Щенок

Глава 9. Красное на белом

По утрам папа выходит курить на улицу и возвращается с ледяными руками; ровно в 6:30 он заглядывает к Насте в комнату и хватает стылыми оковами лодыжки, заставляя вздрагивать и просыпаться. Обычно Настя лениво сбрасывает пальцы с ног, ворчит на отца что-то детское, шутливое, и он, щекоча усами, целует холодными губами щеку, заставляя открыть глаза совсем. Так продолжается с первого класса, когда Настя отказывалась вставать на уроки — тогда она думала, что надо разок сходить на линейку и школа закончится.

Сегодня утро начинается как всегда, но Настя уже сидит собранная на кровати и, поджав губы, пялится покрасневшими глазами в точку перед собой.

— Вот так вот, — произносит разочарованно папа, и в голосе слышится горький надлом человека, который вдруг осознал, как скоротечно время. — Встала, — добавляет он с обидой и прикрывает дверь за собой.

Папина обида едва задевает Настю, ее саму гложет горе пострашнее, чем досада родителя:

Даня не перезвонил.

Еще в первом классе Настя уговаривала учителей, чтобы их посадили вместе; погодя она повсюду таскалась за Костей Парфеновым, напрашивалась играть в мальчишеские игры вроде ножичков и казаков-разбойников и ходила с разбитыми коленками. Костя вырос быстро: Настя заметила, как у него краснеют щеки рядом с ней (совсем как у нее краснеют щеки рядом с Даней), а потом он вообще с какой-то злостью бросил, что у Дани есть какая-то Дана — и что Даня помешанный и ему лечиться надо; и вообще он расскажет о том, что Даня больной, Елене Евгеньевне, и та сдаст Даню в психушку. Костя исчез в заброшке: Настя в тот день молила, чтобы и ее взяли с собой, но Костя отказал, ответив, что разговор с Даней будет мужской. Настя из окна видела, как по кромке озера двое шли к заброшке — но обратно из здания вышел только один.

Видела и молчала, потому что ей, кроме Дани, ничего не интересно. Она валится на постель лицом и громко, с надрывом, вопит в подушку.

Ни шантаж, ни угрозы — ничто не может привязать этого мальчишку к ней так же крепко, как она привязана к нему, и больше всего больно от равнодушия, ведь

Даня не перезвонил.

Вчера, как назло, отменили занятия по одиннадцатый класс, и тоненькая «Моторолка» молчала весь день. Настя накрыла раскладушку скомканным пледом и принялась душить; она ненавидела эту тишину, и все нутро требовало телефон разбить. Вечером кирпич ожил, заиграл трелью, но на экране высветилось «Дафка»: так Дарья значилась еще со времен «аськи». Девочки позвали пить «Ягуар» на трубы, и Настя, вытянув у отца две сигаретки «Петра», убежала.

Курить хотелось так, что уши сворачивались в трубочку, поэтому Настя сдымила «Петра» еще на подходе к девкам, мороз вместе с дымом жег легкие и влажные от слез глаза. Юля у матери стащила полпачки «Вог», они посидели немного, прижав ладони задницей к стекловате, пока пальцы не покраснели от мороза. Дашка много спрашивала про Даню — звонил или нет? Юля подкинула идею: может, во «Вконтакте» статус какой ванильный поставить, чтобы он сам написал? Настя огрызнулась только: «Нету его во «Вконтакте», отстань». Рассказывать что-то вообще не было желания. Это не так, как у подружек, у Насти с Даней по-настоящему все, по-взрослому, они переспали даже — и потом лежали, обнимаясь, и из-за двери доносилась приглушенная песня «Нарисуй любовь», и Настя уснула. И после этого

Даня не перезвонил.

Игнорировал входящие и СМС, словно и не случилось между ними ничего тогда. Страшнее всего мог стать стыд — как предлагала себя ему, как умоляла дать отсосать, как стояла раком и скулила: «Я тебя люблю». Только если бы Даня ответил, поманил, она бы примчалась тут же и в ногах ползала, она бы разрешила в себя плевать, по щекам бить, легла бы на пол — тебе, Данечка, позволено ноги о меня вытирать, только, пожалуйста, смотри своими синими брызгами: холодно, с брезгливостью — плевать, прошу, смотри и трогай. Только вот

Даня не перезвонил.

Спалось плохо. Где-то в десять Настя слушала на повторе строчки «Эта слабость лишь для нас двоих», убавив громкость до двух делений и прижав телефон к уху. На простыни собралось темное влажное пятно, ноздри забились соплями от слез, и дышалось с трудом. В двенадцать Настя уже висела на трубке и как в лихорадке шептала Антону, что все видела, как на заброшку отправились двое, но вернулся только один — второй, может, другими путями ушел в тот день, кто знает, но ведь, дядь, ты и сам понимаешь, Костя остался там, точнее, кости остались там. Антон посоветовал лечь спать и херню не городить, если мальчишка понравился и внимания не обращает, не хватало еще с малолетства приучаться пацанам жизнь портить.

— Ты у Елены Евгеньевны спроси, Костя ей что-то рассказать хотел… Я ви-и-и-дела, — завыла Настя, — Даня туда Костю увел.

Тишина обдала холодом, словно ушат льда опрокинули на макушку.

— Даня… — Настя слышала, как Антон сделал паузу, представила, как смачивает пересохшие из-за нервов губы, — это который на дне рождения у тебя был?

Настя закивала, захлебываясь слезами, не осознавая даже, что дядя не видит, как она башкой мотает, пробормотала что-то вроде «Мгм», и, даже не нажав «Отбой», помчалась до туалета, склонилась над унитазом, выворачиваясь наизнанку от подлости собственного поступка. Ну, сдала, и что? Она слово держит, не то что Даня! Целоваться потом будем — он обещал ласку, что встречаться будут, и предал, сука! Ну, не упрячет же Антон в тюряжку за слова? Может, все обойдется, если что, Настя скажет, что соврала. Всерьез она Даню отдавать не собирается. По плану Антон мальчика припугнет, Даня поймет, что она не шутит, что она прижучит, найдет способ; и, конечно, он бросит свою корову.

Сейчас нос, конечно, красный, красные и белки, и пелена перед глазами, и сердечки на простыни: все болезненно красное, воспаленное, больное. «Наська», — зовет мама, и в голосе слышна тревога, наверное, папа все рассказал, у этого за усами секреты не держатся вовсе; она плетется в ванную умываться, полощет лицо ледяной водой. «Завтракать не буду», — буркает, возвращаясь в комнату, отец снова тут как тут: усищи опущены, глядит виновато, будто это он всю ночь над кроватью стоял и в кастрюлю брякал, не давая спать.

— Настенька, выпей чаю хоть.

Настенька — поздний ребенок, балованный, у нее у первой в школе появилась модная супертонкая «Моторола», которую в рекламе девушка прятала в карман скинни-джинсов, у нее мишки плюшевые «Тедди», таких вообще ни у кого нет почти, у нее своя комната, ботильоны она покупает не в «ЦентрОбуви», а у «Карло Пазолини», пуховики — не на рынке, а в «Заре». Сейчас экзамены сдаст, и ей вообще «Айфон» подарят! Да разве есть толк, какую тушь под веками размазывать — «Макс Фактор» или «Эвелин»? Конечно, родители видят заплаканные глаза, слышат раздражение в голосе: не то что-то с дочкой, тем более возраст такой — пора влюбляться, разочаровываться. Тут еще и ЕГЭ скоро, может, из-за экзаменов переживает?

— Не хочу чай, пап, — Настя поднимается, трет лицо, подходит к столу, роется в сумке, хотя там всегда лежит одно и то же: тюбик блеска для губ, мятный «Стиморол», карандаш для глаз, тетрадка в клетку на все предметы. — Нормально все, правда. По русскому к пробнику готовилась полночи, не выспалась.

На прощание целует маму в щеку, и та смотрит с каким-то намеком, как будто что-то понимает, да что бы вы понимали вообще! Я молодая и красивая, умная, в конце концов, я Даню с первого класса люблю, я ради него… Это вообще-то соучастие в преступлении, это вообще-то несообщение, статья… какая-то там статья! Я для него язык прикусила, я у ног ползала, понимаете! Я за касания цеплялась, за взгляды, я десять лет на него смотрела, чтобы какая-то старуха постель ему грела? Тварь! Настя громко хлопает дверью, выбегая в подъезд, на ходу застегивая пуховик, угги ступают мягко по лестнице, пока девочка торопится на улицу.

Злость кипит, пузырится в венах, в глаза покрасневшие будто песка насыпали, в школе неладно тоже: сигареты остались у папы в пачке, легкие просят дыма, горят, стягиваются, требуя никотина. Пацаны на крыльце смеются, но замолкают, как только Настя приближается, и ей чудится: ржут над ней. Дани нигде не видно, ни у расписания, ни на подоконниках между этажами; она несколько раз проверила взглядом. Настя наскоро скидывает пуховик в гардеробе и, не переобуваясь, спешит в женский туалет на втором этаже.

Даша и Юля сидят на подоконнике, пыхтят в форточку. Из щели тянет морозом, и волоски на руках встают дыбом, Настя ежится, бросает сумку между ними, упирается плечом в стену, кивает на тонкую папироску в пальцах Даши.

— Покурим?

Даша не отвечает, глядит исподлобья густо накрашенными глазами, как зверек, губы плотно сжаты — будто не на подругу смотрит, а на нож в крови. Она фильтр крепче прижимает к губам, и Юля делает тяжку, суетливую, скорую, передает сигарету. Настя бросает взгляд на Дашку — обиделась, что ли, что вчера про Даню не отвечала? Подумаешь… Она наконец затягивается, сразу втянув половинку от половинки, сжигая бумагу, пепел сыплется. Легче становится почти сразу, легкие распрямляются, дымок дает в голову, и сознание чуть кружится. Сквозняк заставляет обернуться — Даша рыкает на восьмиклассницу.

— Дверь закрой с той стороны.

Девочка испуганно извиняется, замочек щелкает. Настя выдыхает струйку в потолок, прикрыв глаза, плечи опускаются, по телу бежит волна облегчения, напряжение уходит из мышц.

— Че злая такая? — спрашивает Дашу, та не отвечает, жует фильтр, опустив глаза, и Настя добавляет тихо: — Даню не видели?

Ломка берет свое, Настя глотает «моего Даню», прикусывает язык, прежде чем отпустить местоимение. Обе — и Даша, и Юля — видели, что имя Даня не клеится с притяжательным. Юля спускает ноги с подоконника, ударяет пятками в ребра батареи. Девочки переглядываются снова, и подружка начинает теребить край хрустящей блузки.

— Ты не знаешь?.. По его душу менты приходили. Убойный отдел.

Из форточки, что ли, морозом обнесло, так, что сердце разом заледенело? Настя приклеивает кривую ухмылочку, затягивается, и огонечек бежит по стволу, прижигая пальцы. Не ойкнув даже, девочка убирает фильтр ото рта, бросает окурок в раковину, он оставляет угольный след. Настя прячет трясущиеся руки за спиной.

— Фигня какая-то. Мне бы дядя сказал.

— Да там переписка непонятная… — Юля неопределенно машет рукой, словно это того не стоит, но Даша подается вперед, как в драку, и в разговор встревает.

— Ты реально контуженная или притворяешься? Классуху на допрос таскали, она вся в соплях приехала, — цедит гневно, глаза горят. — Говорят, Даня собак в заброшке резал. Я, знаешь, сколько херни, блять, из-за твоего ебнутого Дани твоего наслушалась? Типа готы щенков в кисель молотят. А это он, сказали, лапы им отрубал и смотрел, как ползают. Щенков, Настя. Это вообще зашквар, — во взгляде — гадливость, она поджимает губы и выплевывает: — С живодером лизалась.

— Ты рот закрой свой… — Настя отступает на шаг, и внутри крепость рушится до руин, камни с грохотом рухнули на фундамент, пуская трещины. Не трогайте Даню. Не разлучайте с Даней. Какой убойный отдел? Это прикол? Если переписка, то при чем тут Елена Евгеньевна, она же только про отношения Дани и Кости дать показания может? Костя ей ничего не успел раскрыть! Настя переводит глаза на Юлю: — Какая переписка… Тебе кто сказал?

— Лехин батя видел, — снова врывается Даша, не понимая, что Насте плевать на щенков, Костю, других людей и она спрашивает не о том. — Так классухе в ментовке сказали.

Да не работал Лехин батя сторожем там, не было его никогда! Это менты давят, пытаясь нужную характеристику на Даню добыть, но Даня хороший, Даня лучший! Настя хватает сумку, надо звонить Антону, надо признаться, что соврала, пальцы нашаривают тюбик блеска, пачку «Стиморола», табачные крошки, конфетку «Барбарис» в липком фантике. Блять. Настя с рычанием выворачивает тканевое нутро, трясет над раковиной: тетрадка, тушь, блять, блять, блять! Настя срывается с места, бросив сумку на грязный пол, подошва уггов скрипит на поворотах, кровь ревет в висках, сердце выпрыгнуло из глотки в рот и стучит под языком.

Надо звонить Антону. Сейчас — сказать, наврала из ревности, он себе нашел грымзу, вот и придумала назло, он же слышал? Она рыдала, разве она в таком состоянии могла что-то дельное сказать? Дядя поймет, он мент, они там привыкли к истеричкам, которые подают заявления и забирают, и она тоже слова заберет, только Даню, блять, не трогайте, отмените ад. Звук звонка доносится как сквозь вату, и Настю подхватывает потоком, она прорывается через барьер из школьников и рюкзаков.

Наконец, раздевалка, уже почти пустая, Настя ныряет в лабиринт тесных рядов с куртками. Находит черный пуховик, сует руку в карман, пальцы касаются корпуса «Моторолы». Облегчение накатывает волной: сейчас позвонит Антону, сейчас скажет, что все окей; ну что там Елена Евгеньевна наплела? Все показания — что Даня хороший, Даня лучший, гимназист, мать его, олимпиадник, что пятерки по всем предметам, что взял сложнейшую физику на ЕГЭ. Едва успевает сжать раскладушку, как сзади раздается смешок. Неприятный такой, противный.

Путь к выходу перекрыт. В узком проходе стоят Леха и Вадик — последний вообще шкет еще, из 10 «Б», оба прыщавые, спермотоксикозники малолетние.

— Куда торопимся, Настюх? — ухмыляется Вадик, глазки сально скользят по фигуре, Леха делает шаг вперед. Настя накидывает пуховик, пытается протиснуться между ними.

— Свалите.

— Не кипишуй.

Руки на талии и груди — четыре ладони сжимают тело, куртки валятся с крючков, падают в ноги, и Настя ударяется затылком о деревянную плашку с вешалками, Вадик заламывает руки, Леха наваливается весом, вклинивается между ног, кладет ладонь на промежность и неумело давит — так, что больно.

— Че, Настен, с психом трахалась? — шепот слюнявит мочку, и Леха кусает щеку, — он тебя как сучку брал, по-собачьи?

Настя бьет плечом, но Вадик втирается сзади пахом.

— Ты, сука, еще тронь, — огрызается она, глядя Лехе в пьяные от вседозволенности глаза, — Дани не боишься…

— Даня твой поди уже сокамерников шугает, — бросает парень, и у Насти слезы выступают на глаза, она упрямо поджимает губы и вдруг вопит истошно:

— Пустите!

— Да не ори ты, мы же просто интересуемся, — скалится Вадик сзади, свободная рука лезет к заднице, он сжимает ягодицу до боли, — может, тебе нравится, когда уебки о тебя ноги вытирают?

Гнев заполняет разум, но тело тонкое, обессиленное, и собственная беспомощность скручивает в груди узел, слезы встают в глотке комом, Настя задыхается в рыданиях. Парни мацают грубо, Леха лезет под рубашку, пальцы подбираются под край лифчика и сильно щиплют сосок.

— Я Антону расскажу, — всхлипывает она, — он вас, выблядков, на бутылку посадит.

Хватка ослабевает, и Настя извивается, как змея, бросается вперед и кусает Леху за нос, стискивает челюсти, пока во рту не становится солоно; Леха кричит, спрятав лицо в ладонях, Вадик ошарашенно выдает «Сука бешеная», и Настя пинается, вырываясь совсем, бежит без оглядки, хотя ее точно никто не бросится догонять. Доказывать больше нечего — и так ясно: Настя больше никто. Она вываливается на крыльцо, падает, разбивая коленями лед и раздирая джинсы, встает, и крошево впивается в пальцы. Не замечая холода, бежит в сторону дома, на ходу набирая Антона.

Гудки протяжные и тоскливые — обрываются короткими. Сбросил.

— Возьми трубку, возьми трубку, умоляю, — шепчет Настя в динамик, трясущейся рукой вытирая сопли и слезы со щек. Воздух свистит, вырываясь из груди, дерет горло. — Дядя, пожалуйста…

Наконец, останавливается, покачиваясь, опуская руки — из динамика доносится механический женский голос: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Сглотнув слезы, Настя бредет по улице — не до уроков сегодня точно.

Плечи опущены, взгляд погас — Настя не помнит, как добралась домой. Джинсы измараны в крови, красные ссадины на колене жжет, капюшон оторван с мясом (наверное, разодрала в раздевалке, когда пыталась вырваться из лап парней), тоналку чертят дорожки туши. Она тянет тугую дверь подъезда, тяжело поднимает ноги, валится плечом на стену. Даня ведь наверняка знает, что по его душу таскают на допросы учителей, наверняка для него самого лежит повестка; значит, она добилась своего, правда? Он должен стоять у двери с ножом, протянуть ладонь, приглашая в рай; только у двери стоит овощной ларь, к ларю подставили велосипед — и никого здесь нет. Нет, он видел СМС с угрозой, он понимает, что Настя — такая же сумасшедшая, как и он, только почему же тогда

Даня не перезвонил?

В носу щиплет, и Настя сжимает зубы, цедит воздух сквозь стиснутые челюсти. Может, оставил записку? Настя замирает у почтовых ящиков, пальцы лениво перебирают глянцевые рекламки и цветастую «раздатку», ищут тетрадный листок, конверт, обрывок фантика, хоть что-то: подпись «Сука», «Стукачка», «Тварь» — хоть какое-то доказательство чувств, даже ненависти, брезгливого презрения, плевка в лицо; пальцы нащупывают сверток, сердце подпрыгивает до горла, но на обрывке — буквы «Чудо-мазь от артрита. Скидка пенсионерам». Просто мусор. За дверью соседней квартиры бубнит телевизор, пахнет котлетами и жареной картошкой (они другого-то не едят, что ли!), мир как будто и продолжает жить.

Ключ поворачивается с громким скрежетом, и Настя — дома. Родители, слава богу, на работе, не заметят прогулов дочери; вообще, дай бог, ничего не заметят. Она вешает пуховик, стягивает угги, наступив на пятку, встает перед настенным зеркалом, поправляет волосы, шмыгает сопливым носом, глотает слезы. Берет расческу с комода, быстренько ведет по волосам. Звенят ключи, брошенные рядом с расческой, покачнулся, едва не упав, флакон лака для волос «Тафт». Заходит на кухню, где на стекле еще держатся после Нового года серебристые снежинки. Кастрюля на несколько литров — в плите, Настя крутит вентиль крана, и лед воды обжигает пальцы. Она сидит на табуретке, разглядывая фотографии на холодильнике. Вот зеленоглазый усатый мужчина положил Настеньке на плечи руки и улыбается, вот Наська сжимает розовые гладиолусы — это ее первый День знаний. Тогда она думала, что нужно всего разок прийти на линейку и школа закончится, поэтому папе пришлось будить ее одиннадцать лет кряду поцелуем в щеку. Папа у нее молодец, даже на родительские собрания иногда вместо мамы ходит, и каждое первое сентября за руку водил в школу. Он вообще ничего, хозяйственный, помогает маме с готовкой — в основном разделывает курицу, отделяет мякоть от кости. У него и нож для этих целей: Настя выдвигает шкафчик, в пальцы ложится рукоять, обмотанная шнурком.

Все бы ничего, правда, родители у Насти хорошие, очень ее любят, она ребенок поздний, избалованный даже в чем-то. Настя поднимает кастрюлю, взявшись обеими руками за ручки, и тащит в комнату, расплескивая по пути, оставляя за собой блестящие лужицы. Ей на восемнадцать лет даже тусич закатить разрешили, еще обещали купить «Айфон» на окончание школы и оплатить учебу в Питере, родители прям давно копят. Ставит рядом с кроватью, и в ряби отражается равнодушное, чужое лицо.

Плевать на Дашку, плевать на Вадика с Лехой — пара месяцев издевательств, и можно свалить из города, только если бы свалить вместе с Даней.

Все бы ничего, правда, только как это объяснить, как описать этот пожар под кожей, это пламя, что лижет кости, эту боль, что гниет внутри? Когда даже слез не осталось плакать, как показать вместо сердца пустошь, плотно покрытую солью, как передать масштаб? Он должен был ненавидеть, должен был вжать в дверь так, что затылком стукнешься, наорать в лицо; должен прийти, заставить звонить Антону, извиняться долго — да хоть сапоги лизать! Наказание — тоже форма внимания, тоже касания, взаимодействия; только

Даня вообще не перезвонил.

— Посмотри, сука, что ты наделал, — Настя с размаху втыкает конец лезвия в запястье, рубит с силой. — Я заставлю тебя смотреть!

Пытается перехватить нож раненой рукой, но рукоять скользит в густом и липком, острие со стуком вонзается в пол, пальцы почему-то перестали двигаться, она падает на постель, прижимая щекой красные сердечки на розовом пододеяльнике, локоть разгибается будто сам.

Плюх!

Кровь толчками бьет в воду, темно-бордовая, почти черная, распускается тяжелыми, красивыми лентами.

Недалеко от арки рядом с домом, где под двенадцатой находится квартира № 9, прямо за железными коваными воротами, стоит кирпичное здание. Над центральным входом красным кирпичом выложено слово МИЛИЦИЯ, и если потянуть дверь, то окажешься в крохотном помещении, стены которого обиты панелями под желтое дерево — и от этого цвета уже начинает мутить. Если взглянуть направо, то натыкаешься на страшные пиксельные рожи под заголовком «Их разыскивает милиция». Грязные следы от входа ведут к письменному столу с одним офисным стулом, над часами транспарант (на случай, вдруг сомневаетесь, куда попали): ДЕЖУРНАЯ ЧАСТЬ, под ним — окошко, на окошке — решетки, за решеткой — дежурный клюет носом. Свернуть налево — и вдоль коридора в этом тошнотворном желтом мареве, через отборный мат, стук клавиатур и треск телефонов, до кабинета следователя.

Антон сидит, качаясь на стуле, скрестив руки на груди и закинув ноги на стол. На лбу пролегла глубокая морщина, он кусает щеку изнутри, отчего тонкие губы бесконтрольно шевелятся, как будто он жует что-то очень горькое. Желваки перекатываются под кожей, взгляд буравит флаг Российской Федерации на стене. Рядом, прямо на краю стола, примостился Саня — молодой опер с красным, обветренным от работы в полях лицом. Он болтает ногой в форменном ботинке, крутит в костлявых пальцах синюю пластиковую ручку и косится на мрачного следователя. На столе, заваленном бумагами, прямо на пожелтевшей клавиатуре, лежит пухлая папка с подписью «Дело». Рядом оживает черный «Самсунг», трубка с громким гудением подъезжает к клаве, листки на ней начинают дрожать. Антон бросает короткий взгляд — контакт «Настя» настойчиво пытается дозвониться, но мужчина коротко щелкает слайдером, сбрасывая вызов, и зажимает красную кнопку отбоя, отключая телефон. Сейчас не до детских истерик.

— Ты бы, Антон Евгеньич, привел племяшку-то, — лениво тянет Саня, вычерчивая в промежутке между большим и указательным букву «С». — По форме чтобы. Пусть показания под роспись даст.

— Под хохлому? — огрызается Антон, переводя тяжелый взгляд на опера.

— Каво?

— Таво, блять, — следователь морщится, отбирает ручку и ставит ее в стакан. — Че толку девчонку сюда таскать? Настрадается еще с этим сопляком… Ты ответ от оператора получил? На кого номер зарегистрирован, который в «Одноклассниках» засветился?

— Да я только запрос сделал…

— «Я только запрос сделал», — передразнивает Антон, скорчив гримасу. — Раньше-то где был?

— Училкой занимался, — Саня глядит с тоской на ручку, ковыряя заусенец. — Че она, кстати?

Антон кривит рот в злой, саркастичной усмешке и, найдя среди листов нужный, кладет оперу на бедро.

— На вон, почитай. Вежливый, начитанный, гордость класса. Олимпиадник. Гимназист, мать его, — голос сочится злобой, он добавляет с сарказмом: — Оговорили мальчика.

— Ага. Гимназист, — Саня хмыкает, не отрывая взгляда от своих пальцев, мучает заусенцы, — я рапорт участкового нашел за прошлый год — этот ангел два ребра однокласснику сломал за то, что тот его сыном шлюхи назвал. А если еще и про щенят правда…

— Да кто ж это подтвердит? Ну, находили пакеты… — Антон раздраженно машет рукой, и в боку неприятно колет от резкого движения — драка в «Магните» дает о себе знать. — Хуйня это все. Слухи к делу не пришьешь. Давай по фактам, — он убирает ноги со стола, подается вперед плечами, наваливаясь грудью на столешницу. — Факт первый: мальчик наш был с пропавшим Парфеновым в тот самый день. Настя божится, что они пошли на заброшку вдвоем, а вернулся он один. Может, сам исполнил, может, рядом стоял. Факт второй: очень удачно лезет в петлю его отчим, Андрей.

Услышав про отчима, Саня закатывает глаза и фыркает.

— Ну, Антон Евгеньич, щас всех собак, буквально говоря, на пацана навешаем!

— Но-но, ты мне зубы-то не скаль. Ты, Сашенька, лучше веревочку ту на экспертизу отдай, пусть все-таки проверят, чьи там пальчики остались? — Антон выпрямляется, откидываясь на спинку стула. — Факт третий. Мать Дмитрия Бахтина пишет заяву о пропаже сына, в котором четко указывает наш город, плюс приносит распечатку переписки из «Одноклассников».

Саня замирает, так и не дорвав заусенец. На обветренном лице мелькает брезгливое недоумение, брови поднимаются к линии волос, он ухмыляется: мамаша пасет аккаунт тридцатилетнего лба. Но он замалчивает мысли: мало ли, забыл мужик разлогиниться, когда гостил в родительском доме. Антон стучит ободранной костяшкой по папке.

— Так вот. В переписке Диму кто-то направляет на адрес нашего гимназиста, — следователь поджимает губы. По следам на лице Даны видно, что Дима все-таки доехал, падла. — Вы сегодня на эту заброшку отправляйтесь, все обшарьте там.

Саня наконец поднимает глаза на следователя, бросая начавший кровить заусенец.

— Зачем?

— За хлебом, блять. Я че, пообсуждать это сейчас вкинул, по-твоему? — Антон тяжело вздыхает, делая губами «Пф-ф-ф-ф», в боку снова колет — плечом туда въехал, хорошо хоть ребра целы. — Чуйка у меня. Бери кинолога, но чтобы каждый метр там носом изрыли. Ищите кости, шмотки, что угодно.

— Чуйка чуйкой, но пацана брать надо, — Саня замолкает, поднимается с видом мученика с краешка стола, тянет папку к себе, — задержать… Да хоть для установления личности! А мы пока дом обшарим. Аукнется тебе эта беспечность, Антон Евгеньич.

— «Дом обшарим», — снова передразнивает Антон, но тут же становится серьезным и злым. — По беспределу хочешь? С чем ты его задержишь? Улик ноль! — Антон выдыхает шумно и вдруг бьет ладонью по столу, так, что подпрыгивает клавиатура, устало трет лицо, — зарубили мне ходатайство. Судья говорит, нет у нас на него нихера, кроме девчачьей истерики. Если самодеятельностью заниматься, кто потом отдуваться будет? Ты как прокурору объяснишь, что мы на основании чуйки в квартиру с обыском вломились?

Антон снова прячет лицо в ладонях, думает о чем-то, под нос размышляет сам с собой: попробуй докажи. Спросишь про Костю — ответит, остался играть, а я домой свинтил. Спросишь — куда Диму дел, он фигу тебе под нос сунет, скажет, выгнал, и тот ушел. Ночь же, блять, была, не видел никто ничего. Но Дима точно к Дане приезжал, он к ней крепко приложился, да только хрен она это подтвердит. Помолчав, Антон выдыхает.

— Нужен обыск, только он просто так в хату войти не даст. А для обыска нужны основания. Дай — и я тебе хоть сейчас обыск продавлю.

— Да нету пока ничего, ждем, — бурчит Саня и играется с ручкой двери, как маленький.

Антон отворачивается к окну. Вечереет — скоро наступит час X, когда ему придется оказаться лицом к лицу под аркой с убийцей. Саня отправится за телом — преступник всегда возвращается на свое место, Антон — за чистосердечным. «Покажу, где Дима», — мальчишка смотрел сверху вниз, улыбался разбитым ртом, требовал. То ли услышал имя, когда Антон Дане угрожал, то ли на самом деле… И на самом деле вернее второе, все на него указывает, сейчас главное — насобирать улик на случай, если наебать решит и у арки заднюю даст, чтобы если что давить, заставляя дать чистосердечное. Там, может, одумается Дана, разглядит под овчиной волка. Да и что за связь такая у мальчика с Даной? Взрослая вроде женщина, а целует в щеку, как… Блять. У Антона от стыда краснеют уши, шея горит: зря он тогда в «Магните» так Дану назвал. Фарш обратно не провернешь — теперь, даже если она разглядит в мальчике взрослого, опасного мужчину, вряд ли побежит к Антону в руки. А если и побежит, то только для того, чтобы еще разочек вмазать.

— Еще, Саня… — Антон облизывает губы, морщится, вытягиваясь и ощупывая ребра, — если я к двенадцати ночи не наберу… Берешь парней — и сносите нахер дверь в девятой квартире. Понял?

— Да понял я, понял. Оформим как угрозу жизни сотрудника, — Саня качает башкой и уходит, плотно прикрывая дверь.

Антон снова закидывает ноги на стол, тянется к красной пачке «Святого Георгия», выбивает сигарету с ярким оранжевым фильтром, зажимает уголком губ. Чиркает зеленая пластиковая зажигалка, ребра ноют при глубоком затяге. Смешно сказать — драка. Мальчишка просто воспользовался эффектом неожиданности, но даже так Антон оказался сильнее. Покалеченный одноклассник, пепелище, которое осталось от лучшего друга, пропавший мужчина — факты против того, что заметил сам Антон: олимпиадник, золотой мальчик, который краснеет от шеи до ушей, когда Дана жмется ртом к щеке. Ладно, Костю, может, и не сам — но мог видеть, раз в тот день играли на заброшке вместе; но что с Димой?

Покажу, где Дима.

Мог испугаться. Приехал, значит, Бахтин Дмитрий Олегович, начал в приступе ревности слюной брызгать, качать права. Данечка схватил табуретку или нож с кухни, пырнул со страху. Куда же Данечка против Бахтина Дмитрия Олеговича? Теперь сидит, обсирается, труп, наверное, в подвал спустил. И в штаны от страха — вот и решил поиграть в крутого, Данила Багров недоделанный, знает, что капкан захлопнулся и веревка вокруг горла стягивается, поэтому и обещал повинную. Антон стряхивает сизую пыль с папиросы в пепельницу, снова долго и со вкусом затягивается, давит окурок о стекло.

Ему не страшно. Антон пойдет к арке, табельное возьмет, конечно, но использовать не придется — он уверен. Это ведь не задержание — так, уроки жизни зарвавшемуся молокососу. Просто прижмет щегла к стенке и популярно объяснит, что такое статья сто пятая и строгач. Даня будет скулить, сопли на кулак мотать, выдаст, куда спрятал тело, подпишет чистосердечное. Потом Антон как-нибудь вымолит у Даны прощения за это неосторожное слово, которое он бросил из злости — ну, может, немного и ревности. Признаваться, что ревновал к сопляку, не хотелось даже себе — у пацана, ясно, тело, гормоны, хер стоит, наверное, как камень. Но Дана же не дурочка на такое вестись. Это малец ревнует — по-черному, аж пелена глаза стелет. У меня погоны, возраст, профессия такая… Опасная, женщины на мужчин в форме падкие. Бок снова ноет: в броске парнишки не было страха или попытки защитить, только голое, абсолютное бешенство. Антон снова тянется за пачкой, но замирает, не коснувшись, хмурит лоб, вспоминая.

Вот он спускается на вызов — жмур, самовыпил, обои на стенах в бледную розочку, Даня глядит исподлобья и вдруг выдает странный, неуместный вопрос: «А вы у соседки моей были, да? Что делали?»

Антон откидывается на спинку, так и не вытянув сигарету. Неужели тогда? Он поднимается, идет к выходу. Хорош гадать. Сегодня ночью он выбьет из Ромео не только признание по Диме, но и всю его ебаную спесь.

Вечер спокойный, тихий. Сейчас бы с работы домой спешить, к жене под бок, да только не сложилось как-то; все какие-то интрижки, съем на ночь в баре, а так, чтобы серьезное что — так оно как-то из рук утекло само, ускользнуло, извернувшись змеей; а может, и вытянул кто, украл, пока ебалом щелкал. Кто-то помоложе, крепче, с каменным, блять, хером. Воздух после вчерашних морозов, злых, режущих грудь, потеплел; с темного неба, залитого оранжевым заревом, валит крупный, влажный снег. Он оседает на низких железных оградках возле дороги, тает на щеках, липнет к ресницам, ложится на плечи тяжелыми погонами. Улица залита светом, час еще ранний, кто гуляет, кто правда спешит домой к жене под бок. Антон шагает быстро, торопится, изредка трясет башкой, скидывая снежок. Желтый свет фар разрезает белую завесу, и мимо Антона, в арку двора, медленно вкатывается черный двухсотый «Крузак», широкая шина давит тропу, и в водителе мерещится знакомый профиль. Игорь Шишков, папа Даны. А он-то какого хера тут… Сейчас? Ладно. Мало ли в городе черных джипов. Да и не может разве отец к дочери в гости приехать? Антон всматривается во двор, пытаясь увидеть «Пежо» Даны, узнать, здесь ли она, но машины нет; он останавливается у арки, прямо на границе света. Впереди — десяток метров черного зева, в нос бьет запах мочи, в таких местах всегда справляют нужду нарики (впрочем, добропорядочные граждане тоже). Антон заходит глубже, останавливается почти на середине.

— Ну, где ты? — бросает в темноту, и эхо отскакивает от промерзшего бетона. — Выходи, поговорим.

Антон сдвигает рукав, щурится, пытаясь разглядеть циферблат часов, но стрелок после света не видно, глаза еще не привыкли. То ли от движения, то ли еще чего, но в правом боку вспыхивает яркая, жалящая боль. Воздух свистит, вырываясь из легкого (не изо рта! почему из легкого?!), Антон дергается инстинктивно, давится вдохом, но под веками снова вспыхивает белым, мужчина охает. Лезвие скользит по ребру, разрезая мышцы и глубоко проваливаясь в ткани, выпуская наружу обжигающе горячую кровь. Ноги не слушаются, и удар асфальта о колени даже не слышен; наверное, это тоже больно, но между ребрами справа полыхает ад, и Антон обеими руками зажимает прореху в коже. Мозг перебирает картотеку мыслей с сумасшедшей скоростью, боль подгоняет думать еще быстрее. Пистолет? Надо держать дыру, сохранить как можно больше крови внутри, не дать вытечь, рана не смертельная: два удара — значит, пока не убивают, надо держать дыру, надо взять пистолетную рукоять… Скользкие пальцы мучают молнию, пальцы тянутся под куртку — и к кобуре. Перед глазами темнеет, сбоку появляется Даня. Спокойно ступая, он обходит следователя по осторожной дуге, встает прямо напротив, склоняет голову к плечу, рассматривая бледнеющее лицо противника. В опущенной руке — охотничий нож, с лезвия срываются в снег черные капли.

— Ты… Со спины… — хрипит Антон, и получается возмущенно, но вместе с тем — жалко, уязвлено.

— По-твоему, я идиот нападать на мужчину с табельным? — голос нападавшего звучит ровно, скучающе, и в этом едва ли узнается вчерашний школьник.

Наконец, застежка кобуры поддается, и тяжелый «Грач» цепляется стволом за край куртки, Антон пытается вскинуть руку. Короткий замах ноги, и кроссовок сильным ударом сотрясает запястье, пистолет отлетает в темноту, скользя по льду, Антон валится без сил на спину, ладонь на секунду отрывается от раны, и будто плотину рвет — кровь подтапливает снег и парит. Рука, дрожа, ложится на бок, но уже не крепко, из остатков сил.

— Ты… сука… — Антон задыхается, ловит ртом воздух, глаза стекленеют, боль разливается густым мраком перед глазами, звенит в ушах. — На пожизненное… уедешь…

Левой шарит по карманам, пальцы натыкаются на пластик «Самсунга». Не доставая телефона, он сдвигает экран и на ощупь набирает 02 — вызов, своим звонит, не ноль три, Антон молится услышать слабый гудок, напрягает слух. Сука. Экран темный, сам же выключил телефон еще днем… Слайдер выпадает в кровавую лужу. Даня садится перед ним на корточки, в глазах — ни радости, ни гнева, — ничего нет.

— Ты думаешь, я тебя режу, потому что ты посадить меня вздумал? — Даня давится смешком — сухим, безэмоциональным, склоняет голову. — Нихуя подобного. Это из-за помады. Бледно-розовой такой. У тебя на щеке… — он показывает пальцем куда-то рядом с подбородком. — След от поцелуя, помнишь? Когда ты, тварь, Дану мою трогал.

Даня разжимает пальцы. Охотничий нож со стуком падает прямо на грудь Антону, выдавливая крохи воздуха, и мужчина хрипло стонет, на губах скапливается розовая пена, слюни стекают по щекам.

— На. Дарю. С моими отпечатками, — парень поднимается на ноги, пряча руки в карманы куртки. — Я ведь обещал явку с повинной. Отдыхай, начальник.

Он разворачивается, и его огромный силуэт растворяется в темноте арки.

Антон остается один. Он не может пошевелиться, рука, зажимающая рану, ослабевает, Антон лопатками чувствует, что лежит в луже, в луже собственной, блять, крови. Он запрокидывает голову, чтобы хоть что-то рассмотреть, поворачивается лицом к улице. В конце арки, в желтом круге фонарного света, под снежным тюлем, мелькают далекие, размытые фигуры прохожих. Порыв забрасывает колкий снег с тротуара, он попадает в лицо.

Снег не тает.

Улица залита светом, час еще ранний, кто гуляет, кто правда спешит домой к жене под бок.

— Помогите… — одними губами, беззвучно хрипит мужчина.

Холод поднимается со спины, забирается под ребра, вымораживая боль. В глазах меркнет, мир качается, снежинки, кружащиеся перед входом в арку, медленно кристаллизуются, застывая на месте, превращаясь в россыпь равнодушных звезд на выстуженном черном полотне.

Никто не оборачивается.