Сердце под прицелом

Глава 4. Море волнуется раз

После бессонной ночи на нервах мутило так, будто провела ее в открытом море. Ни о какой еде, естественно, не могло быть и речи. Тем более что в медцентре наверняка отправят на анализы, а их сдавать только натощак. Но мама, конечно же, ни мое состояние, ни медицинские предписания во внимание не брала – с утра пораньше устроила на кухне гастрономическую революцию.

– Ну что за ерунда, мам? – ругалась я, открывая окна. – Провоняла своими котлетами всю квартиру! Что о нас подумает подполковник Чернов?! Смердит, как в дешевой забегаловке!

– Поглядите-ка на эту барыню! – возмутилась мама, замахиваясь на меня жирной лопаткой. – Твоя прабабка блокаду Ленинграда пережила! Люди хлебные корки сушили! А ей котлеты, видите ли, воняют!

Закатив глаза, я развернулась и направилась в ванную.

Мама, конечно, не унималась – погоняла меня своими нравоучениями до самой двери, а когда я ее закрыла, еще что-то вычитывала, пока я не включила воду. Но к тому моменту, как я вышла, все продукты были уже аккуратно разложены по контейнерам, а квартира сияла чистотой и пахла моющим средством.

– Конфет твоих любимых вафельных с ананасовой начинкой тоже положила, – гордо заявила, застегивая очередную сумку. – А! И селедку с лучком закинула. Пару баночек соленых огурчиков…

– Мам, ну там что, селедки нет, что ли? – вспылила я.

– Такой, как у нас, нет!

Я скептически прищурилась.

– Глупости!

Мама шикнула, готовясь к новой атаке, но спор прервала пронзительная трель звонка… И она мигом бросилась к двери. Я машинально выпрямилась, нервно прокрутила на пальце обручальное кольцо и пошла следом.

– Проходите, Владимир Александрович! Чаю? – зачастила мама с заискивающей улыбкой, едва успев открыть дверь, не дав человеку даже поздороваться. – Иль, может, чаво покрепче?

– Некогда, – отрезал свекор, глядя не на нее, а сразу на меня.

Я кивнула, вскочила в босоножки и, подхватив лежащую на трельяже сумочку, шагнула через порог.

Мама тут же засуетилась – хватая самые тяжелые торбы, попыталась выскочить с нами. Но подполковник строго приструнил ее, заявив, что в помощи женщины не нуждается.

– Да мы ж не барыни… – начала было свою любимую песню мама.

Но Чернов так глянул, что она вмиг замолчала. Подозреваю, что временно. Но этого хватило, чтобы мы спокойно вышли из подъезда.

Владимир Александрович молча отнес сумки к машине, открыл багажник, уложил их внутрь с такой точностью, будто рассчитывал грузоподъемность.

Я застыла рядом, ожидая команды.

– Садись, – наконец, бросил он, кивнув на переднее сиденье.

Без лишних слов я села, пристегнула ремень и сжала ладони на коленях.

Что происходило в квартире, когда свекор поднимался за второй партией вещей – я могла только догадываться. Но на улице мама так и не появилась. Когда свекор уселся за руль, она только к открытому окну метнулась.

– Людок, звони! – прокричала на всю округу. – И ешь нормально, слышишь?!

Кивнув, я коротко махнула ей рукой.

Владимир Александрович завел двигатель и плавно вывел машину со двора.

В пути выяснилось, что он не такой молчаливый человек, как я думала, зная его, как проректора. Не давая мне заскучать, свекор охотно делился своими личными армейскими историями. Без лишней жести, без грубости, в целом сдержанно, но так, что я то и дело усмехалась.

Когда он высаживал меня у медцентра, я уже чувствовала себя настолько свободно, что осмелилась попросить отвезти продукты сразу домой.

– Да я уж тогда и вещи оставлю, – решил свекор с привычной основательностью.

– Спасибо, – шепнула я и, выйдя из машины, двинулась в сторону нужного корпуса.

Свекровь встретила меня не менее радушно. И, что самое главное, лично. Все и так уже знали, кто я, но Светлана Борисовна все равно сопровождала меня из кабинета в кабинет, давала указания медсестрам, пока у меня брали кровь, измеряли давление и фиксировали вес.

– Мила, – свекровь строго глянула поверх очков. – Всего полтора килограмма прибавки с начала беременности! Это как вообще понимать? У тебя шестнадцатая неделя, а в тебе и пятидесяти двух килограммов нет!

– Я вначале скинула просто… Из-за нервов… – пробормотала я, судорожно сжимая кулаки.

– Никаких мне нервов! – резко закрыв мою карту, с которой везде лично носилась, Светлана Борисовна подалась ближе. Поглаживая ладонью по спине, назидательно проговорила: – Ты должна думать о своем здоровье, иначе ребенок из тебя все соки вытянет. Ты меня слышишь?

– Да.

– С сегодняшнего дня три плотных приема пищи. С мясом. С кашами, – акцентировала с нажимом. – И если через две недели не увижу прогресса – кладем в стационар!

Осознавая всю серьезность ситуации, я торопливо кивнула.

Светлана Борисовна снова раскрыла карту, пробежалась по записям и, наконец, отложила в сторону.

– Ну-ка, ложись на кушетку, – протянула, натягивая перчатки. – Посмотрим, как там наш малыш.

Я послушно легла и задрала подол платья.

– Так… матка растет хорошо… – легким, но уверенным движением свекровь измерила меня сантиметровой лентой. – На срок пятнадцать-шестнадцать недель все в пределах нормы.

Я сглотнула, наблюдая за ее сосредоточенным выражением лица.

– Животик крохотулька, но это еще и от конституции зависит, – постучав пальцем по моему подреберью, удовлетворенно кивнула. – В целом все отлично, – в этот момент она даже улыбнулась. И я с ней. – Но вес, Люда, вес… – осуждающе покачала головой.

Затем, словно что-то решив, потянулась к аппарату УЗИ.

– Давай-ка заодно и через ультразвук глянем.

Я чуть приподнялась на локтях, напряженно наблюдая за ее действиями.

– Но ведь по плану следующее УЗИ у меня только в двадцать недель должно быть… – несмело возразила, хотя понимала, что спорить бесполезно.

– Это по плану, – заявила Светлана Борисовна, ловко укладывая меня обратно. – А мой внук – особый случай, – с новой улыбкой нанесла на мой живот холодный гель. – Хочется убедиться, что все в порядке.

Я не решилась что-то отвечать, потому что она уже скользила датчиком по коже, вглядываясь в экран.

Несколько секунд – и тишину кабинета прорезал ритмичный стук.

Сердцебиение.

Я невольно задержала дыхание. Что-то щелкнуло внутри, будто в груди сработал новый, доселе неведомый механизм, и теплая волна сбила с ритма собственное сердце. В глазах странно защипало, а в горле встал тугой комок.

Я глубже вдохнула, пытаясь взять себя в руки. Не плакать же прям тут.

Но внутри затрясло с невообразимой силой.

Это мой ребенок. Мой.

Столько радости принесло это осознание, что казалось, ничего мощнее я раньше не испытывала.

– Вот он, наш красавец… – Светлана Борисовна внимательно водила датчиком по моему животу, сосредоточенно изучая изображение на экране.

Я тоже не могла оторвать взгляда от мерцающего силуэта.

– Мальчик? – прошептала, взволнованно сжимая края кушетки.

– Похоже на то, – выдохнула свекровь, заметно смягчившись. – Сто процентов пока не дам, срок еще маленький. А хотя… – хмыкнув, постучала пальцем по экрану. – Дам.

И рассмеялась.

А я все же прослезилась.

Пока Светлана Борисовна проговаривала, совершая полный осмотр:

– Вот позвоночник, вот ручки… ножки… Все на месте!

Украдкой вытирала щеки.

Сердце колотилось. Грудь сжималась от нежности.

Вот он. Маленький. Родной.

– Ой, а крупненький… Уже видно.

Всей этой информацией, как ни странно, свекровь сразу же на радостях поделилась с мужем, когда он появился в ее кабинете, заехав за мной.

– Вов, ну ты посмотри, какой богатырь! – ткнула ему под нос снимки, будто тот что-то понимал в них. – Добротный мальчишка, а? Сделанный на совесть!

– Значит, тоже цыган, – буркнул вдруг свекор из-под усов.

Я чуть чаем не подавилась. А Светлана Борисовна, уловив мой шок, рассмеялась.

– Не обращай внимания! Это Владимир Александрович так Русика дразнил. Тот единственный из всех сыновей в моего отца пошел. Темненький, черноокий, и с рождения крепыш такой... – усмехнулась своим воспоминаниям. – Вот и тут – раз большой малыш, значит, в мой род. Но мы не цыгане, конечно! Это шутка. У моего папы осетинские корни.

Я промолчала, не зная, что сказать.

Почему-то было неудобно все это слышать. Наверное, по той причине, которая доставляла мне проблемы во всех вопросах со дня свадьбы.

Чернов был и оставался для меня чужим.

Думать о сыне мне нравилось. А о нем – не очень.