Шизгара

- А? - вопрошает теперь негодяй, любуясь хрупкой Мариной статью и нежным румянцем, и, нимало не смущаясь деликатностью предмета, добавляет: Завтра едем к профессору в Новосибирск... Ну, а потом... я тебя на месяц, не больше, впрочем, там посмотрим, ангажирую. Не правда ли, exquisite,- говорит он, вдруг вспоминая - перед ним выпускница и его некогда пестовавшей спецшколы номер шестьдесят шесть.

Ну, а что Мара, как восприняла она сие. принимая во внимание обстоятельства, время и место, совершенное купидонство, цинизм прямо-таки противоестественный.

Ах, Боже мой, одинокая, несчастная, всеми брошенная девушка, вдобавок in the family way, истощенная нервно и измученная физически, ах, Боже мой, она согласилась.

Все. Теперь мы стремительно перемещаемся из субботы в воскресенье. Лишь на ходу замечая,- остаток ночи и часть утра Мара провела в обществе Вадюшьной бабушки, едва не добившей страдалицу нашу обстоятельными рассказами о кротком нраве и бесчисленных добродетелях внука. В одиннадцать ноль-ноль новообразованная пара опустилась в мягкие кресла междугородного автобуса, затем, время от времени меняя одну неудобную позу на другую, столь же утомительную, он и она спали до самого Новосибирска, то есть пять стоивших червонец с полтиной - сущий пустяк на двоих - часов непрерывного движения. К чести или же просто в оправдание Мары все же припомним,- она дважды, в девять и в десять, набирала Штучкин номер, но никто там, в квартире на Николая Островского, не пожелал прервать ровную череду длинных гудков.

Итак, воскресным вечером, в шестом часу от конечной остановки автобуса "экспресс" номер восемь по Весеннему проезду к пятиэтажному, от прочих строений отличному буквенно-цифровым сочетанием "4А" дому приближались парень и девушка. Выражения на их лицах были разными и не сочетающимися одно с другим до степени, право же, позволяющей непосвященному стороннему наблюдателю предположить - перед ним молодые супруги.

Однако, увы, даже любовников из парочки не получится. Впрочем, не станем торопиться, поскольку жизнь и без того короткая такая. Пусть все идет своим чередом, в естественной последовательности, по замкнутому кругу от надежды к разочарованию.

Ну-с, как, безусловно, догадались уже, наверное, все без исключения, на роль обещанного профессора Вадик наметил своего (вообще-то даже неостепененного), как сказать, не отца, не отчима, пожалуй, правильнее всего, второго маминого мужа, впрочем, действительно хирурга, в самом деле гинеколога, Владимира Ефимовича Лесовых. Что касается идеи махнуть на юг, то она вовсе не столь спонтанна и немотивированна, как могло показаться на сиреневой от ночных фонарей улице. На юг Вадик махал каждый год, with a little help from his mummy, преимущественно в Геленджик или Гагры, и нынешний, 197... не должен был стать исключением. В рассуждении же времени, тут, в самом деле плененный красотой и слабостью Мары, Купидон Вадик-Дадик, соблазнился экспромтом, заранее тщательно не подготовленный.

Будем откровенны, просчет стал очевиден сразу же, с того момента, как в квартире на втором этаже уже нами упомянутого дома открыли дверь и впустили гостей в узкую, украшенную африканскими ритуальными масками прихожую.

- Здравствуйте,- сказал Вадик, улыбаясь широко и открыто.- Это Марина,сказал он, как бы сим пытаясь если не оправдаться, то несколько сгладить эффект неожиданности.- А мама еще не пришла?

- Не приехала,- ответил Владимир Ефимович, поглаживая свою (ладно, согласен) профессорскую, исключительно ухоженную (с седой нитью) бородку.

- Она в городе? - спросил Вадик, имея в виду некоторую географическую обособленность научного центра промышленного гиганта Сибири от административного и культурного.

- Она в Риге,- ласково пояснил доктор Лесовых, имея в виду еще большую географическую обособленность центра большой сибирской науки от юрмальского симпозиума (конференции, слета, девичника) работников сферы организации досуга и отдыха трудящегося населения.

Что ж, оплошав и оказавшись в глупом положении, Вадик-Дадик бесполезной (в чем убеждало выражение ее лица) попытке уговорить Мару подождать до среды предпочел, как ему казалось, пусть несколько унизительный, но, возможно даже, в случае удачи, и лучший, то есть не требующий объяснений с матерью, вариант,- прямую и откровенную (как мужчина с мужчиной) беседу с очень холеным (и борода отменная, и шевелюра благородная, и руки белые) доктором (а также первоклассным теннисистом) Владимиром Ефимовичем Лесовых.

Попросив Мару снять сабо и секунду отдохнуть в кресле смежной с коридором гостиной. Вадик проследовал за хирургом в кабинет, где тот, не предложив юному хаму выбрать между диваном и креслом, сам сел к столу и обратил к просителю всепонимающие, но холодные глаза.

Надо заметить, то ли вследствие своего медицинского образования, то ли по причинам иного, более личного (биологического) свойства Владимир Ефимомич детей не любил, а сына своей жены, наглого, самоуверенного Вадика, в особенности. И хотя барственное его лицо в нашей дурацкой ситуации и сохраняло невозмутимое выражение, желчные флюиды он, как видно, все-таки испускал в пространство, создавал беспокойство в эфире. Именно их влиянию, пожалуй, и можно приписать несколько не свойственный Купидону (сбивчивый и, признаться, слегка заискивающий) тон.

Поскольку доктору остались неведомы истинные обстоятельства дела, он не был, конечно, способен оценить благородство, право, редкое, да просто неслыханное в наши эгоистичные времена, с каким Вадюша взял чужой грех на себя. Зато доктор понимал другое: перед ним нахлебник и негодяй, севший неожиданно в калошу, и еще Владимир Ефимович понимал,- такого удачного случая слегка поучить мерзавца ему, может быть, больше никогда и не представится, поэтому, выслушав горестные сентенции пренебрегшего контрацепцией молодца, он, с полминуты потомив Купидона, сказал следующее:

- Знаете, Вадим Юрьевич, представьте себе, у нас здесь, в городке, здесь, в книжном, открылся отдел, торгующий отменными импортными книгами по искусству. Вы не поверите, но вчера среди новых поступлений я видел, не правда ли, фантастика, абрамсовские издания. Все, уверяю вас, как на подбор, но, признаюсь откровенно, все же Модильяни... Вы знаете это имя?.. Нет? Вот бумажка. запишите... так вот Модильяни в исполнении Абрамса - это не просто сто шестьдесят репродукций в цвете, это сто шестьдесят шедевров, способных смягчить любое сердце. М-да...

Владимир Ефимович помолчал, а затем добавил, как бы кстати:

- Ну, а... в общем, что касается ваших затруднений, то завтра после обеди я дежурю по отделению, так что в принципе, в принципе, хотя я надеюсь, вы отдаете себе отчет, с какими сложностями сопряжена попытка выручить вас и вашу знакомую, однако в принципе...

Впрочем, фразу доктор раздумал заканчивать, так и бросил, принципа не сформулировав, посмотрел сочувственно, побарабанил пальцами по столешнице и сказал:

- И все же, и все же не знать Модильяни, Вадим Юрьевич, это моветон. Вам не следует, ей-ей не к лицу ограничивать себя университетским курсом. Не к лицу... - повторил доктор и, поворотившись к столу. погрузился в чтение, сим со всей определенностью давая невежественному Вадьке понять - пора очистить помещение настала.

Что ж, Купидон намек понял и незамедлительно ретировался. С победным, между прочим, настроением. Ах, он был доволен собой и радости не скрывал, галантно приглашая Мару "подышать".

- Дело решено,- горячо шептал он, выводя подругу на лестничную клетку и подхватывая под руку у двери, за которой (надо же, опять совпадение), в немалой степени удивляя и, пожалуй, раздражая Владимира Ефимовича, весь вчерашний вечер (в будни доктор трудился и слышать безобразие не мог) буйствовала Лиса-Алиса.- Сейчас мы сходим и приобретем маленький сувенир, памятный подарок, a little something, you know, для слуги Гиппократа. Сегодня приобретем - сегодня преподнесем,- пел Каповский, как видно, ни секунды не сомневаясь в отсутствии премиального согласия между планом и фактом, кое только и может заставить работников книжной торговли пренебречь в конце месяца (квартала, года) своим выходным.- Сегодня "спасибо", а завтра "пожалуйста", то есть после обеда you'll be welcomed.

Уф, не знаю, как уважаемых читателей, но автора уже тошнит от речей и поступков ловкача нашего Вадика, честное слово, так и тянет спустить гада с лестницы, толкнуть под грузовик или, на худой конец, опорожнить на его макушку кишечник какого-нибудь представителя пернатого мира. Однако чего не было, того не было, а историю переписывать не позволено ни быку, ни Юпитеру. Впрочем, осознавая свое бессилие в одном, автор тем не менее ощущает право на другое, иначе говоря, не видит греха в небольших пропусках (мест досадных и скучных), полагает допустимыми некоторые прыжки, кульбиты и сальто-мортале. А посему переведем часы на полчаса вперед и приступаем к описанию ссоры его и ее, начатой у витрины недавно открывшегося отдела "Книги иностранных издательств" и законченной на уже к исходу рабочего дня оживившейся улице.

Однако и ссору описывать автору противно, и слова участников припоминать не хочется и аргументы. Нет, нет, склока на почве денежного интереса, спор, кому платить. нет, увольте, только не в нашем, полном романтического идеализма приключении, не в русле (колее?) бескорыстной погони за мечтой... М-да... А платить надо было сто восемьдесят рублей, да-да, представьте себе, вообразите, не фарцовщику, не деляге-оптовику, а кассиру отдела (а может быть, черт ее дери, и секции) "Книги иностранных издательств" за этого, ну как его, Мдивани-Мастрояни, способного смягчить любое сердце, надо было отвалить не пять шестьдесят, не семь сорок и даже не пятнадцать девяносто две, а ровно сто восемьдесят колов (карбованцев, рубел'ей, сум'ов, сом'ов, манети... в общем, желтых казначейских билетов, подделка которых преследуется по закону). Сто десять сум'ов согревали карман Вадика (он сказал - восемьдесят), пятьдесят сом'ов и у Мары кое-что, что именно, знать не обязательно, но согревали. Впрочем, она сказала - двадцать.

Впрочем, какая разница,- и горькая правда, и нас возвышающий обман, и даже мудрое утешение - бедность не порок - положительно ничто привести наших героев к миру уже не могло.

Короче, как Мара и предчувствовала, Каповский оказался подлецом, ну а сама она, Марина Доктор (Сычикова), как и предполагал Вадик,- стервой. В общем, повернулась она к нему спиной и пошла куда глаза глядят, а он, горько изогнув рыцарский свой шрам, крикнул ей вслед: "Ну и дура"- и отправился к доктору Лесовых проситься на ночлег.

Такой вот подростковый (впрочем) любовный (а любви все возрасты покорны) треугольник - он, она и оплодотворенная яйцеклетка. Драма.

Однако обстоятельства, обыкновенно людьми в жизни избегаемые, для беллетриста, сказителя, Баяна - долгожданный (и радостный) момент истины. В самом деле, именно в тягостном положении, в скверной переделке рядовые граждане начинают демонстрировать как раз те стороны своей натуры, кои в будни и праздники обыкновенно скрыты от цепкого взгляда художника. Действительно, ну, окажись мама Анна Алексеевна дома или нужная сумма в кармане, ну, где и как, при каких обстоятельствах разглядели бы мы, узнали бы о свойственных Маре гордости и чувстве собственного достоинства? Итак, быстро остыв и безнадежность своего положения хорошо понимая. Мара тем не менее с повинной на Весенний проезд не шла. На небольшом пространстве между торговым центром, гостиницей "Золотая долина" и высоким зеленым откосом, представлявшим другую сторону улицы Ильича. Мара ходила, стояла и сидела, перемещалась от гостиницы к ТЦ от ТЦ к велосипедной дорожке, ждала у витрин, отдыхала на скамейках, в общем, до девяти часов не теряла надежды увидеть вновь приближающуюся с юго-запада долговязую фигуру Каповского. Она верила в него, полагала,- раскрутит жулик родственника, уговорит принять что-нибудь подешевле. Но, на беду ее, Вадик ничего подобного не предпринимал, испытывая, в силу непривычности до некоторой степени даже забавлявшую его, меланхолию, он сидел у "Горизонта" и, внимая негромкому голосу диктора Новосибирской студии телевидения, ожидал с минуты на минуту явки "дуры", совершенно, с его точки зрения, неизбежной. "По крайней мере, что бы ей в голову ни взбрело,- думал Купидон,- синий свой, в коридоре оставленный кофр она не бросит". Однако и его ждало разочарование.

Три и даже четыре часа - срок, как выясняется, недостаточный для решения поступиться своей индивидуальностью. Созрела Мара лишь к утру, но к часу первого завтрака в награду за стойкость Создатель послал ей избавление в виде Евгения Анатольевича Агапова.

Итак, мы снова на том же месте, около девяти часов утра в кафетерии на втором этаже гастрономической палочки буквы "П" (именно такой вид, совсем не связанный с начертанием вензеля "ТЦ", имел в плане академический супермаркет).

- Женя,- зовет любимая единственного, он оборачивается, но прежде чем из глаз ее хлынут горькие слезы, мы все же имеем право узнать, где она провела ночь. На почте.

Вначале, следуя гастрольным привычкам, думала перекантоваться в гостиничном холле, но третье в течение получаса приглашение отужинать вынудило и без того несчастную Мару покинуть многоэтажную бонанзу, сменить мягкое кресло в полутьме на жесткую скамейку и дневное освещение за углом расположившегося телеграфа. (Все здесь, в городке романтиков и ученых, как видим, рядом и под рукой.) Вторые сутки сна с искривленным позвоночником испортили цвет Мариного лица, блеск исчез, а свежесть перестала быть первой. Состояние духа, этой перемене соответствующее, иначе как гадкое назвать нельзя, а перспективы и вовсе отвратительными. И вот, когда за второй чашкой быстро остывавшего кофе созрела мысль о тщетности всего и стала неизбежной казаться позорная капитуляция, случилось невероятное. Женя Агапов, Штучка в свободной (с чужого плеча) ковбойке, мятых польских штанах и кедах на босу ногу возник на лестнице, взошел по ней. живой и невредимый, продефилировал в какой-то паре метров от Мары и у стойки без долгих колебаний спросил себе яичницу.

- Боже мой, Женя,-бормотала Марина, гладила его но щеке и сквозь слезы с трудом различала довольно заурядную смесь изумления и восторга на Штучкиной физиономии.

Впрочем, сие потрясение сущий пустяк, ничто в сравнении с немедленно последовавшей уже совершенной сумятицей мыслей и чувств, состоянием, явившимся вслед за отчаянным Mapиным признанием:

- Женя, я в положении...

"Как?" - пытался понять и не мог совладать с реальностью Штучка, все его недюжинные теоретические познания и скромный опыт в области детопроизводства восставали решительно против невероятного факта. "Как? отказывалась его опустошенная телесными немощами голова воспринимать услышанное.- Ведь у нас же... но я же... как же... постой... или..." - не смел он закончить полоумную мысль.

Не успел. Чело его вдруг омрачилось. Радость, недоумение, испуг - все эти прекрасные, столь необходимые для восстановления здоровья чувства внезапно угасли, сердечный трепет прекратился, глаза Штучки приобрели неприятный голубоватый оттенок.

- Длинный осчастливил? - облек он догадку в форму бестактного вопроса.

- Женя,- прошептала неверная супруга нескладного лабуха,- он меня заставлял, он меня бил. Женя... Когда он не пьян, от него ведь не спрячешься...

Влага выделялась из растревоженных желез и обжигала Штучкин нос и подбородок.

- Это жизнь, Женя,- сказала Марина Сычикова,- это жизнь,- повторила неизвестно зачем и попросила в отчаянии: - Прости меня. Женя, прости, если можешь. А если не можешь,- проговорила, кусая острыми своими зубками нежную губку,- если не хочешь... то просто... то ради того, что было... того, что есть... спаси меня. Женя. Женечка.

Итак, то, что ввиду невероятного стечения обстоятельств. поразительных совпадений и нелепых случайностей не удалось Евгению совершить на земле промышленного Южбасса, в тепличных условиях родного города, он должен был сделать здесь, в чужом и враждебном месте. Он должен был (его умоляли) во имя любви, во имя того, что было, и того, что есть, во имя всего святого найти денег.

- Двести рублей,- назвала Мара цену здешнего, чудеса творящего, но алчного без меры профессора.

- Разуй глаза,- ответил, в общем-то, тронутый Мариными чувствами и словами и потому смягчившийся Штучка.- У меня ничего нет. Ничего. Три червонца и вот - пластинки.

- Женя, Женечка,- голос любимой дрожал,- хочешь, на колени встану, хочешь, я...

- Да подумай головой, где я возьму тебе деньги, рожу, что ли?

- Продай пластинки.

- Сейчас?

- Сейчас.

- Здесь?

- Здесь!

(Однако до чего порой отвратительным может быть гений чистой красоты и до обидного безобразным чудное мгновение.)

- Слушай,- сказал Евгений после некоторого, впрочем, краткого раздумья,- давай поедем на юг. (Не станем усмехаться, оригинальность всего последующего несомненно компенсирует банальность зачина.) - Давай поедем на юг,- сказал Штучка.- В Крым или куда скажешь, все равно, лишь бы зимой было тепло. Туда, где много домов отдыха, танцверанд и парков со скамейками. Купим гитару, губную гармошку, ты будешь петь, а я играть. Давай? Никаких заслуженных артистов и художественных руководителей, никаких разводов, квартир и прописок. А на ужин и стакан домашнего вина разве мы не заработаем? А если облом, если не пойдет, станем думать, что и как... Но, понимаешь, останется память, как фото... Ты, я и гитара. Хочешь, и тебе купим, будем, как Саймон с Гарфункелем?

- Хочу,- сказала Мара и рукой тронула его щеку.- Очень хочу. Женя,сказала шепотом, тихо и нежно.

Итак, в половине десятого Евгений Агапов появился перед запертой дверью промтоварной палочки буквы "П" (почему он выбрал это место, и по сей день для автора тайна, возможно, ассоциируя торговую точку со вседозволенностью или, что более вероятно, движимый детскими, десятого класса воспоминаниями о зимних каникулах, проведенных перед магазином "Досуг" на улице Кирова в городе Москве). Впрочем, не важно. Двумя руками он прижимал к животу пять черный винил содержащих конвертов, кои, лишенные непрозрачного пакетного полиэтилена, безусловно, могли смутить душу знатока ярким глянцем нездешнего дизайна.

Но если честно, то какому ценителю и меломану нужны его сокровища, его blood, sweat and tears здесь, на пустынной в десятом часу площади перед торговым (день начинающим с полудня) центром, здесь, в Золотой долине (бывшем Волчьем логу), на таежном острове изобилия заморских командировок и иностранных делегации... нет, автор, конечно, не отрицает, и здесь, в этом эпицентре, геометрическом месте сибирского снобизма и изысканности, на trade mark that was registred, и здесь можно было в старые добрые времена печь бабки, но не перед дверью ТЦ и не в кедах, конечно, ленинградской фабрики "Красный треугольник". Нет, скверные улыбки, вскинутые брови и даже подозрительный прищур иных любознательных глаз - все эти признаки неадекватности агаповского поведения, увы, не случайны.

И тем не менее, хотите, верьте, хотите, нет, но в начале одиннадцатого к Евгению Анатольевичу Агапову, человеку без паспорта и нижнего, кстати, белья, подошли два разновозрастных жителя города Тбилиси и сделали почин.

Сей удаче, как ни странно, суждено было стать началом крушения всего благородного коммерческого предприятия. Через каких-то полчаса (двадцать пять минут) Штучка лишится и противозаконного своего дохода, и, да-да, так и не распроданного богатства. Черный, но неизбежный миг расставания автор в силах оттянуть лишь небольшим отступлением, рассказом о первых (и последних) Штучкиных покупателях. Это отец и сын Ткебучава. В Сибирь, богатством которой, как предсказывал ученый помор, будет прирастать могущество государства российского, родственники прибыли после нескольких неудачных попыток в самом деле искры Божьей не лишенного Бесо Ткебучава получить музыкальное образование в более умеренном климате. В нынешнем, 197... году уставший от просьб и обещаний глава семейства Зураб Александрович привез наследника в Новосибирск, нанял ему трех репетиторов из числа доцентов местной консерватории и, слушая похвалы в адрес мальчика, на сей раз в успехе не сомневался.

В городок двух гордых (и отзывчивых. Евгения в беде не оставивших) людей привело желание купить загодя, ввиду здешних лютых зим, толстый сирийский свитер, каковой (вые), по сведениям одного из учителей, Бессариона, ТЦ предлагал в неограниченном количестве и расцветок разнообразнейших.

Приехав слишком рано. потомки зугдидских крестьян-виноградарей без покупки (теперь спасибо Евгению) не остались. После осмотра его отменной, со вкусом подобранной коллекции будущий Моцарт (Хачатурян?) произнес длинный и страстный монолог на незнакомом Штучке наречии, в смешении согласных которого последний не без труда уловил лишь слова "Мусоргский" и "Америка".

- Сколько хочешь? - устав слушать, спросил Штучку отец молодого гения.

- Шесть... шестьдесят, - ответил бесстыжий наглец.

Однако вовреки ожиданиям ничего страшного за этим не последовало. Затеяв с отцом продолжителный обмен "хо-хо" и "ара-ара", сын вновь вышел победителем. Вот в какой момент в воздухе сверкнула сотня, которую, к счастью, удалось благополучно разменять в гастрономе напротив.

Итак, Emerson ушел, оставив надежду сохранить (с Божьей помощью и при удачном стечении обстоятельств) хотя бы часть, хотя бы самое-самое, хотя бы Jethro Tull.

Но сбыться светлой суждено не было. Пока наша троица в гастрономе меняла деньги, передавала из рук в руки бумажки и вещи, никем и ничем вокруг, себя не интересовалась, за ней самой внимательно наблюдали двадцатипятилетний младший лейтенант ОБХСС Чуньков и товарищ его (одноклассник, естественно), старший грузчик промтоварного отдела ТЦ Дмитриев. Страж социалистической собственности сегодня долг не исполняет, он вообще в отпуске, а сегодня, первого июня, выехал на природу, и на скамейке у почты ждут, когда кавалеры расплатятся за фруктовую воду "Дюшес", две студентки техникума легкой промышленности. Подруги заняты журналом "Силуэт", а профессионал, забыв обо всем, не отрываясь, наблюдает творящееся беззаконие.

Ну-с, Евгений возвращается к закрытым дверям, проходит еще десять минут, и со стороны гастронома к нему подгребает (счастливая примета - два) очередная пара. Оценив товар сразу и по достоинству, молодые люди с ходу предлагают избавить Штучку от всех беспокойств оптовой покупкой,. Евгений объясняет - за четырнадцать он отдает Цеппелин с Кримсоном, а эти, эти он передумал. Хорошо, клиенты согласны и на половину. Радость бедняги не была безграничной лишь из-за желания (вполне, впрочем, естественного) двух с виду вроде бы обыкновенных парней удостовериться в качестве, попросту говоря - в спокойных (домашних) условиях осмотреть пластмассу и в случае сомнений прослушать на эталонном аппарате.

- Здесь рядом,- обещают незнакомцы.- А так, сам пойми, кот в мешке нам не нужен.

Штучка подумал и, нетерпение скрывая с трудом, ответил:

- Ладно, пошли.

Как читатель, вероятно, догадывается, все обошлось без членовредительства. За домами, на тропинке, на лужайке, на пути к мифическому жил массиву, среди июньской флоры и фауны Евгению был предъявлен документ, красный колер которого в сочетании с черно-белыми тонами фотографии хозяина, преображенного парадным кителем, оказался столь убедительным, что наш дуралей без криков и сопротивления (в профилактических целях одну руку ему все же завели за спину и слегка завернули) отдал в обмен на пожелание: "И чтобы мы тебя здесь больше не видели" - и чужие деньги, и свои, некогда неприкасаемые, лелеемые. заботливо оберегаемые от острых предметов и солнечных лучей роталы и цеппелины с кримсонами в придачу...

И тем не менее, и тем не менее без четверти двенадцать Евгений Агапов по прозвищу Штучка поднялся по лестнице в кафетерий торгового центра и положил на столик перед близкой к истерике Марой восемь четвертаков. Двести рублей, прошу пересчитать.

Ну, а пока недоверчивые смотрят продукцию Монетного двора на просвет, мы, избегая победы не сулящей дискуссии о соответствии цели и средств, поговорим, порассуждаем об этикете, о вежливости, о правилах хорошего тона. О том, какие непоправимые последствия влечет за собой несоблюдение приличий. Ах, в самом деле, от скольких горестен и разочарований могло быть избавлено человечество, если бы мы все, безотносительно к нашему настроению и состоянию, образу мыслей и вероисповеданию, входя в чужой дом, имели бы честь говорить: "Здравствуйте", а отобедав, соизволяли изречь: "Спасибо". Боже мой, какие перспективы и светлые дали открылись бы перед обновленным миром, когда бы старшим всегда и везде уступали место, дам галантно пропускали вперед, а в присутствии детей тщательно выбирали слова. "Будьте взаимно вежливы". - взывают к заблудшим душам в каждой булочной (и столовой), обращайтесь к незнакомым на "вы" и по имени-отчеству, надеясь на взаимность не забывайте герцогов (равно как и грифов) величать "ваша светлость", и милиционеров (невзирая на количество и ширину лычек) "товарищ офицер".

Однако, увы, герои нашей авантюрной истории не читают рукописных плакатов, не следуют советоам, не верят чужому опыту, именно сие их свойство и объясняет такое обилие прошлых и будущих неприятных положении и главное, попыток выйти из них с выгодой.

Впрочем, пора уже от общих рассуждении переходить к все поясняющим примерам.

Итак, Евгений вновь посетил общежитие физического факультета Новосибирского государственного университета и вновь (в который уже раз) огорчил моветоном, не расщедрился ни на "доброе утро", ни на "извините", ни даже на "покедова".

Правда, когда подходил он к серой пятиэтажке, не контролируя после акта изъятия ноги и мелко дрожавшие руки, едва ли кто-либо, включая Евгения, мог предположить, что его покорность судьбе, жертвенность, благородная готовность еще раз унизиться, уронить свое достоинство вновь показаться перед свидетелями и соучастниками вчерашних и позавчерашних мерзостей, черных дней его жизни, решимость войти в их дом, и не с чем-нибудь, а с просьбой, постыдной во всех отношениях, обернется очередным нарушением правил поведения, жертвой которого окажется чистая душа Мишка Грачик.

Да, Штучка готов был страдать, но насладиться его покорностью судьбе никто не пожелал. Во всяком случае. на настойчивый стук в дверь (почему-то закрытую, наружную) в комнате триста девятнадцать никто не прореагировал. Вот где, в длинном и темном коридоре, неправедная мысль поразила Евгения. Соблазняя себя легкой добычей и самому себе давая клятву немедленно (сразу, как только, при первой же возможности) почтой (телеграфом) вернуть награбленное. Штучка, с лицом, его (как носителя гнусного замысла) изобличавшим совершенно, завалил в ближайшую открытую комнату и, не стесняясь двух студенток в линялых халатах, к членораздельной речи плохо способным языком попросил:

- Линейку железную, пожалуйста. Линию провести.

Гибким металлическим концом миллиметрами размеченной селедки Евгений отодвинул защелку и ..

И испытал неприятное потрясение, позорную слабость, обнаружив в проклятой комнате товарища своего и земляка, Мишку Грачика. Хозяин и безумная его подруга исчезли, а Лысый остался, лежал под своим одеялом, выпростав в большой мир к людям за прошедшие три часа всего лишь ладонь, левую.

Тут автор и рад бы смягчить бессердечность nocтупка некоторыми сомнениями негодяя, но, увы, увидев беззащитность ближнего, Евгений оправился от растерянности, проворно раскрыл чужую сумку, достал "адмиралтейский" бумажник и в мгновение ока освободил его от всех сбережений бывшего токаря завода "Электромашина".

Итак, Модильяни был куплен, чему поочередно удивились сначала Вадик Каповский, а вслед за ним доктор Лесовых. В три часа Купидон разбудил на диване в уголке прикорнувшую Мару и повел через лес в клинику. Он терялся в догадках и хотя вид имел обыкновенный - наглый и самодовольный, но прежней всесильности не испытывал и потому проявлял подозрительность.

- Сумка-то тебе зачем? - спросил, раскрывая дверь и приглашая на выход.

- Там смена,- не задумываясь ответила Мара, повергнув, как справедливо подмечал врач-гинеколог, ценитель удивительного итальянца, невежественного Вадьку в растерянность и даже уныние.

В половине пятого доктор сам вывел Мару в коридор и усадил в кресло.

- Скажите,- спросила его бестрепетной и холеной рукой освобожденная от тягот материнства девица,- а кроме того, что во дворе, есть еще какой-нибудь выход отсюда?

- Есть,- ответил "профессор".- По коридору направо, там вторая лестница, выйдете торжественно на парадное крыльцо.

- Спасибо.

- Не стоит благодарности.

Спустя час Владимир Ефимович Лесовых зашел в ординаторскую в тишине и покое выкурить вечернюю сигарету, зашел и, к величайшему своему изумлению, прикуривая, увидел во дворе на скамейке явно томящегося в ожидании своего, не сына, не пасынка, как сказать, в общем, Вадима Юрьевича. Доктор выглянул в коридор - в голубоватой пустоте уже намечались вечерние тени. Доктор вернулся к окну, во дворе на скамейке один-одинешенек сидел Купидон и время от времени поворачивал голову то направо, то налево. Доктор постоял, подумал и наконец издал, испытывая необыкновенное, ни с чем, пожалуй, не сравнимое удовольствие, первый, неожиданный, похожий на фырканье смешок. "А" УПАЛО, "Б" ПРОПАЛО

Ну что ж, как справедливо полагали дети капитана Гранта, кто хочет, тот добьется, а кто весел, тот непременно посмеется. Итак, под музыку Исаака Дунаевского заканчивается для Штучки и Мары сибирская часть нашего невероятного приключения. Ночь одна возлюбленная пара провела порознь. Мариночка зa небольшую мзду (пять рублей) - в комнате матери и ребенка Новосибирского железнодорожного вокзала, а Евгений - невдалеке (совсем рядом), у касс дальнего следования. В шесть часов утра (в пять пятьдесят две) у первой платформы затормозил поезд Южносибирск - Москва, четвертый вагон распахнул перед нашими голубками железные двери, и они заняли два, увы, верхних места в разных (впрочем, и на том спасибо) купе.

Пятнадцать минут краткой стоянки истекли, симпатичный чешский электровоз плавно, без рывка стронул с места шестнадцать зеленых вагонов, колеса сделали один оборот, и в этот момент, ни раньше ни позже, на перрон вывалил вслед за взъерошенным пассажиром мягкого вагона безбилетник. Бледный, в надвинутой на глаза, нахлобученной на уши синей шапочке "заяц" кинулся вслед своему лохматому товарищу, колеса стукнули на стыках, беглецы наддали, поравнялись с двенадцатым вагоном и при поразительном попустительстве, даже... даже содействии тощего (в форменной, на зытылок съехавшей фуражке) проводника оба, один за другим, запрыгнули в темный, набирающий ход проем.

Не может быть, повторяем мы, глядя вслед уходящему уже на хорошей скорости поезду. Не может быть, говорим, глазам своим не веря. И тем не менее сие не оптическая иллюзия, обмана нет. В самом деле, мы видели, как Мишка Грачик (в синей, лысую голову облегающей шапочке), рысцой поспешая за Колей Бочкаревым, заскочил в предусмотрительным Винтом не запертый тамбур двенадцатого вагона.

Но позвольте, а как же... как же... астрофизика... второй закон термодинамики... мечта? Что случилось, что побудило Лысого ранним утром второго июня покинуть хвойные, вечнозеленые азиатские просторы, стремительным рывком присоединиться к поезду, увозящему его быстро в чужих руках тающие деньги.

Друзья, только не отчаивайтесь, мечта уцелела, просто обрела brave new incarnation, воплощение и олицетворение. Что же касается всего остального, занимавшего наше внимание на протяжении всей второй части, то печален будет мой рассказ. Понедельник (первое июня) оказался черным не только для Вадика Каповского. Увы, в день защиты детей судьба была безжалостна не только к сычиковскому фетусу.

В этот летний день, теплый и ясный, погибла школьная дружба, но сначала автор лишился взбалмошной и, безусловно, ставшей социально опасной героини. Это печальное (возможно, однако, для несклонной к сантиментам части населения и облегчение несущее) событие на три года разлучило самого сообразительного героя нашей истории с учебниками и честолюбивыми планами, ну а самый упрямый, как видим, бежал за Уральский хребет. Впрочем, иного варианта у него просто не было. Мишка Грачик в любом случае не мог сколько-нибудь продолжительное время оставаться в Академгородке, чужое безумие лишь превратило его бегство в беспорядочное, неизбежность же расставания с землей сибирской определилась вне всякой связи с диким, но, в общем-то, логичным поступком Алисы, определилась в тот самым момент, когда Лысого второй раз поймал студенческий комендант общежития физического факультета Андрей Мирошниченко.

Итак, уважаемые читатели, любители российской словесности, позвольте обратить ваше внимание на мелочь, деталь, эпизод, в суете предыдущей главы в общей картине дел и свершений подобающего места, к сожалению, не занявший. Смотрите, вот потерявший совесть и стыд Штучка роняет капли пота у запертой двери с номером 319, слизывает соленые бусинки с верхней губы и в алчном нетерпении нащупывает холодным металлическим концом линейки клиновидный язычок замка, чик-чик, звякает железо о железо, щелк, разделяет линейка врезную и накладную части замочного механизма, скрип, отворяет сезам закрома... Евгений выпрямляется, выпускает из рук ненужную железку и скрывается в темноте открывшегося прямоугольника, а ему в спину... да-да... прямо между лопаток (между третьим и четвертым спинными позвонками) глядят, провожая, два женских, тревожно горящих глаза.

Кто это? Это Наточка Журавлева осторожно выглядывает из-за масляной краской крытого косяка. Натуля, девочка-первокурсница (одна из двух знакомых нам обладательниц линялых халатиков и домашних шлепанцев). Она, щедрая, одолжила злоумышленнику "линейку линию провести" и не удержалась, пошла ненавязчиво (из укрытия) полюбопытствовать, а какую именно линию задумал провести такой милый, но нервный незнакомец.

Ай, Ната на цыпочках доходит до лестницы, изящно слетает на первый этаж и, представ перед вход стерегущими (на вахте дежурными) одногруппниками, спрашивает, счастливая обладательница сногсшибательной новости:

- Мальчики, угадайте, кто завелся у нас в общаге?

- Наталья,- наставительно говорит ей самый ласковый,- пора бы уже знать, с тараканами не сожительствует никто, кроме людей.

- Фу,- обижается Ната, но сенсация не оставляет места кокетству.- Пока вы тут сидите, - выпаливает крошка,- на третьем этаже орудуют грабители.

Итак, Штучка в последний раз растворил двери холла-фойе, вышел на крыльцо, сунул руку в карман, ощупал смятые купюры, облизнулся, пообещал равнодушному июньскому полудню: "Верну, все до копейки верну"- и на деревянных ногах пошел прочь, снова и снова трогая пальцами драгоценный пергамент.

Его, уходящего, еще можно было увидеть в окно, когда у Мишкиной кровати собрался мрачный консилиум.

- Спит,- констатировал Шина, приподняв край одеяла.- Устал, болезный.

Свет упал на дно колодца. Лысый разлепил глаз, гладкий образ активиста преломился в черном хрусталике неудачника, губы промычали что-то в высшей степени антиобщественное, глаз закрылся, но сон не снизошел. По плечу властно похлопали, несчастный вздрогнул и, всколыхнув пружинный панцирь, сел, ошалело озираясь.

- С Новым годом,- прилетело легкомысленное поздравление откуда-то из-за спины студенческого коменданта.

Но холодный немигающий взгляд Мирошника не позволил смешкам разрастись во всеобщее веселье.

- Вчера мало показалось?

Лысый поежился и не ответил.

- Так,- покачал аккуратно стриженной головой член общественной приемной комиссии физфака,- так-так,- поцокал языком.

И тут ему (удивительно своевременно) со словами:

"Пахнет... не иначе как вчера вечером скушали"- передали в темной прихожей найденную порожнюю бутылку "Русской". Шина нюхать побрезговал, блеснул нордическими льдинками зрачков, ожег беззащитного Мишку, гада, ему, Андрею Мирошниченко, бросившему вызов, и твердо решил - ни в коем случае не портить необдуманной спешкой увлекательнейший процесс методичного выяснения и снятия вопроса.

Объяснимся, вожак молодежи опаздывал самым отчаянным, непростительным образом. Обещающее все стадии расследования и наказания неожиданное продолжение вчерашней истории случилось чертовски некстати. Если бы Мирошник не ушел без часов, тоже экстраординарное, необъяснимое (нервы?), невероятное событие, то ехал бы себе сейчас в автобусе номер восемь и знать бы не знал о новом наглом, уже ни в какие ворота не лезущем посягательстве на доброе имя и честь общежития физического факультета и его, Шины, благими делами нажитый авторитет. Но вот забыл часы, вернулся, и надо же, только вошел в общагу, примите-распишитесь, очередной недород-коловорот - грабители.

"Так",- думал Шина. "Так-так",- бились холодные пульсы в его висках, напоминая о неподвластном студенческому коменданту вселенском отсчете секунд, минут и часов. Но озарение пришло, соблазн уступил место спокойному расчету.

- Отвести его в пятьсот десятую,- приказал Мирошник.- Пусть проспится, а уж после пяти я им займусь.

- Одеть или так вести? - спросил все тот же шутовской тенорок у него за спиной.

- Так,- на ходу бросил сатрап и, прихватив вещественное доказательство (компромат) - пустую бутыль, поспешил к себе. Сунул сосуд в стол, замкнул стальной браслет "Славы" и вот уже (бегом уронить достоинство остерегаясь) широким неестественным шагом рассекает лес.

Попрощаемся с общественником. На нашем пути этот правильный субчик больше не встретится. Нет, к пяти он не вернется и к шести не прибудет, ласковым, желтым, усталому путнику сулящим приют стоваттным теплым светом не зальется сегодня его на восток обращенное окно. Увы, пять пар (способных вложенный алтын возвращать сторицей) финских зимних сапог в те прекрасные времена сами в руки не шли, не давались запросто. Продавцы обувных отделов требовали обхождения, и пришлось Шине провести в табачном дыму (ай-ай-ай) и вечер, и ночи сладкие часы, и прикатит он лишь утром, в молочной половине пятого на такси, словно опытный конспиратор, расплатится у "Золотой долины" и пешочком, как будто вот так, просто и независимо, играючи, гуляя, и шел себе из самого города, двинется к общежитию. А неурочную, Шиной щедро (в оба конца) оплаченную тачку (ох, Создатель, неугомонный шутник) у одинокого автобусного столба неистовым жестом остановит молодой человек в темных пляжных очках и самодельной шапочке цвета индиго, и в нем спустя полтора часа мы, уже на железнодорожном вокзале, с изумлением неописуемым признаем Мишку Грачика, Лысого.

Но это завтра, а сегодня бедняге все же позволили одеться, и он, возможно, из благодарности, не потребовал физического принуждения, а сам, всего лишь направляемый твердой знающей рукой, проследовал на пятый этаж, где после отъезда второкурсников стояли пустыми комнаты с пятьсот десятой по пятьсот пятнадцатую. Дверь захлопнулась за его спиной, щелкнул два раза французский замок, Мишка сел на кровать (на пятнистый матрас) и заплакал, один-одинешенек.

Эх, горе горькое. Но чем мы можем помочь? Мы, слабые, беспомощные, сами вечно уповающие на счастливый случай, разве способны мы выручить человека, попавшего в беду, в крутой переплет. Нет, лучше (и в прямом, и в переносном смысле) сохраним лицо, спрячем наше оскорбительное сочувствие подальше. Оставим Мишку в покое, пусть все идет своим чередом, и его, невезучего, в шестом часу по чистой случайности вызволит юный поэт со смешным именем Вова Крук.

Мы же вернемся в позором и всеобщим презрением покрытую комнату номер триста девятнадцать. Вернемся в счастливый для нее час отсутствия общественного интереса, войдем в благословенное начало одиннадцатого и посмотрим, как пробуждались в это утро сплошных неожиданностей два других путешественника в прекрасном. Впрочем, как проснулась Лиса, автор сказать не может, куда-то он отвлекся, о чем-то задумался, ах да, увязался за Штучкой, невероятной встречей захотел полюбоваться и обернулся уже на звук неловкого падения, Алиса зацепилась за злосчастный порожек и, возвращаясь после краткого визита в темноту прихожей и сопряженных с ней помещений, сотрясла платяной, облупленным боком к входной двери повернутый шкаф. Постыдность инцидента заключалась в безобразном несоответствии произведенного звона и грохота ощущению, уже было у Лисы возникшему, владения своим телом, чувству сохранения координации вопреки вчерашнему буйству.

- Тьфу ты, черт.- сообщила о постигшем ее разочаровании Алиса, глядя в Емелину ряху, сонного непомерного удивления полное лицо, возникшее из-за противоположного угла фанерного ветерана.

На что Александр, с сочувствием покачав головой, заметил:

- Та сторона опасна во время артобстрела.

- Дурачок,- сказала Лиса.

- Ну, это ясно,- не стал спорить Мельников.

Лиса помолчала, оценивая насмешливую невозмутимость, кою от уха до уха уже являла собой Емелина физиономия.

- Ну, ничем вас не проимешь,- проговорила со странной то ли досадой, то ли безнадежностью.

- Видно, плохо стараешься,- не стал жалеть ее Мельников.

Его грубость, показалось, никакого действия на Лису не возымела, она прошлась по комнате, словно убеждаясь сама и всем демонстрируя свою независимость и самостоятельность, постояла у окна, поворотилась к Емеле, и только в этот момент стала очевидна перемена в ее лице. Глаза (голубоватые болезненные белки) стали пугающе огромными.

- Плохо стараюсь? - Она приблизилась.- Манкирую,- проговорила она (бабушкина внучка), стоя на расстоянии вытянутой руки от продолжавшего улыбаться, но ко всему готового Мельникова, и вдруг, вызвав позорную конвульсию в его напрягшемся теле, поклонилась, стукнула костяшками о пол.Спасибо, родной, за здоровую критику.- Стремительно распрямилась.- Уж теперь не подведу, кровь из носа, так постараюсь, век будут помнить...- и выбежала, истеричка чертова, пинком растворив дверь.

Грачик шевельнулся под одеялом, скрипнул ложем, изменил топографию изгибов и складок, но третьим лишним не стал.

Благословив его за это, Емеля, движимый то ли стыдом, то ли в самом деле испугавшись слов неуемной своей подруги, вскочил, натянул штаны, румынскую футболку с собачьей мордой (конечно же, шиворот-навыворот) и вылетел в коридор.

Но Алисы и след простыл, ни в общаге, ни на улице ее не было, за те полминуты, пока ворочался Грачик, она таинственно исчезла, растворилась, концентрация бешенства превысила допустимую. Некоторое время простояв растерянно на лужайке у крыльца, Емеля в странном волнении зачем-то пошел к универу, на полдороге передумал, повернув к морю, но и в этом (кстати, верно выбранном) направлении до конца идти не захотел, порыв иссяк, темп упал, заметив чей-то недоуменный взгляд, Емеля ощупал плечи свои, бока, остановился, скосил глаза на бледную изнанку без рисунка и начал смеяться.

Он свернул с дорожки, зашел за деревья, переодел майку, сел на траву, откинулся в одуванчики и так довольно долго лежал (руки за головой), глядя в летнюю безоблачную голубизну.

"Саня,- думал он, не препятствуя маленькому жучку совершать неспешных подъем по щеке,- Саня, кто сходит с ума, ты или она? - спрашивал Мельников сам себя и сам себе рекомендовал: - Уймись, Христа ради".

Потом встал, уверовав в свое радикальное поумнение, и пошел домой (через столовую).

Грачик в комнате триста девятнадцать отсутствовал, только смятое одеяло на кровати, ни вещичек его, ни записочки.

"Мог бы и застелить",- вот и все, о чем подумал Мельник, в смысл и значение сей небрежности вникнуть не способный и уж тем более предвидеть неотвратимые последствия. Впрочем, он не ворчал, не брюзжал, просто пожалел (может быть, впервые), что Мишка куда-то (совершенно непонятно куда и, главное, зачем) свалил и не с кем разделить хорошее настроение.

В общем, пригодилось для встречи Лисы заготовленное гурджаани. Стул обратился в стол (столик) и был приставлен к кровати, подушка переместилась в ноги, ближе к свету. Мельник принял свободную патрицианскую позу, плеснул в эмалированную кружку с изображением маленького рыболова и друга его гусака благородный напиток, отхлебнул, раскрыл сочинение ленинградских (московских?) Гонкуров и, запивая одну главу за другой, читал о далекой авторитарной планете, пока не уснул, наивными намеками шестидесятых позабавленный.

Около шести его разбудил негромкий, но настойчивый стук. Ожидая увидеть Лысого, Емеля, спешкой не унижаясь, поднялся и, как был в сирийских белых трусах и демократической футболке, отпер.

За порогом стояла Лиса. и, по всем признакам, трезвая. В ответ на красноречивый взгляд она сказала спокойно и буднично:

- Мельников, я не виновата, мне просто больше некуда пойти.

Итак, итак, остается лишь удивляться и недоумевать, как это Емеля, выбежав из общаги, не заметил ее на той стороне дороги, у кромки деревьев. Зачем-то вглядывался в спину третьекурсницы с биофака, на ходу читавшей Ремарка, переводил взгляд на пару (!!!) беззаботных выпускниц фэмэша, спешащих в столовую. Конечно, волнение, лишний адреналин, весенний авитаминоз, июньская аллергия... Впрочем, осенью, когда бедного нашего друга освидетельствует компетентная медкомиссия, найдется простое объяснение и невнимательности, и ненаблюдательности, за первый курс его пустяковые школьные показатели - 0,75 правый и - 0,5 левый (дробной части не изменив) увеличились на один диоптрий каждый. Но это выяснится в декабре, в июне же ничто не может помешать нашему удивлению.

Итак, покуда он вертел башкой от юбки к юбке, Лиса вошла под сосны, обогнув кусты, ступила в чащу и действительно скрылась из вида. Досужий собиратель ягод и трав, повстречав ее на тропе, был так поражен ее внешностью и состоянием, что даже обернулся вослед. А свидетельством того, насколько глубоко запал ему в память образ нашей чудачки, без сомнения, может служить то редкое упорство, с коим сей щедро остепененный натуралист впоследствии таскал из статьи в статью (раздражая даже своих многочисленных учеников) рожденный в ту солнечную минуту термин "маниакальная двигательная аритмия".

Однако неизвестно, мог бы профессор спустя час узнать вдохновившую его прекрасную незнакомку, Лауру-Лису, в апатичной, созерцательной неподвижностью скованной фигуре, сидевшей пред голубыми просторами Обского водохранилища и желтые пятки купавшей в пресноводной волне.

О чем думала Лиса в этот день, наблюдая прирученную человеком стихию? Почему она не разрешила вчерашнее сомнение, почему не дошла до своего дома, метров за пятьдесят до песочком и хвоей посыпанного двора остановилась на зеленой прогалине и, глядя в пустоту, как в зеркало, стала мелко и глупо смеяться.

Согласимся, предположить невозможно, будто догадалась она, что два дня нелетной (невзлетной?) погоды не позволят мамаше Колесовой-Андронович в намеченный срок проститься с портом на реке Лене? Нет, конечно, просто само вчерашнее беспокойство среди леса, среди сосен ее неожиданно рассмешило, эта нелепая связь с кем-то и с чем-то, страстное, еще секунду назад возбуждавшее, толкавшее в спину желание узреть плоды своих рук, отраженные чертами родного и ненавистного лица, превратилось в пугающее веселостью журчание. Буйное помешательство стало тихим.

Но о чем все-таки думала, уже сидя на берегу и осыпая колени сухими горстями песка? Ни о чем - ответ формально верный, мозг ее, нарушая древнегреческую формулу существования, не вырабатывал нового знания из суммы накопленного, в ее голове происходила работа, но результатом необыкновенной активности была не теорема Ферма и не определение дифференциальной земельной ренты, мозг ее рождал пустоту, безбрежную, бездонную пустоту, ту самую, кою возможно было только заливать, заливать, заливать, и все без надежда заполнить содержимым всех на свете существующих бутылок и ампул.

В конце концов она (от ночного алкоголя не вполне освобожденная) уснула. Уснула, правда, не у воды, а над водой, в траве прибрежного откоса, на который поднялась после того, как долго шла вдоль водяной кромки по щиколотку в пене и песке.

Автор не будет врать, будто бы снился ей черный человек - инок с книгой или, наоборот, прекрасный белый город у синего моря. И то и другое сомнительно, скорее всего, снилась ей бессмысленная чепуха -- обрывки кинолент, свет, тень, короче, всякий мусор, хлам, отбросы, какими обыкновенно из педагогических соображений потчует Оле Лукойе несовершеннолетних борцов с похмельным синдромом.

Проснулась Лиса с затекшими конечностями и некоторой тяжестью в голове. Ее разбудили звуки "ладушки, ладушки, где были? У бабушки". Впрочем, соприкасались явно не ладошки, чему порукой было однообразное сопение одного играющего и тихие стоны другого.

Нет, нет, в самом деле, чертовски сложно в хорошую погоду уединиться на природе. Возле Лисы, представьте себе, по ту сторону ивовых зарослей, смертный грех по взаимному согласию совершали девица восемнадцати лет с незаконченным средне-техническим образованием и один из наших утренних экспроприаторов, обладатель смутившего Штучкину душу мандата, лейтенант Чуньков. Товарищ его, грузчик Дмитриев, увлек свою даму дальше от шума прибоя, и на взгорке, под сенью ветвей, вдали от океанского пьянящего бриза все еще уговаривает подругу не робеть, тогда как под боком у Лисы простая мысль - "один раз живем" - уже овладела массами. Впрочем, экая все же накладка и непёрка, столько прошагать на солнцепеке и упасть в траву прямо под носом у спящей психопатки.

Итак, Лиса проснулась, встала на ноги, сквозь просветы в листве убедилась в правильности слухового восприятия. убедилась и с жизнерадостным (!) криком: "А-гоп, а-стоп, а-Зоя!" - соскользнула вниз по песчаному обрыву и запрыгала у воды, горланя безобразную песню. Отчего товарищ лейтенант, пойманный в решительном движении, каковое делу венец, нерасчетливо качнулся вправо, солнышко его лесное - влево, и в результате оба, взвыв от крайне болезненных ощущений (и упущенного счастья), отпрянули друг от друга и скорчились на траве, а наша гнусная насмешница, шлепая по воде босыми ступнями, преспокойно удалилась.

Через час уже на Весеннем проезде она разминулась с Мишкой Грачиком. Бедолага заметил ее, побледнел, сбился с ритма, остановился и... лишь проводил взглядом. Впрочем, у нее-то точно минус два с половиной на оба глаза... Но, может быть, хватит о ней. Белка (Лиса) уже была, достаточно, самое время явиться на свет Божий свистку.

Итак, свисток. Вернее, ключик из белого металла с сосульками бородок, его, как мы уже говорили, а сейчас лишь напоминаем, в замочную скважину грачиковской одиночки с номером 510 вставил Вова Крук.

Вообще описываемый нами понедельник должен быть отмечен в астрономических календарях как день повышенной плотской активности на поверхности Северного полушария. Должно быть так, ибо Вова, не милый понятный Круг (circle), а с подозрительно редуцируемым окончанием (crook), вошел в содержавшее нарушителя помещение не один, а пропустив вперед себя высокую, экстравагантно накрашенную девицу в экзотическом платье (если честно, то чью-то брошенную жену), которая с виду казалась старше кавалера лет на восемь, однако (что, безусловно, делает ей честь) родилась на все двенадцать раньше влюбчивого Вовчика.

Кстати, предпочтением бабушек цветам жизни Бовины странности отнюдь не исчерпывались. Учился он на физфаке уже четвертый год, но заканчивал третий курс, поскольку отделил его от второго академическим отпуском. Учился он на не гуманитарном факультете, но дни и ночи ломал голову не над неопределенными интегралами (двойными), а над рифмами к слову, например, "Хиросима" или "чаевничать". (Хотя стихи его автор и по сей день находит забавными и мог бы процитировать пяток-другой строк на память, но, временем и местом ограниченный, лишь напишет, какую рифму отыскал поэт к давно уж нарицательному названию японского города - "апельсины".) Вообще любовь к дактилической распевности в конце концов принесла Вове хоть и не очень завидную, но известность: уже окончив университет, он нашел красивое созвучие к родительному, а также дательному и творительному падежным окончаниям фамилии тогдашнего нашего вождя, сочтен был не вполне здоровым и даже лечился порошками г электричеством, и, как плохо поддающийся процедурам, даже слегка поражен в правах.

Впрочем, не это сейчас важно. Существенно, первое, его освободительная роль и, второе, просветительная. Да, да, автор не оговорился, а имел в виду склонность студента третьего курса (уроженца города, между прочим, Харькова) к неожиданным поступкам, так роднящую его с одной нашей знакомой. Итак, это он, Вова Крук, пару дней назад вернувшийся из Москвы (куда, случалось, и раньше ездил на недельку за вдохновением), и привез тот уникальный номер столичной молодежной газеты, который мгновенно зачитали его друзья математики. (Кстати, чуждый эстетике грубых наших дней поэт привез газету, вовсе не потрясающей новостью (уткой?) прельщенный. Строки, столько смятения внесшие в иные восторженные и доверчивые души, Володечка, как человек, популярной музыкой считавший Штрауса, даже не заметил. Нет, газету он привез из-за статьи одноклассника своего и земляка, студента Литинститута, в коей меж критических замечаний и всяческих юношеских рассуждений хитроумно и смело, как бы в виде длинных цитат, были приведены стихи тогдашних молодых и безрассудно храбрых московских сочинителей.)

Вот какой необыкновенный человек выпустил на волю Лысого, а тот, потеряв от одиночного своего заключения соображение, и словом спасителя своего не отблагодарил, а просто встал с несвежего матраса и, не видя иной преграды, кроме двух пар недоуменных глаз, вышел вон.

Дверь холла-фойе оказалась запертой. (Эх, поздно спохватились лентяи строители и стянули черные скобы куском алюминиевого провода.) Мишка бросил провод между рулонами линолеума, на Весеннем проезде встретил Лису, но, пораженный ее невниманием, не стал окликать, не заговорил, оставил при себе мучительный вопрос. На Морском проспекте (на все той же заколдованной остановке) вышел из автобуса, направился в незнакомый двор, сел на скамейку и среди беззаботно игравших в войну детей сидел, суровый и неподвижный.

Лысый ждал темноты, но повторял вчерашний вечер он другим человеком, в другом настроении, теперь надежда не обманывала его и страх не сковывал более члены. За пять часов с нашим узником произошла непостижимая метаморфоза, он разучился плакать, потерял счастливый женский дар снимать нервное напряжение. Он стал цельным, решительным и неумолимым. Он отсек все лишнее и поэтому ничего уже не боялся.

В двенадцатом часу, испытывая легкую дрожь (признак повышенного мышечного тонуса, а вовсе не возвращение позорной слабости), он вновь пересек порог холла-фойе (не заметив, конечно, пропажи двух рулонов дефицитного материала, не оценив всей меры безответственности своих манипуляций с дверью), поднялся на третий этаж и постучался в дверь с буквой "А". Когда ему открыли, он вошел, посмотрел другу в глаза и сказал:

- Я уезжаю.

- Никак в Москву?- с язвительностью, право, неуместной спросил его продукцией грузинских виноделов согретый Емеля (Лиса, кстати, отказалась разделить с ним дары полей и уже пятый час, с самого момента своего неожиданного возвращения, безмолвно изучала небесное спокойствие за окном).

- Да,- ответил Лысый с достоинством и тут же, былой робости, похоже, до конца не одолев, поспешно добавил:

- Я же говорил, меня пригласили на подготовительные курсы.

Сказал и окончательно смутился, но теперь вынужденный приступить к деликатному предмету, к объяснению побудительного мотива своего, грозящего всем новыми бедами и неприятностями прихода.

- Я... не знаю... ты должен понять... в общем, у меня пропали все деньги.

- Где? - вопросом выдал Емеля неприятное, возникшее в нем беспокойство.

- Здесь,- ответил Грачик и вновь опустил глаза. Оба умолкли. Лиса не шевелилась, и они, преодолевая сильный соблазн, не смотрели на нее. Впрочем, и на пустую кровать напротив тоже.

- У меня здесь не будет и десятки,- наконец сказал Мельников.- Но завтра можем пойти снять с книжки, у меня там рублей пятьдесят, пожалуй, есть.

- Ладно. - Лысый явно вознамерился прощаться. (Ах, Господи, ведь он не знает о задержке Шины, не подозревает о пассивности, свойственной активу физфака в отсутствие лидера, не ведает о подготовке (лучшие силы и мысли отнимающей) межфакультетского " бит-бала-капустника", коим через неделю должен ознаменоваться конец многотрудного семестра в холле-фоне общежития истфака, короче, не догадывается о том, в каком святом неведении пребывает Емеля.)

- Завтра в восемь встречаемся у почты. - предлагает на прощание Грачик.

- Куда ты? - изумляется невольно оказавшийся в роли дурачка Емеля.

Грачик, тронутый благородством друга, молчит, потом все же спрашивает:

- Тебе что, мало?

В ответ Мельников наливает в кружку остатки вина. Грачик выпивает, не говоря ни слова, разоблачается и с головой залезает под клетчатое одеяло, сим чрезвычайно насмешив хозяина своего и благодетеля.

В четыре часа утра Саня-весельчак разбудит Лысого словами:

- Мишка, Мишка, постой окончился, вставай.

БАРАБИНСК. СТОЯНКА ДЕСЯТЬ МИНУТ

Ну, как оправдать Лису? Какое объяснение найти, из чего извлечь чеховскую грусть? Может быть, из насмешки? Пока не поздно, всмотреться в кривую линию губ, исхитриться заглянуть в глаза неуправляемой нашей особе, пока руки ее, быстрые пальцы из бельевой веревки мастерят нехитрое приспособление. И тогда, может быть, в этот ночной, из желтого света и длинных теней состоящий миг нам хватит пессимизма просто промолчать?

Во всяком случае, она думала о Емеле. В самый последний момент, когда, словно внезапно решив помолиться, она подогнула колени... думала о нем... нет, не верила в его чутье, в его пробуждение и все же... такую возможность не исключала.

- Русская рулетка,- внятно сказала Лиса, аллитерацией приукрасив мерзость.- Привет.

А Мельников спал, и ему ничего не снилость, мозг его (любой физиолог с удовольствием засвидетельствует) получал полноценный отдых. Сновидения начались в половине четвертого, когда Емеля проснулся от ночной свежести, стал шарить рукой, ища одеяло, приподнялся и увидел пустоту. В утренней игре сиреневого и голубого не участвовала Лиса. Самое простое объяснение пришло сразу, но почему-то не успокоило. Емеля лежал, прикрыв глаза, и слушал тишину. Ни звука, ни шороха.

Минут десять он притворялся засыпающим, наконец, не справившись с беспокойством, встал, вышел в прихожую. Он увидел свет, правда, не узкую полоску у пола, а два луча - прямой угол (в дополнение к горизонтали появилась длинная вертикаль), но эта странность лишь зафиксировалась, нового удивления не породив. Всеобщее молчание продолжало казаться главным. Может быть, Емеля оглох? Нет, вот за стеной Лысый вздохнул, подвинулся, шевельнулся.

- Лиса,- тихо позвал Мельников,- Алиса.

И вдруг понял сиысл световой геометрии - дверь с детской, неизвестно кем прилепленной переводной картинкой "Мойдодыр" не заперта.

Что было затем, после смятения, сомнения и, чего уж скрывать, отчаяния? Было желание спасти невинного (как странно вспоминать былое обвинение в эгоизме),- пережив потрясение, Емеля подумал о друге:

- Мишка, Мишка, вставай...

Ах, Лысый, отупевший и осатаневший от прерывистости сна и безобразности всех без исключения пробуждений трех истекших суток, простим ему этот тяжелый взгляд и черноту зрачков.

- Который час?

- Не знаю, теперь уже все равно,- отвечал Мельник, подавая ему шапочку, пляжные уродливые очки, "парик, где парик... а, черт с ним... деньги... вот... это все, голуба, серебро себе оставил, не обессудь...".

Лысый стоял среди комнаты и все еще, как видно, не верил в реальность происходящего. (Ведь выставляют, как собаку.)

- Ну, все, иди.

- Куда?

- Ты же в Москву собирался.

Грачик проглотил слюну, но плакать, как мы знаем, он уже (увы) разучился.

- Я...

- Ты, ты...- не дал ему договорить Емеля, взял за руку и... нет, это была секунда, мгновение слабости, желание даже не оправдаться, просто показать, разделить эту тяжесть, показать эту картину, этот бред, сумасшествие, но... но Мельник справился с собой, удержался. Слова не нужны, дружба уходила безвозвратно.

- Иди,- сказал Емеля, нарочитый и грубый в своем одиночестве, и распахнул с готовностью дверь.- Извини,- добавил с гадким смешком,- что без посошка. Удобства теперь на дворе.

Несколько часов спустя, около полудня, когда под звяканье подстаканников проводник купейного вагона скорого поезда Южносибирск Москва Сережа Кулинич по прозвищу Винт с ленивой любезностью сообщил заглянувшему в его тесный служебный пенал пассажиру: "Барабинск, стоянка десять минут",- в этот самый момент, когда Мишка Грачик, наглотавшись горло раздирающего благовонного дыма, сидел, тяжелую, кайфа, правда, с первого раза не словившую голову положив на плечо Бочкаря, Abbey Road'a, в этот самый момент в трехстах километрах к востоку Саша Мельников впервые за утро остался один. Удалились любопытные, ушли представители общественности, попрощалась администрация, отбыла милиция.

И вот, оставшись в одиночестве, Емеля на тумбочке у своей кровати увидел то, чего не замечал все это время, комочек носового платка. Синенький маленький узелок, внутри которого оказалась бумажка и розовый кусочек стекла. Чешская хрустальная свинка с обломанным хвостиком. Он сохранит ее (и будет беречь долгие годы), но никому не станет показывать и потому никогда не узнает происхождения малютки. А это - единственный стеклянный предмет, уцелевший в квартире Светланы Юрьевны Андронович после учиненного ее дочерью погрома. Розовая чешская свинка, поросенок.

На приложенном к подарку обрывке клетчатой бумаги обломком карандаша небрежной Алисиной рукой было начертано одно-единственное слово через дефис: "Хрю-хрю".

* ИНТЕ-ИНТЕ-ИНТЕ-РЕС ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ *

ТЫ КТО?

Итак... (Увы, ежедневно протягивая руку к "фонтанке", автоматическому самопишущему перу, автор буквально на коленях умоляет себя не употреблять впредь сей отвратительный, набивший оскомину, опостылевший союз "итак", но, как видите, только зря унижается.)

Итак, со всей откровенностью следует признать, Новосибирск - не город мечты. Параша, а не город. Серый, грязный, а хваленый Академгородок так и вовсе гадюшник, клоака, собаководческий совхоз - это в лучшем случае. В каких расписных шорах мы до сих пор ходили, через какие наивные очки взирали на окружающий мир. Боже мой. Ну нет, довольно. Хватит.

В какой момент, в какой поистине сказочный миг мы искали счастье в медвежьем углу. В час, когда всем и каждому стало ясно, где сходятся параллели и меридианы, исполняются желания и происходят чудеса. О, Москва, как много в этом звуке.

Yeah, yeah, yeah, hally-gally

Затмение, нелепое самомнение. В это невозможно поверить, это невозможно понять, но в квартире на улице Николая Островского, в верхнем ящике под полированной румынской столешницей, под тремя миллиметрами органического стекла и черно-белым фото квартета, названного в честь дуэта Флойда Патерсона и Пинка Каунды, лежит, покоится синий казенный конверт, а в нем (свидетельством невероятной гордыни?) приглашение для преуспевшего ученика заочных подготовительных курсов физфака М.. не эН, а эМ... эМ-Гэ-У Михаила Грачика, пропуск на очный этап. Подумайте! Вообразите! Пренебрег, наплевал, вбил себе в голову черт знает что, письмам поверил (частным), обещаниям (устным). Непостижимо.

Впрочем... (с этим словом автор также ведет изнурительную, но бескомпромиссную борьбу). Ничего еще не потеряно, в смысле, конечно,- вполне еще можно ждать и даже надеяться. То есть не в деньгах счастье, не в желтом металле, и на девять рублей, оказывается, можно купить железнодорожный билет, абонировать место для лежания в жестком вагоне и лежать на нем до самого Омска.

Иначе говоря, грешен автор, в который уже раз его подводит, ну, прямо-таки неуемная тяга к театральности, желание приукрасить обыденность (романтизировать и драматизировать). В самом деле, если в кассе (кстати, откликаться обязанной только на воинские требования) Михаил Грачик (пусть и без всякого на то права, но без очереди) приобрел билет и не пронес его мимо кармана (сунул в известный нам бумажник), то какой же он безбилетник? Что автор имел в виду, когда с десяток страниц назад (бездумно?) строчил: "...а вслед за ним в синей, на уши наехавшей шапке с козырьком выбежал (?!) безбилетник"? Сейчас объясню.

Только позвольте все же до того не упустить случай, коль уж зашел разговор о неточностях (о пристрастии автора к ярким цветам и сочным краскам), разрешите поддержать традицию и в начале новой части покаяться, отряхнуть прах с ног.

Итак, пока еще Мишка, Лысый, в зеленоватой полосе утреннего, населенного легчайшими взвесями света, посреди зала ожидания новосибирского ж.-д. вокзала стоит у киоска "Союзпечать", разглядывая периодику разной степени желтизны и запыленности, не откажите любезно сочинителю в праве кое-какие слова (фразы и некоторые даже абзацы) взять обратно.

Во-первых, с песней, с "Вологдой", очевидная несообразность получилась. С той самой, в дорогу зовущей, что (теперь уже совершенно ясно) не зря приснилась нашему герою на перевале от весны к лету. Приходится (как это и ни горько) признавать,- повторяются в ней не только буквы "г", "д" и "у", но и "г", "д" и "е", а также "г", "д" и "а", то есть в самом деле по семь раз, но, увы, не всегда в алфавитном порядке.

Теперь линейка, школьная, на правом фланге которой мирно резвились, игнорируя клич физрука по прозвищу Штык: "Смир-р-р-рна!" Разве она последняя для нашей пары? Предпоследняя, это еще возможно допустить, а последняя, безусловно и неизменно, в мае, в светлую черемуховую пору, когда старательная первоклассница колокольчиком серебряным заставляет к сантиментам не склонных вовсе семнадцатилетних матрон тереть к носу.

Однако все это пустяки, прелюдия к серьезному признанию. Итак, в том солнечном и беззаботном 197... году отдела или секции "Книги иностранных издательств" в академическом книжном быть никак не могло, ибо многосторонний документ под названием "Заключительный акт" еще только готовились подписать в уютной северной столице главы тридцати пяти (не настаиваю) государств и правительств. Державные мужи скрепили подписями бумагу, и через год (только!) после этого стало возможно в Москве и в Новосибирске (а также в Риге, Киеве и... смотри отсутствующее приложение) покупать по тогда казавшейся баснословной цене в три пятьдесят и четыре рубля пингвиновские и сайнетовские покеты, ну а ловким баловням судьбы и системы распределения по труду даже абрамсы и темз-и-хадсоны.

Обман! Подтасовка! Злой умысел! Похоже на это, и все же автор помнит, он уверен, не на холодильник "Апшерон", не на радиолу "Кантата" III класса намекал Вадьке доктор Лесовых, а на книгу, на нью-йоркское издание работ сумасшедшего, ээ-ээ, мм-мм, скажем так, итальянца. Да, да, книгу требовал врач, и именно она в конце концов и была куплена. Но где и когда?

У автора есть одно, свидетельствам очевидцев не противоречащее и потому вполне допустимое объяснение. Книга была в магазине. Много книг, и все они попали на прилавок после американской книжной выставки, путешествие по нашей стране завершившей здесь, на берегах Обского водохранилища. Говорят, фирмачам оказалось выгоднее отдать экспонаты за рубли, чем тащить через страны и континенты обратно в и без того затоваренную сверхдержаву.

Что ж, объяснения даны, правдоподобие сохранено, а значит, можно с легким сердцем отправляться в путь, уже на ходу высовываясь в окно, и с милой, вечную неловкость извиняющей улыбкой просить (надеясь сим окончательно избавить воспоминания о середине одного десятилетия от примет начала следующего) везде, где бы то ни было (во всех частях и главах), вместо портвейна "Кавказ" читать "Агдам", ну, в крайнем случае, "Диляр".

На этом церемониал сочтем оконченным, все приличествовавшие началу новой части реверансы и книксены сделаны, и можно возвращаться в необозримый, зеленого колера зал ожидания новосибирского вокзала. Итак, время - пять сорок пять, и все подоконники, все закутки у стоек и радиаторов отопления (о креслах, о жестких скамьях даже говорить не приходится) - все, что способно в час рассветный дать опору утомленному телу, все занято, сон господствует в ангароподобном помещении, беспокойный, дорожный; волнообразно распостраняется по залу всю ночь не стихавшее шевеление - ребенок прильнул к зеленому пропыленному баулу, рыжий усатый здоровяк всхрапнул, качнул головой, уронил косматую руку с неровными ногтями, женщине что-то почудилось, она вздрогнула, поежилась, ноги поджала. Сладкий час перед побудкой.

И лишь самые невезучие недотепы, лишенные позвоночник искривляющих скамеек и лестничных, студящих почки ступеней, слоняются меж колонн, поедают в буфете подозрительную рыбу, поплевывая молочными пенками, запивают канцероген прохладным какао, курят одну за другой сырые едкие сигареты и у киоска "Союзпечать" с тоской взирают на месячный комплект газеты английских коммунистов "Morning Star".

Грачику, увы, не нашлось места во всеобщей необидной тесноте. Смотрите, синяя шапка и розовые (на бритой голове такие заметные) уши маячат у киоска с невостребованной печатной продукцией, а странно. Странно, ибо с утра, с того момента, когда друг оказался вдруг, когда, откупившись мятыми бумажками, выставил, выгнал, окружающие, словно сговорились искупить чужую вину, только, казалось, и думали, чем Лысому помочь и угодить, облегчить участь и устроить дела. Серьезно, несколько совершенно не склонных к милосердию и благотворительности людей, не сумев выдержать пронзительной голубизны его взгляда, даже поступились и правом своим и интересом.

Сначала квадратный, с бритым затылком и увесистым шнобелем в пол-лица таксист не выбил из Мишки мозги, когда юнец отказался платить за поездку с ветерком.

Лысый, только подумайте, зажал, пожалел эти жеваные и засаленные мельниковские девять рублей. Понимаете, готов был выбросить, когда шагнул из общаги заре навстречу, сжечь, затоптать, пепел развеять по ветру, а через час, quite overwise, не иначе, все отчаяние своего положения оценив и пьяным лихим духом от безнадежности проникнувшись, с хулиганским хладнокровием прямо в шоферскую пивную репу проговорил:

- У меня нет денег.

И шеф (то, что Мирошник платил туда и обратно, необычности последовавшего умалить никак не может) отпустил его живым. Да, да, лишь на мгновение задержал высадку, прихватил за шкирку поганца, приблизил привычной к железным предметам рукой и коротко, но внятно напутствовал:

- Парень, ты только так никогда больше не делай.

Однако совет не был услышан. Удалая сила влекла Мишку, остановиться, даже задуматься на мгновение он уже не мог,- миновал будку и мостик, спустился в подвальный сумрак кассового зала и без колебаний направил стопы к единственному, никем не осаждаемому окошку "Оформление билетов по воинским требованиям".

Тут кстати заметим,- у таксиста было время свыкнуться с нехорошей мыслью, что связался он с наглецом и хулиганом. Видите ли, усаживаясь на заднее сиденье Богом (Мирошником) ему посланной машины, Лысый проявил излишнюю суетливость, пластмассовые пляжные уроды-очки спорхнули у него с носа, были пойманы дверными ножницами и с мерзким скрежетом превращены в никчемный мусор, благодаря этому носатый дядя, вертя баранку, мог сорок минут в маленькое зеркальце над головой наблюдать (и наблюдал, злясь на себя и мрачнея) синий полумесяц под горящим глазом пассажира.

Женщина за толстым стеклом такой паузы на размышление не получила. Она даже не видела, как Грачик подошел к ее стойке, не видела, поскольку, разогнав грубым голосом назойливую публику, уже почти час читала очень популярную в том сезоне книгу Уилки Коллинза, тем, однако, удивительнее ее чутье и сообразительность.

- В сторону Москвы на сколько хватит,- позвал ее Лысый из девятнадцатого века.

Тощая жидковолосая дамочка подняла голову, посмотрела на деньги у себя перед носом, на нашего, стыда не ведающего мазурика и с некоторым даже сочувствием поинтересовалась:

- В бега решил податься?

Как выяснилось вечером того же дня, вопрос был задан не со скуки, и сама продажа билета, пожалуй, не может сойти за инстинктивный акт снисхождения и женское необъяснимое сострадание, поскольку еще до начала посадки, в двадцать два тридцать, у пятого вагона поезда номер сто сорок семь Новосибирск - Киев обладателя билета до Омска (в сторону Москвы на сколько хватит) уже поджидали, зорко поглядывая по сторонам, два солдатика со штыками на ремнях и строгий майор, перепоясанный новой кожаной портупеей.

Но неудачливый абитуриент не явился, он, как известно, предпочел путешествовать без билета (то есть не в строгом соответствии с указанным ему временем, местом и даже номером поезда).

Итак, пока мы обсуждали странности и слабости, кои всему разумному не чужды, гвардейские усы часов, поспевая за движением космических тел в пустоте, состроили пять пятьдесят два. Ввиду некратности ста восьмидесяти угла, отсчитанного подвижным левым усом от вершины циферблата, торжественного боя не последовало, прекрасное мгновение ознаменовалось событием будничным, исторических примет решительно лишенным,- деликатно расталкивая носом утренний воздух, красно-коричневый, настучавшийся за ночь колесами тепловоз втащил на первый путь состав. Встречающих не было, несколько новых пассажиров (кстати, вон Штучка с Марой), отыскав свои вагоны, заняли места, разгоряченный тепловоз сдал пост электровозу прохладной лягушачьей масти. Перрон опустел, и лишь меланхоличный труженик в синем фартуке шел себе не спеша от хвоста к голове, стирая об асфальт новую метлу.

До смены цветов на светофоре у стрелки оставалось не больше пяти минут, когда дверь двенадцатого вагона распахнулась и в мелкую оседающую пыль ступил, о Боже, кто бы вы думали,- Бочкарев Николай Валерьевич, Abbey Road собственной персоной. Испытывая легкость в членах от ночного бдения необычайную, он качнулся в лучах восходящего солнца и, нелепо взмахнув руками, побежал, смешно выворачивая ступни и колени при толчке полностью не разгибая.

Но куда это он устремился, рискуя отстать, потеряться, угодить в новосибирский медвытрезвитель, да, Господи, просто упасть, растянуться и разбить себе нос? За папиросами, друзья, за папиросами.

В самом деле, ни его самого, ни Диму Смура, ни Ленку Лапшу, ни одного, по правде сказать, гостя служебного купе двенадцатого вагона скорого поезда Южносибирск - Москва, даже радушного, хотя и не вполне уже вменяемого хозяина, Сережу Винта, не устраивает буфетный (то есть вагоном-рестораном предлагаемый) ассортимент сигарет с фильтром и без оного, что же касается барского набора "Русская былина", то подарочная наценка путешественников просто оскорбляет.

Хорошо им всем вместе в тесной проводницкой конуре, едут они, рассекают ночь задом наперед, торчат, тащатся (иначе говоря, прекрасно себя чувствуют чуваки), под звяканье подстаканников в шкафу и мерное шуршание бельевых тюков светло в душах, поют они, как птички-невелички, и, дабы гимн сей не умолк и легкость не сменилась с восходом дневного светила тяжестью (отходняком), необходимо срочно, в экстренном порядке пополнить иссякшие запасы папирос, чудесных перезаряжаемых трубочек с картонными длинными мундштуками.

Все это так, но, справедливый вопрос, почему об опустошении последней коробки "Беломора" надо было вспомнить за пять минут до отправления? Ах, ну как вам, милейший читатель, для обострения обоняния и осязания ничего, я искренне надеюсь, ни в нос, ни в рот не берущему, объяснить, отчего Дмитрия Смолера, Смура-Мура, гадюку такую, ломало открывать рот и тем прерывать волшебное ощущение независимого существования его головы от остальных пятидесяти девяти килограммов (главным образом костей).

Димкина, пенившаяся черными мелкими колечками башка, для стороннего наблюдателя лишь мерно клевавшая носом, на самом деле вертелась, выписывая замысловатые, дух захватывающие фигуры. Пользуясь всеми шестью степенями свободы, она по первому требованию освобождалась от услужливо питавшей ее отравой шеи, зависала над ней и, приводя Смура покорностью в совершенное умиление, начинала крутиться вокруг оси, кою мысленно легко было бы провести, соединив прямой дырочки в его желтых ушах, не будь они жесткими черными кудельками прикрыты совершенно.

Большую станцию он заметил и нет, в мозг его поступили соответствующие сигналы, глаза, например, информировали о неподвижном бетонном столбе за окном, уши сообщали о смене колесной скороговорки шепелявым причмокиванием одинокого веника. Смур принял к сведению и то и другое, но делать выводов не стал, не позволил плоскому миру разрушить его четырехмерный экстаз. И совершила невозможное, заставила эгоиста (вынудила) прервать обалденную ирреальную акробатику Лапша. Ленка, так счастливо и беззаботно забытая, на горе всем напомнила Смолеру о себе грубо и безобразно. Впрочем, все по порядку. Все внимание к теряющему устойчивость телу медсестры Лаврухиной.

Итак, Ленку мучила жажда, язык прилипал к небу. и в горле першило неимоверно, причем давно уже и неизбывно, всю дорогу она, в то время как все вокруг наслаждались божественной музыкой подкорки, только и знала, что вставала, наполняла тонкий стакан с вишневой каемочкой и опрокидывала его в горящий пищевод. При этой на ходу каким-то непостижимым образом умудрялась сохранять равновесие, ну а сейчас, в благостном покое и неподвижности, заходя боком на свое место почему-то с наполненным до краев сосудом в руках, пролила его прозрачное содержимое на отсевшего именно от нее чуть ли не в самый угол Смура. Отчего тот носом клевать перестал, приземлился, обвел купе тяжелым своим, симпатией к человечеству, определенно, не лучившимся взглядом, затем без слов извлек из нагрудного намокшего кармана пачку, в которой печально плавали две гнутые папиросы.

- И все? - спросил Бочкарь.

- И все,- был ему желчный ответ.

Очевидно, оба имели в виду разные вещи, но Винт, различать оттенки принципиально не желавший, сей краткий обмен репликами воспринял однозначно и долгом счел предупредить:

- А в ресторане только сигареты.

И вот тут-то Эбби Роуд зашевелился, задвигался, стребовал у Смура рубль и побежал.

Первый же попавшийся ему газетный киоск, справа парадного подъезда, конечно, не работал. За стеклом лежали в изобилии желанные пачки из грубой серой бумаги, нежились под лучами лампы накаливания, но единственным одушевленным существом в прозрачном кубе была муха, совершавшая променад по черному дерматину пустого стула.

- А где еще? - спросил Бочкарь нагловатого детину, скучавшего у колонны в измятых брюках и распахнутой фланелевой рубахе. Вы не ошиблись, Коля, безусловно, обеспокоил сотрудника линейного отделения милиции, правда, специальность младшего лейтенанта - кражи, пьяной шпаной он брезгует и потому, великодушно махнув рукой в глубь здания, говорит:

- Дуй на второй.

И Коля дунул.

Итак, они сошлись, двигаясь из одной точки разными путями, они за триста километров от пункта "А" сошлись у киоска "Союзпечати" на втором этаже железнодорожного вокзала пункта "Б".

- Пять пачек,- сказал Коля в окошко, пальцем показывая на ядовито-синее солнце, всходившее на ноздреватой обертке с надписью "Север". - Других нет? - уточняет без надежды, по инерции.

- Нет,- отвечают ему без сожаления.

В этот момент Лысый его еще не видит. Не видит Бочкаря, стоит к однокласснику спиной, не чувствует, увы, деликатного трепетания Колиной души в метре от своих лопаток, и тогда вмешивается в абсурдное положение Создатель. Бочкарь роняет папиросы, он делает шаг от стойки, держа покупку у груди, как гармошку-тулку, делает неловкое движение, средняя коробка выскальзывает, и за ней вдогонку летят остальные, ух, Лысый оборачивается и видит человека, подбирающего с грязного пола продукцию Министерства пищевой промышленности. Смейтесь, но он его не узнает. Смейтесь снова, узнал, но не может поверить глазам своим. Наконец глупо вскрикивает "Коля!" и устремляется вослед.

- Будьте осторожны, с первого пути отправляется скорый поезд Южносибирск - Москва,- раздается из поднебесья.

Коля переходит на рысь. Лысый делает отчаянный рывок и выбегает вместе с Бочкаревым на пустой утренний перрон.

Дальнейшее нам известно.

- Коля,- повторяет Грачик свое заклинание, оказавшись в светлом тамбуре ускоряющегося вагона. - Коля,- пролепетал и тронул Бочкаря за руку, ну а тот, представьте себе, отстранился, отступил, склонил голову набок и спросил, синими затуманенными глазами глядя на мелкие розовые уши скитальца, слегка стесненные самодельной шапкой, спросил, дословно повторил вопрос, в минувшую субботу адресованный этим губам, этому носу, да всему, что составляло, право же, незабываемый фас нашего героя, его родным братом:

- А ты кто?

ЛЮБИЛ ПАПАША СЫР ГОЛЛАНДСКИЙ

Ну что ж, плакать Грачик разучился, но вот способности к непроизвольным движениям не потерял, иначе говоря. в ответ на неожиданный вопрос он сделал непроизвольный жест (а может быть, уже в который раз некоторое шакомство с правилами этикета обнаружив),- Мишка (до того, правда, уже закусивший губу) стянул свой самодельный убор, являвший, между прочим, сочетание старательности портного с очевидной неискушенностью в ремесле. Да, Лысый обнажил голову, восстановил пропорции и был опознан.

- Ты Грачик,- сделал Коля единственно верный вывод. Сделал сам, немного поколебавшись, в легком борении с кайфом, не столько мешавшим, сколько просто грозившим сломаться, улетучиться от малейшего умственного напряжения.

- Елки,- добавил Abbey Road голосом, полным (вот уж совсем удивительно) сочувствия и огорчения.- Зачем же ты вырывался, чувак?

Итак, похоже, не одна Лапша, Ленка Лаврухина, пребывает в плену странного заблуждения, и Бочкарь, как видно, тоже полагает, будто Лысый пострадал (лишился от природы ему присущей привлекательности) после памятного второго визита милиции в комсомольско-молодежное кафе с названием "Льдинка". И объяснение этому можно дать лишь одно,- Лысый часто (гораздо чаще, чем можно было бы ожидать от индивидуума, обессмертить себя мечтавшего регистрацией гравитационных корпускул) наведывался в заведение общественного питания, то есть вполне мог быть опознан работниками оного, если бы имел несчастье закатить в тот нервный вечер в знакомый холл, и сдан в утомления не ведающие руки как сообщник и потенциальный нарушитель общественного порядка.

Впрочем, памятуя о своеобразии публики, с коей мы сейчас имеем дело, не будем исключать заранее и иные возможные варианты толкования событий того злополучного вечера.

Однако гадать больше не станем, лучше, пока Лысый ищет ответ на новый непростой вопрос "почему он вырывался?", выясним сами для себя, но только не почему (этото понятно), а как, как вырвались Бочкарь и Смур.

Позвольте напомнить, в ту субботу, с коей мы начали наше повествование, для трех незадачливых глотателей продуктов органического синтеза избрана была одинаковая мера пресечения - задержание. Однако основания к тому. как быстро выяснилось, увы, едва ли имелись. Импортные упаковки уже давным-давно проводил в полноводную (весна, май) реку Томь общественный унитаз, а маленький комочек не то грязи, не то глины на вид совершенно себя не осознающий, ни мамы, ни тяти не различающий Смолер обронил, однако лишнего движения не сделав, при погрузке в угловатый воронок ульяновского автозавода. Короче. обыск ничего не дал.

Обнюхивание также картины не прояснило. Алкоголем задержанные (опять, увы) не пахли. Дышали часто и неравномерно, это да, румянцем нездоровым, красными пятнами, пересохшими губами, неспособностью без посторонней помощи стоять и даже сидеть смущали стражей порядка, но не пахли, при тридцати копейках на всех, оказывается, даже "сухаря" не могли себе позволить и потому полировали колеса вкруговую стаканом яблочного сока со льдом. В общем, с неопознанным дурманом связываться охоты не имея, сержанты обратились к службе скорой и неотложной. Бравая троица была немедленно свезена в токсикологию, где пара хмурых фельдшеров, вынужденная прервать многообещающую ловлю мизера, прочистила гаврикам желудки без лишних уговоров. Если, конечно, не брать в расчет отменный подзатыльник, каковой схлопотал Свиря за упорное нежелание глотать скользкую резину.

Поскольку нужда в трех коридорных коечках (две справа от двери на лестницу, одна слева), на которых почивали наши герои, в ту ночь возникла уже в половине пятого, когда из-под Верхотомки доставили пятерых пионеров, участников краеведческого велопробега, не побрезговавших попить речной, подслащенной анилино-красочным заводом водицы, то немедленно после утреннего обхода бледные, но производившие впечатление вполне оправившихся (скажем, после поедания рыбных беляшей) Бочкарь и Смур были выписаны.

А вот Свирей доктора заинтересовались, не столько его персоной, личностью или особенным течением болезни, нет, множеством шрамов, обнаружившихся у него на руках, ногах и даже (за невозможностью и одним словом в песне поступиться приходится признаваться) на приборе, коим природа снабдила бедолагу исключительно с репродуктивной целью. Впрочем, штаны снимать его не заставляли, хватило рук для основательных подозрений в склонности Свиридова вводить в организм сомнительные вещества не только через пищевой тракт, но и подкожно и даже внутривенно. То есть в отличие от двух выпускников школы рабочей молодежи он был сочтен не желторотым дебютантом, а матерым заводилой-совратителем, достойным дурнички, психушки, ее наркологического, строгостью известного отделения, куда и решено было беднягу без промедления отправить на предмет обследования и, конечно, излечения. Правда, Олег Свиридов, Свиря, очевидно, мнения докторов о своей собственной пользе не разделив, попытался, благо первый этаж, уйти в утренней неразберихе и суете без разрешение и в больничной пижаме. Однако, как ни прискорбно, слезая с подоконника во двор, ушиб копчик и, сделавшись к сопротивлению и бегству не способным, уже безропотио позволил перевезти себя в травмо-ортопеднческое отделение, тем самым если участь себе не облегчив, то, во всяком случае, случае свидание заметно отсрочив.

Итак, их стало двое. Прогулыщк Бочкарь и тунеядец Смур. Портного-надомника Свирю (он же слесарь-механик по ремонту швейных машинок) и медсестру Лаврухину, этих представителей класса-гегемона, игра природных сил лишала заслуженного кайфа. Впрочем, Свирю можно считать поплатившимся за непротивление злу, за беспринципность и соглашательство, в общем, за терпимость к чувству собственного превосходства и исключительности. По совести говоря, вообще ни Бочкарь, ни Свиря и уж тем более ни Дима Смолер, ни один из троицы гнусных лицемеров не может претендовать на роль нравственного идеала, равно как и служить примером. Ибо один (Смур, Смолер, Димон) предложил (это уже тогда, когда безумная весть облетела Союз) Лапшу в престольный город не брать, а два других (Бочкарь и Свиря) сочли аргумент (она же дура) более чем убедительным.

Гадкие комедианты, они же обзавелись тремя, да-да, тремя железнодорожными билетами на скорый поезд Южносибирск - Москва и, не наведи Игорь Шубин милицию заступницу на мерзкое гнездо порока, ведь так бы и уехали, отвалили бы, черти, умотали бы первого июня, оставив бедную девушку не просто с носом, а вот с таким вот безобразным, красным и угреватым паяльником.

Но нет, слабых безнаказанно обижать, слава Тебе, Господи, не позволено, а сомневающихся отошлем в травмо-ортопедическое отделение третьей городской (клинической) больницы, да-с, впрочем, не будем скрывать - торжество справедливости полным не было. Ну, в самом деле, Свиря, смертельно оскорбленный тем, как позволила Лавруха его подло выкинуть на улицу, он за свою законную обиду пострадал физически, а инициатор свинства с билетами Смур за безобразное, никакого оправдания не имеющее чванство был всего лишь посрамлем и даже не публично.

А случилось это так. Когда два наших отрезанных ломтя, выпертые из токсикологии, сокращая путь дворами, пробирались к Смолеру на Ноградскую, у дома номер двенадцать по улице Арочная их окликнул проводник скорого поезда Южносибирск - Москва Сережа Винт. Позвякивая бидончиком-ветераном, Кулинич стоял на уставших непутевую его голову носить ногах и улыбался, беззаботно демонстрируя исключительную нефотогеничность лягушачьей своей физиономии. Он явно направлялся в сторону дотла пару лет назад выгоревшего (кстати, характерная особенность такого рода пожарищ вовсе не пепел, а оплавленное стекло), а пока же горя не ведавшего, торговавшего и в разлив, и навынос пивного зала ресторана "Сибирь". Однако, завидя выздоравливающих, Винт не мог не остановиться и не поприветствовать одноклассников.

- Ха! - воскликнул он, вложив в короткий слог весь свой неуемный задор, а затем, упреждая, как ему представлялось, естественный вопрос, объявил:Прыгайте, волки, купил.

- Что? - спросили сумрачно простой дестилированной водой воскрешенные "волки".

- А вот что! - сказал Винт и, от душивших его победных чувств сделавшись уродливее щипцов для колки орехов, извлек из заднего кармана, ну конечно же, четыре билета, составлявшие некогда полстраницы кассовой книжицы номер пять нолей, девять. Четыре раза слева повторилось зеленое изображение большой спортивной арены, звездочка, цифры, трибуна "С" (та, над которой в следующей пятилетке вознесся главою непокорной олимпийский факел), нижний пояс, сектор третий, ряд тридцать шестой. места с семьдесят шестого по семьдесят девятое. Все это зеленым по белому, главное же, невероятное, немыслимое,- это отпечатанные черным на каждом из четырех корешков справа книзу строчки, одна под другой: "Московская инициатива. Заключительный концерт. 4 июня. Начало в 16.30. Цена 3 рубля"! Короче, знай наших.

Ах, в самом деле, как ни скучно, может быть, признаваться, но неделю, семь дней назад, именно Ленкина затея с билетами, шестьдесят рублей без колебания выданных ненадежному во всех отношениях Винту как раз и казалась очевидным и неоспоримым свидетельством ее умственной неполноценности, апофеозом тупости, оканчательным подтверждением неслучайности отсутствия у нее слуха и способностей к устному счету, не говоря уже об отвратительном сочетании слезливой (иной раз просто истеричной) жалостливости с рыбьим (уж Димону-то это известно лучше других) темпераментом.

Но вот, символизируя тщету и необратимость, семь календарных листков укрыли один другой, и на тридцать первое мая с его восходом, заходом и кругляшком луны сползла зеленая клякса конфуза.

- Передайте Лаврухе,- веселился явно не прогадавший с блистательной комбинацией Винтr,- что с нее семьдесят две копейки, которые я благородно прощаю.- После чего пригласил приятелей хлебнуть пивка за его счет, и ошарашенные происшедшим Эбби Роуд со Смуром отказаться сил в себе не нашли.

Однако на этом сюрпризы воскресного дня не закончились. Когда, залив привычный, но легкий hangover первой кружечкой (поутру лишь чуток разбавленного) "Кировского", рука потянулась ко второй, Сережа Винт неожиданно поинтересовался, как и на чем собирается "ваша гопка" отбыть в столицу.

- На поезде, завтра,- ответил ему, не стал таиться Бочкарь.

- А в каком вагоне? - непонятно отчего взволновался Винт и даже, памятуя о эмоциональной своей невоздержанности, поставил сосуд с напитком на стойку.

- В двенадцатом,- сообщил Коля, не без удивления замечая обесцвечивание зрачков у молчавшего все это время Смура (белые бельмы - признак свойственного приятелю ум помрачающего бешенства).

- Ха! - заурчал, загоготал, запузырился Винт, поражая складными комбинациями паскудных морфем.- Волки, да это же мой вагон. С вас план.

В общем, когда Эбби Роуд и Смур вновь остались вдвоем, голоса динамиков, вырываясь из распахнутых учрежденческих окон, уже бодрили округу неотвратимое приближение конца рабочего дня означавшими позывными передачи "Время, события, люди". Молодцы стояли плечом к плечу во дворе облсовпрофа, лицезрея облупившуюся ограду детского сада "Аистенок". Два шипучих родника возникли и иссякли почти одновременно.

- Ты зачем взял билеты? - спросил наконец от негодования даже не заикавшийся, а прямо-таки глотавший слова с языка Смолер.

- А что, выбросить?

- Да, порвать и выбросить.

- Все?

- Все.

- Димыч,- сказал Эбби Роуд, искренне огорченный тем, как теплый парной хмель глупо и бессмысленно убивает злобою Смур,- чувак, ну, пойми же, ну, она нас все равно найдет. Нам просто повезло, что Свиридона повязали.

- Ты что, ты что, ты... ты все время так думал?

- Ну.

- Да ты же просто дурак, нет, ты понял, ты дурак. был и есть,- вымолвил потрясенный неверностью друга Смолер. Он развернулся и пошел прочь, одолел метров десять, обернулся и крикнул благодушие продолжавшему излучать Бочкарю:- Нет, ты понял? Понял?

И так он шел, оборачиваясь и восклицая, пока не свернул за дом, не исчез, не растворился в уличном шуме. Нашел его Коля уже на бульваре.

- Дай сюда,- потребовал Смур от приближавшегося с виноватой улыбкой друга.

- Возьми,- поколебался Эбби Роуд, но решил уступить, отдал с некоторой опаской билеты, кои С-м-о, как и следовало ожидать, рвать не стал, осмотрел, свернул, сунул в задний карман своих вельветовых штанов, и уже в виде "прощаю" бросил огненный осуждающий взгляд на гнусного двурушника.

Но нет, все противится такому определению, и автор, записывая чужие мысли, ведет себя неумно, нет, не заслуживает Коля Бочкарев позорного места в списке лицемеров и злоумышленников, он, несчастный, одинокий, живущий лишь одной светлой надеждой. Клянусь вам, он просто молчал, не подводил идеологическую базу, как Смур, не растравлял душу мстительным чувством, подобно Свире,- Эбби Роуд переживал. Персона поп grata в родном городе, человек без угла и средств к существованию, он переживал, мучился, закрывал глаза, хранил гордое терпение, ибо самые возвышенные соображения побуждали его к поездке в Москву любой и даже недопустимой ценой.

Да, друзья, как ни тянет поскорее вернуться в утренним солнцем согретый тамбур скорого поезда, где Лысый смотрит в отечное Колино лицо, а Сережа Винт в бритый грачиковский затылок, еще одного небольшого отступления не избежать, ибо без вовремя сделанного пояснения, увы, не добиться нам от нашей прозы того, чем выгодно отличается реализм от всякого недостойного изма, а именно - полнокровия.

Итак, надеюсь, после тягостного общения с несостоявшейся матерью Мариной Сычиковой уважаемой публике будет приятно познакомиться с вполне состоявшимся отцом, Николаем Валерьевичем Бочкаревым. Папой славной четырехмесячной девочки Ксюши, Ксении. Впрочем. с женским времяисчислением знакомый понаслышке, Коля едва ли станет возражать, впиши ему автор в паспорт, скажем, полугодовалого мальчика Максима. Видите ли, маму, родительницу своего первенца, Бочкарь не видел уже больше года, никаких достоверных сведений о ней не имеет, и, если ему наврать, будто подверглась oнa той же самой болезненной и унизительной процедуре, каковую так жаждала Мара, он и этому, конечно, поверит.

Да, ничего Эбби Роуд не знает о девочке Ксюше, не может купить ей банку яблочного пюре или погремушку в виде красной собачьей морды. Ведомо ему только одно,- где-то на огромном пространстве, красным волнующим цветом выделенном на политической карте мира, в европейской, вероятнее всего, звездочкой столицы отмеченной части живет, и томится, и зовет его Зайка, Ира, Ириша, Ируся. Ирина Борисовна Владыко, наследница фамилии, которая, не станем и этого скрывать, покоя не давала скудоумным нашим южносибирским острословам вплоть до восемьдесят третьего года.

Значит, так, у первого секретаря Южносибирского обкома Бориса Тимофеевича Владыко было три дочери, две умные, а младшая Ириша. (Ситуация, вообще говоря, для Руси обыкновенная.) Старшая, Светлана, окончила аспирантуру Московского горного института и вышла замуж за хорошего человека, которому, придет время, сошьют такой же, как у свекра, генеральский мундир с синими лампасами. Средняя, Елена, к научным изысканиям особого пристрастия не питала, освоила в том же, скульптурной крышей знаменитом доме на Ленинском проспекте курс экономики горного производства, а попутно вышла замуж, и тоже за хорошего человека, воспитанного хозяином кабинета в одном из тех небоскребов, что погребли под собой и Собачью площадку и улицу Молчановка, окончила институт и уехала в легендами овеянную Персию помогать Грибоедова невзлюбившему народу осваивать богатство недр. А вот Ириша связалась с сумасшедшим наркоманом, известным мерзкой кличкой Бочкарь, и родила от него девочку Ксюшу.

Впрочем, сознаемся, и не с ним одним, но бесштанного прощелыгу, согласитесь, это ответственному работнику любого уровня снести нелегко, а уж облеченному такими полномочиями, как Борис Тимофеевич, уж никак нельзя. Конечно, он может винить жену, винить, попрекать, считать, будто забаловала, по курортам, по санаториям затаскала, ну а что прикажете делать с крохой, в три года хватившей полстакана (под пельмени), конечно, слегка разведенного водой, но все равно уксуса. Был ли то знак свыше или фокусы той злополучной двойной, невооруженному глазу невидимой спирали - определенно установить едва ли возможно. Во всяком случае, девочка (которой врачи не уставали предсказывать... язык, признаться, не поворачивается сказать, в общем, все краснели и мялись) получалась неправильной, росла всем назло упрямой, своевольной и с наклонностями совершенно неподобающими.

Пристрастилась, например, очень рано бесшумно открывать по вечерам объемистый "Розенлев" и, не зажигая в кухне свет, быстрыми глотками отпивать золотистую вязкую жидкость из бутылок с цветастыми венгерскими, болгарскими, но чаще итальянскими этикетками. Да, любил папаша сыр (домашний, приятелем-сокурсником довольно регулярно с оказиями присылаемый сулугуни) миланской горькой запивать. Ну, и дочери, черт бы ее побрал, полынный настой пришелся по вкусу.

Кстати, еще товарищ Владыко Б. Т. очень любил творог (на завтрак, как правило, предпочитал всему прочему), и пусть за восемнадцать лет его руководства в целом по области надои выросли лишь в отчетных докладах, зато две поточные линии по производству творога и сырковой массы в самом деле вступили в строй действующих на Южносибирском гормолзаводе на три месяца раньше запланированного.

Однако мы отвлеклись, не о папаше вовсе речь, о его дочери, о ученице сорок первой школы Ирине Владыко, хотя, конечно, нельзя не сказать, пусть и скороговоркой,- вот не испытывал Борис Тимофеевич к ней жалости. Тощая, белобрысая, синеглазая, в чужих людях вызывала душевное движение, а его, представьте, раздражала, ну, что бы ни сделала - все не так, двум старшим умницам не чета, никакого сравнения. И то еще правда, не хотел ее вообще Борис Тимофеевич, не поверите, но как чувствовал,- опять девка, ох не хотел. В общем, было за что пенять супруге Екатерине Степановне, когда вдруг схватывал государственную голову Бориса Тимофеевича незримый обруч и стягивал затылок к переносице.

И все-таки Бог с ним, с товарищем Владыко, примет пятерчатку отпустит, займемся все же его потомством. Значит, так, пока Ирина водила дружбу с распущенной (и в одежде, и в разговоре) дочкой директора Южносибирского химкомбината (лисы и подхалимки), пока неизвестно чем занималась на даче наглого сынка начальника областного УВД (вот уж тупица невыносимый), естественным испарением Борису Тимофеевичу как-то удавалось регулировать уровень желчи в чаше терпения, но перед выпускными экзаменами расплескалась драгоценная жидкость.

Итак, в январе, когда дом отдыха "Шахтер Южбасса" заполняли школьники областного центра, разгульным вечером на лестнице между танцевальным холлом и столовой сидел человек и проповедовал всеобщее братство. Это был Эбби Роуд. Он приехал в обед к музыкантам, шумно лабавшим сейчас через исключительно ненадежный антиквариат под названием "ТУ-100", и, испытав сразу, без промедления на себе действие всех имевшихся в распоряжении лажовщиков веселящих веществ, к ночи пришел в благостное состояние безграничной любви ко всему сущему. Он сидел на ступеньках и говорил, мимо вверх и вниз сновал цвет школ всех уклонов, кто-то останавливался, задерживался, присаживался рядом, уходили, приходили, трепали Колю по голове, снизу ухала музыка, сверху раздавались крики и смех, вечер раскрутился на полные обороты, когда от очередной сверху вниз сыпавшейся компании отделилась худая синеглазая девчонка и остановилась послушать гуру. Потом ушла, и надолго, но все же вернулась и уже простояла до полуночи возле перил, сверху глядя на странного незнакомца.

Когда же стали гасить свет и шум переместился из залов и коридоров в комнаты, девушка, то ли с удивлением, то ли с высокомерным недоумением слушавшая пророческие речи, наклонилась, заглянув умнику в лицо, и спросила:

- Философ, а смерть есть?

- Нет,- был категоричен и краток Бочкарь.

- А что же есть? Любовь? - теперь уже, очевидно, не без доли, увы, ехидства продолжила допрос Ира Владыко.

- А есть неумение пить,- рассердился мудрец.

- Это как?

- А так,- пояснил Эбби Роуд заблудшей овечке.- Это тебя на Рождество здесь Карась снегом умывал?

- Карась? А, Щуплый. Возможно.

- Так знай, упасть и отрубиться - это так дворники киряют. А кир не бесчувственность, наоборот, сверхчувствительность, крылья, любая дурь вообще - она ключ к чувствам, ну, шестому, седьмому, ты сама еще не знаешь какому, она просто сгусток вселенской энергии, скопленный листьями, зернами, травами, ночью извлеченный по древнему рецепту. Когда она в тебе, ты раскрепощаешься, становишься частью смысла, твой внутренний глаз открывается и ты видишь волшебные огни Мироздания и можешь беседовать со всей Галактикой наяву. Надо только включиться, надо найти свою дозу, свою дурь, надо только поймать волну, отозваться на зов...

- Значит, ты думаешь, есть душа? - негромко спросила Ира, заглядывая Коле уже прямо в глаза.

- Конечно,- ни секунды не колебался Бочкарь, сказал - отрезал, и тотчас же удивительная особенность улыбки недоверчивой этой особы открылась ему. В движение приходит не столько нижняя, как у подавляющего большинства граждан, сколько верхняя губа, и обнажаются два передних резца, и сходство с пушным промысловым зверьком, до того лишь воображаемое, становится явным.

"Зайка",- подумал Коля.

После зимних, в доме отдыха проведенных каникул Ириша, кою мама Екатерина Степановна по окончании десятилетки давно уже наметила определить на лечфак Южносибирского мединститута, вдруг, надо же, увлеклась столь необходимой для овладения самой гуманной профессией наукой биологией и вечера проводить стала на заседаниях школьного ученого общества. Что это были за заседания, проходившие, понятно, не среди в формалине законсервированных упырей, автор догадливым читателям объяснять не станет.

Впрочем, без биологии все же не обошлось, и это не скверная игра слов, а рассказ о нищенской обстановке Колиной однокомнатной квартиры и двух примечательных предметах, ее украшавших и загромождавших,- о кресле-качалке и двух- (а может быть, и трех-) ведерном аквариуме. Аквариум стоял на паре табуреток, и жили в нем макропоты. В графе "прочее имущество" всего четыре пункта - диван, за ним чемодан с наклейкой "Балкантурист", напротив допотопный VEF без ручек, с порванными тягами настройки и магнитофонная приставка "Нота", лишенная верхней крышки еще в девственную пору первой смазки.

"Нота" тянула ленту, древний VEF работал усилителем, а юрких рыбок следовало созерцать в полной темноте, подсвечивая зеленые водоросли двадцатипятиваттной лампой. Кресло-качалка конкретного назначения не имело, считаясь всепогодным и универсальным.

Кстати, квартиру эту на углу Кирова и Николая Островского получил Коля в результате удачного обмена. За четырехкомнатную квартиру старой планировки на втором этаже в центре дали четырехкомнатную улучшенной с приличной кухней на пятом и однокомнатную хрущевку на третьем. Малометражку - в центре, а большую - на тогда казавшемся далеким Пионерском бульваре.

Обмену предшествовала женитьба Колиного отца Валерия Дмитриевича. То было четвертое бракосочетание профессора математики. Впервые он женился на третьем курсе и на четвертом развелся. Результатом несходства характеров явилась девочка. Второй раз - немедленно после защиты кандидатской. Семья вновь оказалась нежизнестойкой, но мальчик и девочка получиться успели. Третий заход грозил стать последним, счастье шло рука об руку с Валерием Дмитриевичем без малого двадцать четыре года, но на двадцать пятом мама Юры и Коли Бочкаревых, мечтательная преподавательница английской литературы прошлого века, слышавшая иной раз назойливые голоса и боявшаяся стенных встроенных шкафов, заболела пневмонией, двусторонним воспалением легких, простудилась в той самой больнице, которая так страшила Олега Свиридова.

Через два года Валерий Дмитриевич в очередной раз женился (теперь на юной ассистентке) и уехал заведовать кафедрой в Ивано-Франковск, бывший Станислав. Колин брат Юра, кстати уважаемый член общества, стоматолог-ортопед, последовал отцовскому примеру, то есть взял в жены девятнадцатилетнюю медсестру и разменял прекрасную профессорскую квартиру на улице Весенняя на две.

Ах, знал бы Юра, сколько хлопот принесет ему обособленная жизнь младшего, несовершеннолетнего да к тому же раскрепощения чувств ищущего брата. Ну, ладно, ему, Юре, еще догадаться, сообразить еще надо было, а Димка-то Смолер, Смур-зануда, он сразу все понял, "зачем она тебе?" спрашивал Бочкаря, "ты с ума спятил" - втолковывал, "брось ты ее" - совет давал, "выгони",- и что же? Сам был выставлен за дверь.

Очень некрасиво поступил Эбби Роуд, а ведь Смур прав оказался, проинтуичил. Сумасшествие-то подтвердилось, честное слово, шизофрения, ни больше ни меньше, семейная напасть. В конце апреля, немногим более года тому назад. И если стоит чему-то дивиться, то. наверно, трем месяцам - февралю, марту, кусочки же января и апреля посчитаем за один, - потребовавшимся для принятия единственно разумного решения - изолировать безумца. Впрочем, объяснить промедление нетрудно,- с февраля по март мама Зайки Екатерина Степановна, директор областной научно-технической библиотеки, находилась вне дома, сначала в столице решала сложные вопросы комплектования, затем в Ленинграде приняла участие в научно-практической конференции, а сразу же затем в Москве - в методическом совещании руководителей библиотек и бибколлекторов. В это же самое время Борис Тимофеевич, в ущерб даже любимой своей и незабвенной экономии энергетических ресурсов, искал объяснение почти стопроцентному попаданию автомобилей ГАЗ-24, предназначенных для передовиков и ударников области, в гаражи жителей среднеазиатских райцентров. В интересах правдоподобия пришлось пожертвовать не только молодым да ранним завхозом обкома, но и уступить изрядно трухнувшему прокурору достойнейшего и надежнейшего человека, директора областной конторы плодовощторга.

В начале апреля Борис Тимофеевич, в неприятном деле поставив точку, принял приглашение газеты австрийских братьев по идеологии "Фольксштиме" посетить в составе небольшой делегации страну вальсов и свежих булочек к утреннему кофе. Двадцать третьего апреля, сразу по возвращении, Борис Тимофеевич имел продолжительную беседу с супругой, на родной сибирской земле находившейся уже три недели. На следующий же день к Николаю Бочкареву, в девять часов вечера торопливо проходившему под не спиленными тогда еще тополями улицы Арочная с надкусанным батоном в руке, подошли три широкоплечих молодых человека и предложили доужинать в другом месте.

Только в ноябре удалось Юре вытащить невероятно опухшего и округлевшего от забот и процедур брата из уже тогда знаменитого своим вычислительным центром областного психоневрологического лечебного заведения имени Семашко. К этому времени квартира на углу двух тихих улиц из рук злостного задолжника Николая Валерьевича Бочкарева перешла в доход государству, была выделена очереднику горисполкома - многодетному служащему медвытрезвителя, выставившему кресло-качалку на балкон, а все прочее ввиду крайней ветхости отправившего на помойку. Что касается макропотов, то до этого позора рыбки, слава Тебе, Господи, не дожили, околев от недоедания еще в мае.

Ну, а что же Зайка? Ее участь Борис Тимофеевич решил давно, и чрезвычайное происшествие (вернее, неприглядная связь дочери) оказалось, да-да, на руку, кстати, ибо снимало любые возможные возражения. Строптивая девица отправилась к матери Екатерины Степановны в город Курск, объявленная серьезно и внезапно занемогшей, а потому нуждающейся в немедленной перемене климата. И кошмарное открытие, сделанное престарелой тещей:

"Дорогие Катя и Борис Тимофеевич, вчера по моему настоянию внучка обратилась к врачу, и худшие мои опасения подтвердились..." - уже не могло омрачить светлое будущее товарища Владыко.

- Ну и пусть рожает урода,- в сердцах пожелал своему кругом виноватому чаду дорогой Борис Тимофеевич.

Но все обошлось, и еще одна девочка появилась на свет хоть и недоношенной, но вполне жизнеспособной.

Кстати, врач Ирине был совершенно не нужен, о случившемся она сама догадалась еще в апреле и буквально за день до того, как Коля перешел на государственное обеспечение, поделилась открытием с ним:

- Ты знаешь, кажется, у нас наконец появится родня.

- Это как? - не понял только задачки по геометрии молниеносно решавший Эбби Роуд.- Это как? - спросил, и Зайка ему объяснила.

Потом было разное.

- Увезли ее,- сообщил однажды Смур Бочкарю, передавая бутылку молока, пакетик клубники и в бумажке фунтик уж совсем недопустимого.

- Куда?

- А хрен бы знал,- честно ответил друг.

Но где она, теперь уже было не важно, не важно с той минуты, когда московская газета Винта рассеяла последние сомнения.

"Зайка,- думал Эбби Роуд, зрительной, обонятельной и осязательной памятью навечно фиксируя исторические строки,- ты же все сообразишь там, рядом, в Калинине, Орле или Иванове, ты все поймешь, это же шанс, и время известно, и место..."

Знаете, даже вообразил он себе самому встречу, и почему-то не на трибуне "С", не на плывущей к небу волне

Sweet child in time

You see the line...

а в метро, грохочущем раскачивающемся вагоне, на скорости сорок километров в час, в бетонной трубе под Москвой-рекой глаза смотрели в глаза, поверх ушей, локтей и газет, глаза смотрели в глаза.

- Зайка, я тебя вижу.

В общем, Бочкарь был готов на все. Готов был на жертвы и лишения, но лишать его, увы, уже было нечего. и потому, должно быть, на жертву ради великого кайфа пошел Свиря. Свиридов Пахомыч Горемыкин (это тоже прозвище) продал средство производства. Давно зарившемуся на его сокровище ловкачу-леваку из соседнего дома продал ручную швейную машинку, трофейный, любой материал сшивающи* механизм, некогда Константином Ивановичем Свиридовым позаимствованный в счет репараций на сопках Маньчжурии, а может быть, и в отрогах Большого Хингана.