуки возникает при напряжении мышц среднего уха, фиксирующих цепь косточек. Этот механизм позволяет выделить высокочастотные звуки вокализации млекопитающих из фоновых шумов» (Порджес).

Сегодня мы можем автоматически включать и выключать эту секретную радиолинию у нас в голове, двигая косточками среднего уха. «Во время социального взаимодействия фиксация цепи косточек активно изменяет передающую функцию среднего уха, подавляет низкочастотные звуки и улучшает нашу способность распознавать особые типы вокализации. Однако за такую спецификацию приходится платить. Теперь нам сложнее распознавать звуки на низких частотах, которые издают хищники» (Порджес).

Мы используем миелинизированный блуждающий нерв для настройки восприятия, когда находимся в безопасности у себя дома (или в норе), но, если нас напугают динозавры, он не сработает. Когда миелинизированный блуждающий нерв активируется, мы начинаем слышать голоса и видеть лица, а когда он выключается — перестаем.

В свете достижений современной нейрофизиологии можно истолковать слова Ари о том, что у Бесконечного есть лицо, как совет реагировать на бесконечное с использованием миелинизированного блуждающего нерва. Когда мы говорим, что Бог имеет лицо, это не значит, что любой человек может выглянуть на улицу и увидеть там гигантские глаза, наблюдающие за ним.

Это было бы странно. Используя такое выражение, мы подразумеваем, что можем относиться к реальности, к текстуре собственной жизни тем же способом, что и к неявным, теплым, эмоциональным всплескам сознания, проявляющимся на человеческом лице. Мы слышим голос Бога, но не различаем слова. Мы ощущаем его присутствие, как чувствуем, что дом принадлежит кому-то, еще до встречи с его владельцем. Мы понимаем, что Вселенная — это наш дом. Или наша нора. Или наш шкаф с родительской одеждой.

Мне кажется, что построение параллели между современной нейрофизиологией и иудейским эзотерическим учением XVI века — это меньше, чем развитие любой из приведенных ранее идей, но больше, чем простая аналогия. Проведение таких параллелей возможно, потому что оба учения представляют собой попытки людей познать самих себя, а еще потому, что им обоим удалось избежать ошибок Декарта. И нейрофизиология, и эзотерика воспринимают человека как единое существо, считают знания результатом жизненной эволюции, а осмысление самого себя — ее этапом, который мы видим изнутри. Ари предполагает возможность расширения сознания, а нейрофизиология подтверждает существование определенных структурных элементов, демонстрирующих, что у нас есть левая и правая стороны (полушария) и, соответственно, более высокие и более низкие цепи обратной связи с окружающим миром.

Насколько я знаю, сам Порджес мог бы возразить так: «Что ж, даже если допустить, что миелинизированный блуждающий нерв позволяет нам воспринимать реальность как человеческое лицо, это ведь иллюзия. Мы берем часть нашего мозга, которая умеет распознавать эмоции там, где они существуют, и направляем ее внимание туда, где их нет. Это ошибочный путь». Но Ицхак Лурия мог бы ответить ему: «Почему при взаимодействии с миром мы обязательно должны выбирать кору больших полушарий, а не лимбическую систему? Если видение лица у реальности — это не более чем игра нашего мозга, то же самое можно сказать и о восприятии реальности как источника опасности, или сочетания нулей и единиц, или последовательности трехмерных объектов во времени и пространстве. Откуда нам знать, что Бесконечное действительно не играет с нами, не любит нас, не плачет о нас, не дразнит нас, не подмигивает нам, не улыбается, не хмурится и не говорит с нами?»

Без мозга и глаз мы бы не знали, как выглядит мир, а без мозга и ушей — как он звучит. Но его внешний вид и звучание зависят от того, как мы используем свой мозг. Если мы напуганы, мы не в состоянии реагировать на мимику и голоса других людей. Если мы жестоки к животным (подобно вивисектору Декарту), то мы не распознаем выражение их морд. Если мы погрязли в ужасе, то перестаем понимать мимику людей и животных. Аутисты не умеют читать эмоции на лицах собеседников. Ари говорит, что атеисты и материалисты ничем не отличаются от них, когда речь заходит о лицах Бесконечного. Они закрываются от настроений и эмоций Бесконечного, которые проявляются в человеческих жизнях.

Если вы не верите, что Бесконечное похоже на личность, спросите себя: «А что такое личность вообще? Похож ли на личность я? А моя собака?» Предположим, мне хочется секса, но я нуждаюсь в нем только как в физической разрядке. Значит, я рассматриваю личность (себя) всего лишь как паровой котел под слишком большим давлением, из которого нужно выпустить пар. Если я так представляю себе личность, что мешает мне поверить в антропоморфность Вселенной, то есть в то, что ее форма (morphos) напоминает человека (antropos)? Ведь под последним я понимаю всего лишь механическую систему. Или, предположим, я считаю, что человек — это один из видов животных, не более. В таком случае, с антропоморфистских позиций, я могу предположить, что и Бесконечное — тоже животное. Так ли это? Жизнь животного заключается в постоянном развитии и изучении окружающего мира. Так что — да, Бесконечное действительно похоже на животное, поскольку единственный способ познать границы неведомого — попытаться их достичь. Если же я романтик и считаю других людей загадочными и непостижимыми, то заявить, что Бесконечное похоже на человека, в моем случае означает признать, что оно непостижимо. Если я воспринимаю своего собеседника как независимый источник смысла и значений, совместно с которым я творю реальность, то персонализация Бесконечного будет означать, что оно тоже вовлечено в этот процесс.

На данном этапе кто-то из нас — вы или я, если у меня выдался плохой день, — может усомниться в том, что реальности что-то от нас нужно и что мы в состоянии находиться с реальностью (с жизнью, со Вселенной) в более глубоких отношениях, чем просто проецируя наши мечтания и желания на бесчувственную материю. Кто-то из нас может сказать, что к реальности логичнее всего применять подход «бей или беги», а реакции, проходящие по миелинизированному блуждающему нерву (коммуникации, игра, восприятие мимики и голоса), в данном случае бессмысленны. У реальности нет лица. Лица есть у людей.

Но так ли все обстоит на самом деле? У людей есть только мышцы, кожа и отверстия, через которые свет, воздух и пища попадают внутрь. Эти конструкции становятся лицами тогда, когда мы смотрим именно на лица и взаимодействуем с лицами. Точно так же Бесконечное не имеет лица до тех пор, пока оно не вступает в контакт с человеческим сознанием. Возможно, вы не хотите больше говорить о том, что Бесконечному от нас что-то нужно. Возможно, вы не согласны с тем, что у него есть план. Существуем только мы и наши случайные действия, скажете вы. Но почему? Назвать Бесконечное случайным, а не запланированным означает установить для него границы. И случайность, и упорядоченность являются конструктами человеческого сознания.

Тогда существует ли Бог? Некоторые говорят, что для того, чтобы описать веру в Бога, нужно составить список всех объектов во Вселенной: автомобилей, чизбургеров, гор, кварков и нейтронных звезд. Одним из пунктов этого списка будет сверхсущество, сотворившее все остальное, то есть Бог. Но Ари отрицает данный способ, ведь так мы ограничиваем Бога, а единственное, что мы можем знать о Нем наверняка, — это что Он безграничен. Когда Ари говорит, что Бог не входит в список всего сущего, он, по сути, выражает скорее атеистические взгляды. Еще один способ описать веру в Бога — это сказать, что на некоторые вещи следует реагировать эмоционально, задействуя миелинизированный блуждающий нерв. К таковым относятся люди, животные и наше восприятие жизни в целом. Ари считает, что это верный подход.

Итак, если Бесконечное обращает к нам свое лицо, то как оно выглядит? Ари выделяет два типа лица, которые он называет Arikh Anpin и Zer Anpin. Дословно эти выражения переводятся как «Долгое лицо» и «Короткое лицо», но слово «долгий» в данном случае означает «терпеливый» (как в слове «долготерпящий»). Лично я предпочитаю переводить эти фразы как «Нежное лицо» и «Вызывающее лицо». Ари ссылается на оба, пытаясь объяснить присутствие в мире зла. Почему бесконечно доброе и сильное существо создало мир, в котором New York Post каждый день пишет про мертвых младенцев? Хочется закричать этому существу: «Как ты могло!»

Луццатто, последователь Ари, утверждает, что, если бы в мире существовали одни только удовольствия, мы бы испытывали неловкость и стыд. Мы хотим чувствовать себя свободными, но если бы мы просто получали счастье даром от какого-то высшего существа, то очень скоро потребовали бы от него ограничений. В каком-то смысле мы желаем, чтобы в нашей жизни присутствовали не только успехи, но и неудачи, поэтому для неудач тоже должны существовать возможности.

Марсель Пруст выразил эту идею в следующих словах: «Обретение, воссоздание и познание реальности — несхожей с той, в которой мы живем и из которой мы все более и более устраняемся, когда наше условное, подменяющее ее познание становится медлительней, герметичней, — реальности, которую мы можем так и не узнать до смерти, реальности, которая и есть наша жизнь».

Пруст напоминает нам, что любая человеческая жизнь сопряжена с риском. Мы можем погрязнуть в банальности и умереть, так и не познав, что есть наша жизнь на самом деле. Генри Джеймс в своей новелле «Зверь в чаще» предупреждает нас, что банальность — это не единственный способ расстаться с жизнью. Главный герой рассказа мистер Марчер верит, что в какой-то момент жизни его уникальное, необыкновенное предназначение раскроется перед ним. Он так увлечен своей идеей, что не замечает любви лучшей подруги, а когда осознаёт это, оказывается поздно. Она умирает, а мистер Марчер понимает, что его необыкновенным предназначением было полностью утратить смысл жизни.

Когда мы волнуемся о том, что можем прожить жизнь зря, мы сталкиваемся с Вызывающим лицом Бесконечного. Это не значит, что сверхсильное существо гневается на нас. Это значит, что мы оцениваем собственную жизнь таким образом, что имеем шансы проиграть. Бесконечное бросает нам вызов, который мы можем принять или с которым можем не справиться. Когда мы сталкиваемся с Вызывающим лицом Бесконечного, мы чувствуем себя маленькими детьми в доме очень вспыльчивых родителей, которые постоянно хотят, чтобы мы хорошо учились и не дразнили младшую сестренку, и которые огорчаются и даже злятся, если мы их подводим. Не нужно представлять Бесконечное этаким великаном, который раздавит нас как букашек, если мы не будем вести себя хорошо. До тех пор пока мы не живем такой жизнью, которая является для нас наилучшей, на нас все время смотрит Вызывающее лицо. Именно оно порождает в нас чувство того, что миру требуется наша помощь, а мы уклоняемся от своих обязанностей.

Однако есть и еще один аспект жизни, и в нем нам не хочется ничего изменять. Это моменты чистого существования, за которые мы испытываем чувство благодарности: запах скошенной травы, глоток свежего воздуха, вид любимого человека. В таких вещах нам не нужно быть успешными или принимать вызовы. Это — проявления Нежного лица. Оно смотрит на нас каждый раз, когда мы чувствуем благодарность за свое существование, за то, что мы такие, какие есть, за мир вокруг.

Как соотносятся между собой Нежное и Вызывающее лицо? Точно так же, как выражения счастья и недовольства на вашем лице — это два проявления одного и того же, а не два разных человека. Ари не верит, что реальность можно разделить надвое, потому что такое деление тоже было бы ограничением. Гностики ошибались, говоря о «двух силах в раю». Ребенок не считает, что одна грудь его матери хорошая, а другая плохая. Нет разделения на Бога в небесах и Сатану на земле. Даже Создатель и его творение неразделимы. Жизненные сложности и радости представляют собой всего лишь выражения лица, разные настроения, в которых пребывает Бесконечное.

Но, учитывая сказанное, следует помнить, что Нежное лицо находится ближе к реальности Бесконечного, чем Вызывающее лицо. Что это означает? Как лицо может быть ближе к стоящей за ним реальности, если она бесконечна? Ари утверждает (или чувствует, или воображает), что желание Бесконечности состоит в счастье и свободе людей. Вызывающее лицо — всего лишь инструмент, задача которого — дать нам новые мгновения удовольствия и развития. Когда мы требовательно относимся к своим детям, желая, чтобы они выросли хорошими и успешными людьми, мы показываем им свое вызывающее лицо. Когда мы говорим им, что все равно будем любить их, что бы они ни натворили, мы смотрим на них своим нежным лицом, и оно куда точнее отражает наше истинное отношение.