Щенок

Глава 10. Стая

Глаза режет светом так, что Антону кажется, что он в самом деле преставился; вот-вот какой-нибудь Святой Георгий (других святых Антон не знал) или апостол Петр покажется из яркого пятна и развернет от ворот, протянет оскорбленно: «Ну, Антон Евгеньич, какой вам рай с таким послужным? Вам, так сказать-с, назначено, на ваше имя уже и котел забронирован, и сопровождающий черт выделен. Давайте, не прикидывайтесь святым, спускайтесь в геенну, вас там уже полчаса как ждут». Антон уже планирует речь, чтобы напроситься туда, к семидесяти девственницам или что там на этой стороне, и ничего, кроме «Больше так не буду», на ум не идет. Он пытается сглотнуть, но язык присох к небу, и движение дерет горло наждаком. Он пробует открыть веки, разлепить ресницы, и белый с желтыми подтеками потолок плывет перед глазами. Должно быть, прошло пару часов; за окном, наверное, тьма, поэтому так ярко слепят больничные лампы. Фух, блять, пролетает в мыслях облегченно, жив! Антон пробует сесть, упирается локтями в жесткий, обтянутый коричневой непромокайкой матрас, и голова взрывается болью. Справа, прямо под ребрами, вспыхивает прострел, чья-то рука пробралась промеж ребер, запустила пальцы в альвеолы и крутанула легкое от трахеи, разрывая бронхи. Антон распахивает рот, охая, падает обратно, дрожащей рукой ощупывает плотный слой бинтов, под которым назревает пожар. Он стискивает зубы, скашивает глаза. Где я?

Четыре койки на пружине, окрашенные зеленым стены; на соседней шконке, откинув суконное одеяло в крупную клетку, лежит мужик. Из его огромного, свисающего над краем постели живота торчит прозрачная трубка, из которой в пластиковую тару на полу стекает мутная желто-красная жидкость. Антона мутит, и он давит рвотный рефлекс, во рту мгновенно становится кисло.

— О-о-о… — хрипло тянет сосед, обнажая бурые пеньки зубов, Антон снова представляет запах, и его снова мутит. — Проснулся, начальник. Че, Антон Евгеньич, тоже ребро перышком пощекотали?

Антон говорящего не узнал — через обезьянник в отделении немало алкашей проходит, этого он не запомнил, видимо, не завсегдатай. Холодный пот градом катится по лицу, заливая глаза, казенная простынь под ним промокала насквозь, до самой клеенки.

— Тоже, — сипит он, замечает боковым зрением на тумбе вещички: телефон, часы, ремень.

Антон тянется аккуратно, морщась от ощущения разрывной гранаты в боку, включает слайдер. Заставка загорается буквами SΛMSUNG, и СМС-ки приходят сразу, как телефон ловит сеть. Алена Сестра (5 пропущенных), Сашенька (14 пропущенных). Настя больше не звонила, значит, обиделась — было бы на что, знала бы, что такое этот Даня! Антон заходит в журнал вызовов, набирает Сашеньку, от гудков набатом бьет где-то внутри черепа, и Антон убирает слайдер от уха, жмет клавишу «Вниз», убавляя звук.

— Антон Евгеньич?!

— Не ори ты так, — Антон опять убирает слайдер от уха, слишком резко, жмурится от крика, набат в голове усиливается. — Как будто я тебе с того света звоню…

— Да если бы ты знал! Ох, Антон Евгеньич, — задыхается Саня, — нашли ведь мы! Тело нашли! А потом тебя нашли! Господи, живой! Жив, курилка!

— Ты радость-то поумерь, — скрипит Антон, — я, может, мертв, и мне снится эта хуйня вся? Ты мне вот что скажи, Сашенька… — голос набирает прежних, злых ноток, — с девятой квартирой что? Наряд отправил?

В трубке наступает тишина, затем трещит служебный телефон, Саня поднимает и тут же кладет трубку.

— Какой, нахуй, наряд! Дай мне десять минут, буду!

Короткие гудки звучат как-то обидно, и Антон прикрывает глаза. Темнота возвращает вечер, черную пасть арки, падающий снег в круге фонарного света на входе и абсолютно безжизненные, пустые глаза Дани. Антон стискивает зубы от досады. Чуял ведь, видел, сколько вокруг смертей, и все одно — гордыня рассудок застлала, шел щенка жизни учить, альфа-самец, блять, и в итоге чуть не сдох в подворотне. С другой стороны — умный поступок, что ли, следака ножичком почикать? Да еще и ножик с пальчиками на грудь бросить — как будто в лицо плюнул. Сейчас вся область на ушах стоит. Даня уже за решеткой, это сто процентов. Он представляет малолетнего уебка в допросной, как тот станет харкать, выплевывая с кровью чистосердечное. В «Черный беркут» поедешь, будешь из ведра мочу хлебать и раком стоять двадцать четыре на семь, красавица писаная. Там много кто блондинок любит.

Скрипит дверь, и в палату вплывает тоненькая медсестра в белом халате с очень уставшим лицом. Она встает рядом, берет с жестяного подноса шприц и, наклонившись, сбрасывает с Антона одеяло — он на секунду округляет глаза и слишком быстро дергает рукой, проверяя, на месте ли трусы, стонет от боли. Пальцы ложатся на резинку, и девушка смеется.

— Очнулся, герой, — она ощупывает бедро и, защипнув мяса, вонзает иглу, как дротик, — антибиотик и обезбол, чтобы спалось крепче.

— Я на всю жизнь уже наспался, — ворчит мужчина, — сколько я в отрубе был?

Медсестра вводит препарат и склоняет голову, стараясь разглядеть циферблат на тоненьком ремешке.

— Больше суток.

Больше суток?! Антон поднимается на локтях, забыв о ребрах. Заметив это, девушка давит на его плечо, заставляя упасть на подушки, перчатка холодит кожу.

— Лежи, следователь, не дергайся. Швы разойдутся — заново штопать никто не будет.

— Што… Штопать? — Антон приподнимает бровь, выпуская сквозь зубы воздух… — Девушка, вы бы поведали герою историю его спасения, а то я, кажется, во времени потерялся.

— Парни ваши вас ночью привезли. С мигалками, кровищи было — весь приемный покой уделали, — пластик шприца брякает о жестянку, и она берет следующий, подходит к мужику. — На другой бок, штаны спусти, — командует, поворачивается к Антону, — межреберная артерия задета… Четыре часа зашивали, — она снова обращается к мужику, ворчит: — Ну пошевеливайся давай! Ну и что, что дренаж, че он тебе, мешает? Банку в руки — и на другой бок, живо! — подождав, склоняется над бледной задницей и повторяет маневр с дротиком. — Миллиметр в сторону, сначала мешок бы порвался, за ним — легкое, и захлебнулись бы собственной кровью. Считайте, в рубашке родились.

Дверь палаты распахивается резко, так, что пятки Антона обдает сквозняком. Саня, как всегда, одетый по форме, с накинутым поверх халатом, почти падает на Антона, сжимает плечи, уткнувшись ледяным с мороза носом в щеку, и щетина колет кожу. Мужик прикрывает задницу серыми трениками на растянутой резинке, и медсестра свободной рукой с раздражением хлопает по кривым пальцам.

— Не раздавите мне больного, — с шутливой строгостью замечает она, выпрямляясь и бросая на поднос шприц. Саня отстраняется, шмыгает соплями, на густых черных ресницах застыли слезы.

— Тише ты, — Антон давится хохотком, хотя смешного мало, и тут же шипит, как уж, хватается за бочину. — Че за тело нашли? Диму?

Саня выпрямляется резко, поправляет рубашку, выдыхает, прогоняя непрошеную слезливость. Надо держаться суровым мужиком — на соседней шконке мужик крякает, наблюдая за сценой. Саня бросает серьезный взгляд на алкаша, и тот закрывает веки, притворяясь спящим. Ладно уж, можно и простить слабость — на своих руках, поди, из арки выносил, слушал угасающее дыхание и молился, чтобы на тот свет (или вниз) коллега, с которым бок о бок столько лет, не отправился.

— Встать сможешь? — Саня смотрит прямо перед собой. — На месте покажу все.

Медсестра сопротивляется — «Щас, какое встать!», но Антон машет рукой, садится, опустив ступни на холодный пол, и затем, опираясь на спинку кровати, поднимает тело, стоит, пошатываясь и шипя, как кот, от боли. Но ничего, не ноги же переломали, в самом деле? Стоит! Криво, скособочившись вправо, поддерживая ребра, но стоит! Приходится потерпеть, пока Саня помогает одеться, потом — поуламывать дежурного хирурга. «Не губите себя. Ходите едва, — качает головой врач. — Плюс сейчас обезбол закончит действовать — и пожалеете, что не остались». Антон только башкой крутит: нормально все, я сотрудник при исполнении, вернусь к вечеру, хотя самого будто палками били, тело деревянное, бредет медленный, как черепашка, держась по стеночке. Врач переглядывается с медсестрой, и та догоняет, шепчет сердито: «Под расписку только, ясно? И чтобы вечером — тут как штык!»

Воздух на улице потяжелел, набряк влагой, больничное крыльцо блестит от талого льда, с козырька капает. Под курткой, под слоем бинтов проступает пот, где-то над раной чешется, и Антон ерзает, создает трение ткани о кожу, тычет пальцем поверх, чтобы хоть немного успокоить зуд, но тычки только морщиться от боли заставляют.

— Не будет больше морозов, — Саня кивает на проплешины асфальта в снегу дорожки, щурится из-за яркого солнца. — Курс на весну взяли.

Садятся в служебный «уазик», Антон тяжело валится на сиденье, уперевшись лбом в стекло. Запахи табака, бензина кажутся родными, почти приятными; хочется закурить, но глубокий вздох развернет ад прямо в ране. Мотор ревет, заводясь с полоборота, машина трогается, качаясь на ухабах выезда, каждая яма отдается в боку ударом ножа. Антон намертво прижимает локоть к ребрам, фиксируя. Он кимарит; ему спокойно. Впервые, наверное, за сутки мысли прекращают биться о кости черепа. Даня уже взят — это наверняка. Саня еще держит интригу, но как иначе? Систему не наебешь. Сопляк, пырнув мента ножом, наверное, прыгнул на первую электричку и дернул в пригород, к какой-нибудь дальней родне. Там его и накрыли мужики из СОБРа. Сейчас сидит в обезьяннике и размазывает слезы по лицу. Ну, может, и не размазывает. Глядит волчонком и гадает, как же такой умник, как он, попался на хуйне.

Аукнется тебе эта беспечность, Антон Евгеньич.

— М?

— Чего? — Саня склоняется ухом, не поворачиваясь.

— Думал, ты сказал что-то, — Антон даже глаза не открыл. — Послышалось.

Может, и аукнется, Саня, но тут столько личного намешано, полный пиздец, каша из чувств — соленая, приправленная слезами и уязвленной гордостью взрослого мужика, у которого малолетка увел единственную женщину; единственную, к кому еще со школы екало сердце. Как-то все не случалось, все время с Даной расходились пути, и вот дорога сама привела обратно домой, к нему, а тут какой-то шакал схватил за шкирку и утащил. А она, блять, и рада. Это-то и паршивее всего: то, как кинулась тогда в «Магните» наперерез, как закрыла грудью, как сверкнула темными глазами — и у Антона такая буря внутри поднялась, что прибил бы обоих, если бы не свидетели. Как тут, блять, самому себе признаешься — малолетка тебя обошел во всем? Но теперь-то никуда не денется. Это нападение на лицо при исполнении, покушение на убийство. Теперь-то железно отправится в Лозьвинский без обратного билета; Антон устроит, чтобы нашлась койка.

В квартиру поднимаются тяжело, действие обезбола сходит на нет, Антон дышит, как пес после забега: мелко, часто, на полный вдох не хватает амплитуды, грудина просто не поднимается, пот бисером катится со лба, мужчина слизывает соль с губ, перед глазами плывет. Он с трудом передвигает ноги; взгляд цепляет надпись «Оля шалава» на стене подъезда и черные точки от спичек на побеленных ступенях сверху. Почему-то перед глазами встает образ Ольги Андреевны из «Города сегодня», не про нее ли? Пальцы цепляются за перила, он подтягивает себя, заставляя шагать, и на каждом шаге кто-то невидимый тычет острой палкой в рану, раздвигая края. Позади ползут ребята из следственно-оперативной группы, криминалист Володя вздыхает удрученно, останавливаясь на ступени, бормочет в спину, поторапливая: «Ну и зачем раненый поплелся? Только задерживаешь». У Антона даже сомнений нет: взяли, идут за уликами. Встают у квартиры с циферкой «9», дверь выдает бедность — обитая бордовым дерматином, в темных линиях трещин. Целая, мать его, дверь. Может, сам ментов впустил? Че за чушь… Саня заносит кулак, стучит деликатно.

— Нахуя ты стучишь, — цедит Антон возмущенно, задыхаясь от рези в ребрах. — Там нету никого. Скажи парням, пускай болгаркой срежут.

Дверь распахивается, и Антон удивленно делает шаг назад. В нос ударяет запах чего-то жареного, лука, томатов, наверное, макарон по-флотски, и в животе в этот же момент урчит, напоминая, что в его организме ничего извне, кроме ножа и обезбола, не бывало со вчерашнего дня. В проеме стоит молоденькая совсем девочка, может, лет двадцать пять от силы, на руках в шерстяной кофточке копошится плотненький карапуз с пухлыми щеками и слюнявым ртом. Он тянет мамочку за локон, и она, склонив голову, ойкает.

— Вам кого?

Удивительно, сколько доверия вызывает форма — даже не спросила кто, видимо, и так понятно, когда в глазок глянула. Саня ловким движением раскрывает корочки.

— Убойный отдел. Квартирку разрешите осмотреть?

Антон закатывает глаза. Осмотреть. Беспредельщик ебаный, полноценный обыск сейчас начнется, к чему эти заигрывания? Теперь-то, конечно, к черту постановление о производстве, тут покушение на убийство и угроза уничтожения улик; это уже обыск в целях обнаружения разыскиваемых лиц; тут ситуация не требует отлагательств, сейчас квартиру шиворот-навыворот переворачивать можно без предварительной санкции. Очень, конечно, интересно, какого, мать его, хуя, случилось в квартире номер девять, кто эта девочка и почему, мать его, она здесь живет?! Он поднимает взгляд, глядя на перекрытие сверху. Может, уже и у Даны дома другие квартиранты? Неприятное чувство выпадает в осадок. Уже аукнулось?

— А что случилось? — девочка жмет ребенка к себе, чмокает в щеку, затем высовывается за порог и с прищуром осматривает ребят из СОГ.

— Да вы не волнуйтесь, — Саня превращается в очаровашку-Сашеньку, хлопает ресницами, только красное, обветренное лицо театр портит. — Прошлый владелец квартиры свидетелем по делу проходит. Ничего такого, проверка просто.

— А, — подозрительность сменяется равнодушием, девушка с трудом приподнимает дите, устраивая пухляка на груди, — он, кстати, оставил кое-что, проходите.

Антон замирает в проеме, увидев газеты вместо обоев. Это что такое? Ремонт? Приходится потесниться: прямо на входе стоит коляска, на вешалке висят детские курточки, криминалист с чемоданчиком сразу проходит вперед, осматривается тоже, оборачивается, стенает в пустоту, скорчив лицо: «Не топчите мне тут, ну ебтвою!»

— Вы извините, переезд, — говорит девчонка. — Утром только риелтор ключи передала, не прибирались толком еще. Плюс куртки не снимайте — проветриваем. Бывший хозяин хлоркой все залил, у детей аж глаза слезятся. Вы смотрите что надо, я приду сейчас.

— А, девушка… Можно на пару слов…

За ней увязывается младший дознаватель, оба скрываются в проеме кухни, и Антон отупело глядит на Саню, даже не моргая. Точно чуть больше суток прошло? Не год?

— Это что?..

— Да там… Вчера не до взлома было, тебя, как нашли, сразу в хирургию. Ты же на моих руках чуть богу душу не отдал! — Саня смахивает притворную влагу с век, хотя Антон знает: плакал. Скупо, по-мужски, но все же пустил слезу. — Парням звякнул — приехали, а тут и вскрывать не надо, квартира открытая. Опечатывать не стали — в засаду сели, вдруг вернется, кто ж, блять, знал, что хату продал. Видимо, давно готовился, покупателей нашел… Риелтор шустрый, Карпенко, может, знаешь ее… — он наступает на пятки, стискивая берцы, — ты бы разулся тоже, не на вызов же приехали, — он кивает на ботинки Антона и продолжает жаловаться: — Ну вот сели подъезд пасти — а раз парня высматривали, то на коляску и не дернулись. Я к обеду приехал, ля — тут уже жильцы. Представь, как я ахуел. Погнал к риелтору…

У Людмилы Николаевны ни стыда ни совести, тараторит Сашенька, передразнивая Карпенко, говорит, парень в другой город собрался поступать, вот она ему и помогла по-быстрому провернуть. Складно все получилось, один к одному, не придумаешь лучше: за наличку толкнули, скидон дикий был, все срочняком; тот деньги забрал, эта ключи передала — даже Росреестр документы не переоформил еще. Давно, видимо, на продажу-то выставил… Антон сжимает челюсти так, что больно. Даже если с деньгами — не мог же уйти далеко? Куда денется вчерашний школьник без тачки, на своих двоих? Ну, такси — это один запрос в головную контору, и те быстро адреса распишут и посодействуют. На попутках добирается? Парень видный, ориентировку отправь — мигом вспомнят.

Такого забудешь.

В ментовке он, как пить дать.

В ментовке же? Сто процентов же?

Антон не разувается, группой проходят вглубь. Щелчки камер звучат без конца, Саня трещит без умолку, и следователь мрачнеет с каждым словом, лицо сереет, становится землистого оттенка. Номер, который в «Одноклассниках» засветился, на паспорт Дани оформлен; он же, значит, Диму к себе и звал. На живца ловил. Холод тянется со спины, обнимает ледяными руками легкие, сжимает сердце. Не случайный удар в испуге — он заманивал, зазывал, манил Даной… А где, кстати, в этот момент находилась Дана? Вот она бросается наперекор Антону, закрывает Даню грудью, хмурит темные брови, как орлица — только тронь! Глаза выклюет! Не потому ли защищают друг друга, что смерть врага на двоих поделили? Сладкая парочка, мать их. Антон давит желание сплюнуть горечь в ноги, но приходится глотать.

Схавать приходится все это, короче.

Саня подхватывает начавшего валиться Антона под локоть. Андрей, кстати… Чистенькая, короче, веревка. Протер кто-то. Не сам же висельник? Антон поднимает тяжелый взгляд на Саню, скидывает руку. Проебали. Забили хер — алкоголик, что взять? Эти если не вены режут, то в петлю лезут или замерзают, заснув в снегу, кому охота возиться? А повозиться нужно было. Тогда бы столько смертей удалось избежать. Что-то тяжелое, виноватое поднимает уродливую голову и принюхивается. А не ткнули ли нас мордой в свою же слепоту? Бросили нож с пальчиками на грудь: на, смотри, это все я сделал! Столько лет пацан чужими жизнями крутил, пока милиция болт клала на маргиналов, и он этим бельмом в глазу пользовался. Не убить хотел — нет, показать, что пора бы шары разуть. Хороший урок, жестокий.

— Анна Васильевна, похоже, тоже не без помощи к Богу отошла, — заключает Антон, когда оба встают на пороге ванной, наблюдая, как Володя наносит люминол на потрескавшийся акрил.

— Кто?

— Мать гимназиста нашего, — Антон осматривает помещение, прижавшись к косяку и придерживая рану. — Надо Настю в отделение пригласить, пусть на жениха своего посмотрит.

Саня как-то жует имя «Настя», бросает сочувственный взгляд, отворачивается, махнув рукой: «Потом», но Антон тут же хватает за шкирку, заставляя развернуться и смотреть в глаза.

— С Настей что?

— В реанимации она, — выдыхает Саня, достает свежую пару перчаток из чемоданчика, протягивает Володе. — Вскрыться пыталась… Миша с инфарктом в той же больнице, что и ты, лежит.

Алена пять раз звонила — снова маху дал! Ну, Настя. Вот тебе и детская истерика. Звонила, весь день звонила, а он телефон выключил, просто нажал «Отбой» и отложил разговор с племяшкой — только вот иногда некуда отодвигать, может уже не быть ни времени, ни человека. Жива хоть… Блять. В носу странно щиплет, он смаргивает влагу с ресниц, выдыхает: «Блять», тянет руку в карман, выбивает сигарету, но Саня отбирает — обойдешься, не на вызове ведь, по-доброму в квартиру пустили. Закинув сломанную папироску в раковину, Антон переступает с ноги на ногу, расставляет стопы шире, чтобы не свалиться, из-под опущенных ресниц наблюдая, как Вова опускается на четвереньки, подлазит под ванну. Кряхтит, выкручивая сифон, достает желтый пластиковый отстойник, выпрямляется и, глядя внутрь, улыбается со странной смесью радости и брезгливости.

— Интересный ты человек, Володя, — комментирует Саша восторг коллеги, Антон заглядывает в тару — и сглатывает тошноту. На самом дне лежат мыльные клочки волос, затянутые в бурые сгустки желе.

— Печень, что ли? — спрашивает севшим внезапно голосом.

— Не, кровь. Загустела просто, — Саня предлагает Володе раскрытый вакуумный пакет, и тот сует в него улику. — Так и знал, что наш ангелочек тело здесь разделывал. Негде больше, — он задерживает на Антоне взгляд «А я говорил, надо квартиру шмонать». — Нашли мы Диму. Голову с кистями ищем еще, но мать по кресту опознала — цепочка тяжелая, в кострище спала, когда он кожный покров обжигал.

Антон качает башкой. Ванная теперь кажется душной, местом бойни, в нос все еще бьет запах хлорки; пол с потолком меняются местами, кожа горит, лоб покрылся испариной. Прав был хирург, обезбол пройдет — и пожалеет.

— Я эту падаль на пожизненное засажу….

— Да некого сажать, — Саня ухмыляется, и Антон с шумным выдохом достает сигарету из пачки и забрасывает фильтр в уголок рта. — Канул в воду вместе с соседкой, объявили в розыск по РФ, по базам пробили: Ж/Д, авиа — тишина.

В розыск по России… Разум подсовывает воспоминание: долгие гудки Дане, она не берет трубку; из зала звучит Inna — Hot; двое малолетних травокуров прячут «парашют» на подоконнике, казах с бегающим взглядом хвастается, как пересек границу с весом, в подробностях рассказывая место и время; Даня стоит у плиты и внимательно слушает. От Петухово — километров десять, в рассветный час. Раз пропал вместе с соседкой, в розыск по РФ объявлен «Пежо» на номерах Даны, который сейчас наверняка брошен хер пойми где, чтобы подольше рыскали. В таких обстоятельствах, когда ищут блоху, гаишник даже не посмотрит в сторону вызывающе огромного двухсотого «Крузака». Игорь — бывалый бандюган, про него в ментовке слухов ходит не меньше, чем про отца Дани: он в девяностые дела проворачивал, пока в деревню к матери не свалил; потом вернулся уже с женой и за старое взялся, но полулегально почти — подался в бизнес. Этого хрен расколешь: ну, заезжал к дочери, только ее дома не оказалось, что ты мне пришить хочешь? Антон смеется сухо, подкуривает и тут же закашливается, заходясь от боли из-за вдоха. Новая хозяйка квартиры оказывается рядом, подает Антону записку и смотрит гневно.

— У нас дети тут, не курим в квартире.

Антон хмыкает — тут в комнате Андрея алкогольный притон был, а в ванной человека расчленили; а ты — не курим. Кивает Володе, тот брезгливо отмечает «Пальчики, гражданочка», перехватывает листок.

— Дети — цветы жизни, — горько соглашается Антон, делает еще одну глубокую затяжку, руки дрожат, когда фильтр касается губ. Володя раскрывает записку: на ней — синей ручкой, ровным, идеальным почерком текст:

Зверю в клетке не выжить.