Шпион вышел вон

ВСТУПЛЕНИЕ

Мы видим в кадре типичную картину типичного голландского живописца, если, конечно, он не Ван Дейк, не Рембрандт, и еще не десяток-другой известных фамилий. То есть, мы видим типичную голландскую картину в представлении человека, который не очень хорошо разбирается в голландской живописи. Это пейзаж. На нем изображен канал, с плывущей по нему лодкой, несколько прохожих на набережной, вдалеке – мельницы, и поля. Картинка – и без того размытая благодаря приближению камеры к изображению, вблизи она выглядит распавшейся на множество мазков, – становится еще чуть более размытой. Камера чуть дрожит, потом снова наводится резкость. Мы видим, что картинка «ожила». Она очень похожа на предыдущую, но в ней есть кое-какие отличия. Перед тем, как она станет совершенно отчетливой, по экрану бегут буквы – как в фильмах про разведчиков («Лэнгли, 2 июля, кабинет руководителя операции…» – В. Л.).

«Кишинев, 5 марта 2010 года…»

Буквы исчезают, мы видим только картинку.

Берега узкого канала – на картине он был чистым и широким, – густо поросли камышом.

Над каналом возвышается автомобильный мост. По нему проносятся очень дорогие автомобили, и очень старенькие автобусы. Из-за этой эклектики дорожный поток выглядит так же контрастно, как Млечный путь, в котором на фоне пролитого и скисшего молока изредка поблескивают особенно яркие звезды.

На экране, самых ярких звездах – речь идет об автомобилях, конечно, – наклеены Ордена Победы. Это несмотря на то, что на земле под мостом кое-где лежит снег, и до 9 мая еще довольно далеко. Мы видим на одном из притормозивших автомобилей надпись на заднем стекле. Вместе с автомобилем останавливается весь поток, камера поднимается над ним и мы можем прочитать надпись:

«Мулцумеск батрын пентру Викторие нна!» («Спасибо деду за победу на хер!!!»).

Камера опускается и мы видим причину импровизированной «пробки» : это старик на костылях, в кителе и с планками. Он пытается перебежать дорогу в совершенно неприспособленном для этого месте: здесь нет ни «зебры», ни светофора, ни перекрестка. Жужжание опустившегося стекла иномарки.

Еб твою мать, дед, – кричит деду владелец автомобиля.

Ну куда ты прешь, еб твою мать, – кричит водитель.

Здесь, на хуй, ни зебры, ни светофора… – кричит он.

…ни перекрестка! – кричит он.

Ну ты ваще старый ебанулся! – кричит он.

Еб тебя и твою маму! – кричит он.

Блеск перстня на пальце – перстень большой, круглый, мы успеваем увидеть вензель, это буквы Т и Р, – и блеск золотой цепочки на шее. Блеск золотых зубов. Каждый блеск со своим оттенком, потому что перстень – из белого золота, цепочка – красного, а зубы – традиционного, желтого.

Крик:

Ебаный твой рот, – кричит водитель.

…сидел бы лучше дома, бабку ебал! – кричит он.

Дед, бегло проковыляв до конца дороги – машины уже начинают двигаться, резкий звук моторов, дребезжание проводов из-за приближающегося троллейбуса, – оборачивается, и картинно подняв костыль, – из-за чего становится похож на красноармейца Кантарию, установившего флаг над Рейхстагом, – кричит:

Еби свою мамашу, дешевле будет! – кричит он храбро (мы понимаем, что свои ордена за отвагу человек, что называется, Заслужил – прим. сценариста).

Только в рот ее еби, – кричит он.

Не в пизду, – кричит он.

Чтобы еще одно такое же хуйло не родилось, – кричит он.

Усек, пидар?! – кричит он.

Что бля? – кричит владелец дорогого авто.

Что бля ты сказал?! – кричит он.

Владельцы других автомобилей начинают нетерпеливо сигналить, опускаются стекла, ругань. Обидчик ветерана, – который, без сомнения, Решил Бы Вопрос с каждым из автолюбителей по одиночке, – мерит взглядом дорогу, быстро оценивает ситуацию, и очень важно и неторопливо отъезжает.

Мы провожаем его автомобиль взглядом. Вдалеке он проносится на перекрестке, не притормозив перед «зеброй».

Мы видим, что на светофоре для пешеходов «горел» зеленый свет.

Камера дает общий план города.

На горизонте не видно ничего, кроме многоэтажных жилых зданий, о которых, – если бы они были испанскими грандами, – можно было бы сказать «пообносились».

На одном из зданий висит огромный щит, на котором написано «Демокрация, Патрия шы Памынт» («Демократия, Родина и Земля» на румынском – прим. Авт.). Снова канал.

Он как бы чуть уходит в землю, из-за чего все происходящее на его берегах видно только сверху, с моста.

А так как это мост без пешеходных дорожек, то происходящее внизу видно только нам.

У воды возятся два человека неопределенной и помятой, как бывает у сильно пьющих бомжей, наружности. На мужчинах – одинаковые поношенные шинели, но обуты они по-разному. На одном – резиновые сапоги, на другом – тоже сапоги, но, почему-то, женские. Это высокие ботфорты, в которых молдаванки фотографируются для сайтов знакомств с иностранцами, перед тем, как отправить туда свою анкету. Один сапог – розовый, другой – черный. Они потерты, но, в отличие от Кишинева, – общий план которого мы видели, – еще хранят остатки былого великолепия.

Мы даже видим несколько стразов, которыми украшен каблук.

Судя по тому, что стразы все еще на сапоге, они не были поменяны на алкоголь или проданы, и, стало быть, – понимаем мы, – они фальшивые.

У мужчин – слезящиеся из-за ветра и похмелья глаза. Они внимательно смотрят в воду. Мы видим за спинами мужчин табличку. На ней написано по-румынски «Река Бык, охраняется государством». Снова – лица мужчин. Общий план фигур. Они наклонятся над водой. Снова лица. Мы видим их снизу, как если бы смотрели из реки.

Мужчины говорят:

Еще чуть – чуть и всплывет, – говорит Первый (в резиновых сапогах).

Ну а если нет? говорит Второй (в женских сапогах).

Хули, еще три часа ждать, – говорит он.

Глаза у бомжей двигаются, как у призывников на медосмотре («смотри на палец, вправо, влево… да нет, не головой, а глазами, кретин!» – прим. сценариста.).

Не матерись, – говорит Первый.

По хуй, – говорит Второй.

Не надо, – говорит Первый.

Мы в жопе, да – говорит он.

Но… – говорит он.

Мне кажется, что Бог есть, – говорит он.

И что у нас еще есть Шанс, – говорит он.

Поднимает голову и смотрит вперед. Разворот камеры. Мы видим чуть поодаль, – на пригорке, – церковь. Возврат камеры к реке и бомжам.

Он еще простит нас, – говорит Первый.

Надо не сквернословить, не воровать… – говорит Первый.

Спиртного не пи… ну, пить поменьше, – говорит он.

Верить в Бога, – говорит он.

И все наладится, вот увидишь! – говорит он.

Я бля верю, я что не верю, – говорит Второй.

Оба размашисто крестятся, причем делают это неправильно – троеперстием, но слева направо.

Снова смотрят в воду.

Ну, а если заметит кто? – говорит Второй.

Никому этот Бык сраный на хуй не нужен, – говорит Первый.

Он, блядь, как моя залупа, – говорит он.

Его блядь не чистили и не трогали уже лет двадцать, – говорит он.

Тут даже бобры уже скоро заведутся, – говорит он.

В залупе?! – говорит Второй.

В реке!!! – говорит Первый.

Прямо блядь бобры? – говорит Второй.

А то блядь, – говорит Второй.

Нутрию я, по крайней мере, уже видел, – говорит он.

(Примечание сценариста: по ходу разговора мужчины двигают глазами – вправо, влево, вправо, влево. Но амплитуда – небольшая)

Она блядь плыла с таким на хуй видом, – говорит Первый.

Как будто блядь президент Молдовы, уссаться, – говорит он.

Такая же важная? – говорит Второй.

Такая же ебанутая, – говорит Первый.

Смеются.

А вдруг там ничего нет? – говорит Второй.

Ну, значит ничего и не будет, – говорит Первый.

Какой тогда смысл ждать? – говорит Второй.

Слушай, ты и мертвого заебешь, – говорит Первый.

Бля, хватит мне вспоминать это! – говорит Второй.

Это и было-то все один раз! – говорит Второй.

Первый отворачивается от воды и пристально смотрит на Второго. Тот несколько секунд выдерживает взгляд, потом виновато отводит его в сторону. Снова глядят в воду.

Если ты еще раз трахнешь покойни… – говорит Первый.

Я же не знал, что она мертвая… – хнычет Второй.

Лежала себе и лежала, как будто бомжиха пьяная, – говорит он.

В следующий раз проверяй пульс, – говорит Первый.

Ладно, – говорит Второй,

Закатывает рукав и сует руку в воду. Первый смотрит на него с презрением. Говорит:

Еб твою мать, тупица, – говорит он.

Что ты делаешь? – говорит он.

Проверяю пульс, – говорит Второй.

Поняв, что сплоховал, вынимает руку из воды. Разворот камеры. Мы видим, что перед мужчинами, на мелководье, колышется из-за течения – поэтому они и водили глазами туда-сюда, – труп. Это мужчина, худощавый, в хорошем костюме, у него красивое, продолговатое лицо, в руке он сжимает дипломат.

Если бы не слой воды, покрывающий лицо, он бы выглядел, как высокооплачиваемый банковский работник, который в рекламе пива прилег отдохнуть на траву, чтобы вспомнить Запах Земли и Настоящего Живого Пива.

Глаза мужчины широко раскрыты, они ярко-синие, но уже начинают блекнуть.

Мы слышим голос Первого:

Ну раз уж блядь замочил руки, давай, тяни, – говорит он.

Мы видим руки Второго на воротнике костюма мужчины. Бомж рывком – как медведь лосося в научно-популярных фильмах про Аляску, – вытаскивает утопленника. Тот сгибается, теряет торжественность, стройность… Начинает выглядеть, как и все мертвецы не в гробу, Неприлично. Коряга, за которую утопленник зацепился, рвет его пиджак, мы слышим треск одновременно с картинкой маленького водопада воды, хлынувшего с мертвеца на землю. Видимо, бомжи тоже не лишены склонности к метафорам. Они говорят:

Ниагара, блядь, – говорит Первый.

Тащим быстро, – командует он.

Мужчины тащат покойника в густые камыши под мост. Мы видим там шалаш, рваные одеяла, доски, пенопласт, и некоторое подобие кухни: старые кастрюли, пара кирпичей… («очаг»). Покойника раздевают буквально за минуту. Сначала снимают с него туфли. Потом носки. Пиджак, рубашку, штаны. Тщательно выжимают вещи. Стягивают майку. Под пристальным взглядом Первого смущенный Второй возвращает на место нижнее белье покойного, которое, было, приспустил. Переворачивают тело. Мы видим причину смерти – она выглядит маленьким пулевым отверстием на затылке мужчины, видно, что все произошло неожиданно, и жертва не успела ничего понять. Поэтому выглядит так… умиротворенно.

Бомжи пытаются открыть дипломат: показать напряженные руки, внимательные взгляды, мы слышим цокание, пыхтенье…

Наверное, ни хера там нет, – пыхтит Первый.

Хуй бы ему что оставили, – говорит он.

Зачем тогда закрыт? – говорит Второй.

Если бы ограбили, обязательно раскрыли бы, – говорит Второй.

Наверное, знали, что там пусто, – растерянно говорит Первый.

Зачем тогда грабили? – говорит Второй.

И почему дипломат тогда тяжелый? – говорит Второй.

Вода? – говорит Первый.

Как, он же закрыт! – говорит Второй.

Первый замолкает. Возятся с дипломатом еще, пытаются вскрыть отверткой, консервным ножом, какой-то железкой, ломиком… Бесполезно. Наконец, оба садятся и растерянно глядят друг на друга. Дипломат – закрытый, – лежит на камне между ними. Первый говорит:

Может, взорвем? – говорит он.

Чем? – говорит Второй.

Первый кивает беспомощно. Говорит:

Шифр нам никогда не подобрать… – говорит он.

Банкиры эти ебанные, – говорит он.

Вечно свои бумажки ебанные прячут так, что хуй пойме… – говорит он.

Может, ключ где-то есть? – говорит Второй.

Мы же одежду обшмонали, – говорит Первый.

Ну, в одежде он бы и не стал прятать, – говорит Второй.

Ты хочешь ска… – говорит Первый.

Смотрят друг на друга внимательно. Первый чуть кивает. Бросаются к телу, и разжимают покойнику челюсти. Наклоняются. Мы видим их как будто из горла убитого мужчины. Крупно – лица. Оба выглядят измученными, несмотря на холод (ранняя весна), по обоим течет пот – это одна из стадий похмелья. Мы буквально ощущаем запах перегара.

Отъезд камеры. Бомжи стоят над почти обнаженным мужчиной, смотрят на него Внимательно.

Во рту ничего нет, – говорит Второй.

Остается… – говорит Второй.

Ты хочешь ска… – говорит Первый.

… – молчит Первый, глядя на Второго.

А что делать?! – восклицает Второй.

Первый, вздохнув, присаживается на корточки. Второй спускает с покойника нижнее белье. Восклицает:

Да ты посмотри только!

Первый оборачивается, глядит в камеру.

Его лицо, потом – общий план. Затем – крупный – покойного. Мы видим, что у него одно яичко – абсолютно лысое, как у порно-актера. Но только одно. Другое выглядит обычно, на нем есть волосы… Выглядит это очень Странно.

Блядь, странно, – говорит Первый.

Ничего странного, – говорит Второй.

Может, у него был рак яйца, – говорит он.

Почему не отрезали? – говорит Первый.

Может, он пытался решить вопрос без ампутации, – говорит Второй.

Может, его облучали, – говорит он.

Но почему он тогда не лысый? – говорит Первый.

Я про яйцо, – говорит Второй.

Тогда оно радиоактивное! – говорит Первый.

Напряженно переглядываются. Отбегают. Общий план издалека. Вода, камыш, машины… Камера приближается. Мы видим Первого и Второго, которые держат перед собой – оба в намотанных на руки тряпках – что-то маленькое, блестящее… Рядом с трупом валяется топорик.

Теперь бросай в воду, – говорит Второй.

Первый замахивается и швыряет кусочек плоти в реку. Но яйцо ловит, буквально на лету, бродячая собака. Глотает, даже не пожевав. Виляет хвостом.

Пиздец, – говорит Второй.

Теперь она весь город облучит, на хуй, – говорит он.

Ладно, потом ее замочим… оворит он.

Займусь пока… ключом, – говорит он.

Становится к телу. Дальше мы видим только крупный план его лица. Оно Удовлетворенное. Несколько секунд молчания, сопение Второго.

Блядь! – слышим мы нервный голос Первого.

Ну что ты там КОПАЕШЬСЯ?! – кричит он (из-за шума машин наверху его голос еле слышен – прим. сценариста).

Тебе надо его обыскать, а не рукой в жопу трахнуть! – слышим мы его нервное восклицание.

Я бля стараюсь, как могу, – говорит Второй, не уточняя, что именно он старается сделать, обыскать, или…

Снова сопит, хмурится… Общий план. Очень издалека. Как ни странно, зрелище не очень отвратительное, и в чем-то даже Эллинистическое (хотя почему «в чем-то», это вполне в духе педерастических традиций греков – прим. сценариста). Покойный издалека похож на замерзшего Марсия в стильных «боксерах», кожу которого пытается содрать, – вывернув ее наизнанку, – грязный бородатый Аполлон в женских сапогах. Повозившись немного с жертвой, «Аполлон» идет к реке – правильнее сказать, к ручью, – и тщательно полощет в воде руку.

Торжествующе поднимает ее вверх.

Мы видим блеск ключа.

…камера берет общий план и мы видим, что ключ уже в замке дипломата. Поворот ключа. Дрожащие руки бомжей. Щелчок. Внезапно Второй отталкивает Первого. Валится на него. Тот протестующе говорит:

Ты заебал своими пидарскими замашками, – говорит он.

А вдруг там бомба?! – говорит Второй.

Смотрят друг на друга, потом на дипломат. Быстро отбегают в сторону, падают за бережок ручья, который служит им как бы естественным бруствером. Выглядывают. Сейчас они похожи на двух офицеров разбитой армии Наполеона, которые попали в дыру во времени и вынырнули в еще более худшее для себя время, – разгар Второй Мировой – и, лежа в окопе на Курской дуге, все пытаются понять, когда же появится конница. То есть, они выглядят как два растерянных идиота. Наконец, Первый говорит:

Но мы ведь все равно уже открыли… – говорит он.

Если бы была бомба, то при открытии бы ебнуло… – говорит он.

Ну не знаю… – говорит Второй.

Иди проверь, – говорит он.

А чего я? – говорит Первый.

А в жопе у него кто ковырялся? – говорит Второй.

Да тебе блядь только в кайф! – говорит Первый.

Это мои проблемы, – говорит Первый.

А бомба, получается, твои проблемы, – говорит он.

Первый, помолчав, встает и трусцой – бочком, и на полусогнутых ногах, – приближается к чемодану. Падает, как бейсболист, добежавший до базы, и, зажмурившись, рывком раскрывает чемодан. Ждет пару секунд, потом широко раскрывает глаза. Мы видим, что они меняют цвет с какого-то мутно-серого на ярко-зеленый. Шум дороги. За плечом Первого появляется лицо Второго. Он тоже застывает и его глаза тоже становятся ярко-зелеными.

Камера заезжает за бомжей и показывает раскрытый чемодан их глазами.

Мы видим дипломат, полный пачек с деньгами, это доллары США. На них лежат два пистолета. Между пистолетами – раскрытое удостоверение с фотографией убитого мужчины.

Рядом с ней мы видим надпись.

«Майкл Лунини. Специальный агент ЦРУ». Рядом – еще одна бумажка. Мы видим, что это документ с печатью, и надпись на нем. Надпись увеличивается на весь экран.

Мы видим название фильма.

ЛИЦЕНЗИЯ НА УБИЙСТВО

ХХХ

Большая надпись на удостоверении. Мы видим фотографию мужчины, найденного бомжами мертвым в кишиневской реке Бык. Несмотря на то, что фото было сделано – совершенно определенно – еще когда мужчина был жив, выглядит он на нем мертвым. Как, впрочем, все мы на официальных документах. Еще раз – надпись.

«Майкл Лунини, специальный агент ЦРУ».

Отъезд камеры. Мы видим, что удостоверение держит в руке сам агент ЦРУ, Майкл Лунини. Он жив, и одет в костюм, тот самый, в котором его найдут сутки спустя. Почему именно сутки, мы понимаем, когда видим надпись, возникшую в правом углу экрана. Она бежит, как змейка в электронной игре, и скрывается, но мы успеваем, конечно, ее заметить (потому что сценарист обращает на нее Ваше внимание, – куртуазное прим. сценариста). Она гласит:

«За сутки до…»

Камера показывает нам лицо Лунини. Он выглядит интеллигентным мужчиной лет 40, который мог бы преподавать в университете и воспитывать в свободное от профессорской деятельности время нескольких детей от разных браков. Но так как речь идет о североамериканце, Лунини вполне может оказаться профессиональным маньяком-душителем. Ведь США – страна открытых возможностей!

Общий план агента. Он сдержанно улыбается, держа перед собой раскрытое удостоверение, спокоен и смотрит прямо в камеру. Разворот.

Мы видим человека, который смотрел на Лунини нашими глазами. Это крепкий, смышленого вида мужчина лет 30—35. Он тоже одет в костюм, но ему эта форма одежды явно не идет. Вернее, даже так – ему бы шел костюм, чувствуй мужчина себя в нем более удобно и естественно. Сейчас же он время от времени крутит шеей, как собака, на которую впервые надели поводок, одергивает рукава пиджака, украдкой – как ему кажется, хотя мы, конечно, видим это, – потирает колени, посматривает на туфли. К тому же цвет костюма – цвета металлик – несколько не гармонирует с розовой рубашкой и желтым галстуком в горошек. В результате, общее впечатление, которое остается у нас от просмотра этого мужчины, довольно Странное.

Будь зритель эстетом, он бы решил, что мужчина выглядит как молдаванин, впервые заступивший на государственную должность.

(Будь зритель эстетом-молдаванином, конечно, – необходимая поправка-примечание сценариста).

Это ощущение усиливается, когда мужчина, краснея, говорит:

Майор министерства обороны Республики Молдова Михаил Вылку! – говорит он.

Тянет руку к голове, чтобы отдать честь, но спохватывается, и краснеет. Агент Лунини продолжает смотреть на него с улыбкой и ожиданием. Общий план пары. Мы видим их на фоне кишиневского аэропорта, мимо бегут люди с чемоданами и сумками, где-то кого-то встречают, провожают… Обычная суета аэропорта. Крупная надпись на здании, перед которым стоят Лунини и Вылку.

«Европейский союз – дело будущего и упорного труда всего народа Республики Молдова».

Ниже – подпись:

«Генеральный секретарь ЕС, Жозе Баррозу».

Снова Лунини и Вылку. Лунини явно чего-то ждет. Молдаванин-майор, краснея, говорит:

Вы знаете, – говорит он.

Новые «корки» еще не сделали, – говорит он.

Ксерокс в Министерстве третий день не работа… – говорит он.

Ламинируют только в порядке живой очере… – говорит он.

А визитки нам только… – говорит он.

За свой счет… – говорит он.

Ну, сами понимае… – говорит он.

Крупно – лицо Вылку, который растерян. Отъезд камеры. Мужчины уже идут, Лунини шагает широко, слегка улыбаясь, размахивает дипломатом, как школьник – ранцем в последний день учебы, после занятий. Еще чуть-чуть, и забросит на дерево от полноты чувств. Вылку, по ходу движения от дверей главного здания аэропорта к стоянке, оживает, становится более уверенным. Смеется на вопрос Лунини:

Машины в автопарке Минобороны тоже не заламинировали? – спрашивает по-русски Лунини с тяжеловесной грацией англосакса, знающего русский язык достаточно хорошо, чтобы говорить по-русски, но недостаточно хорошо, чтобы шутить по-русски (в общем, не знающего русский язык, потому что второе дно русского языка и есть он сам, – прим. сценариста).

Шутить изволите, – смеется Вылку

(Прим. сценариста: до этого обмена репликами майор Вылку говорил на ломанном английском языке)

Хорошо говорите по-русски? – говорит Вылку, открывая дверь автомобиля, это старый «джип», подаренный министерству обороны Молдавии коллегами из США.

Ваши подарили, от министерства обороны США министерству обороны Молдовы! – говорит Вылку.

ЦРУ-ушник, покачав головой, усаживается в «джип», на котором его соотечественники ездили еще во Вьетнаме, и кладет дипломат себе на колени. Говорит:

Вы бы еще вертолет с группой спецназа прислали, – говорит он.

Вылку снова смеется. Поймав взгляд Лунини, перестает. Заводит машину, выезжает со стоянки, выглянув в окно, пригибается, делает все движения профессионального шофера, он ожил, двигается естественно… Видно, что здесь он – на своем месте, а костюм, майор – это наносное, лишнее…

Работали шофером? – спрашивает агент Лунини.

Нет, – недоуменно говорит Вылку.

Я же говорил, – говорит он.

Майор Министерства Обороны США, – говорит он.

А по военной специальности сапер, – говорит он.

Вот, думал в Ирак поехать к вашим, – говорит он.

Но не взяли, – говорит он.

Трое детей, таким не положено, – говорит он.

Лунини смотрит на него искоса, но ничего не говорит. Крупно – зеркало заднего вида и все, что на нем висит. Это – чертик из резины, иконка божьей Матери, амулет от сглаза, маленький Мики-Маус, собачка, которая кивает головой от движения автомобиля… Агент Лунини изучает эту связку дикаря на зеркале. Крупно – пальцы, которыми он постукивает по крышке дипломата. Пейзаж за окном – поля и холмы, лес вдали… Снова дипломат и руки Лунини. Тонкие, артистичные пальцы.

Хорошие руки у вас, – говорит Вылку.

Как у скрипача, – говорит он.

Так я и есть скрипач, – говорит Лунини.

Эк вас занесло, – говорит Вылку.

Ничего особенного, – говорит Лунини.

Играл в юности, думал музыкантом стать, – говорит он.

А потом понял, что гениального скрипача из меня не выйдет, – говорит он.

Ну, и подался во флот, а там все равно в оркестр угодил, – смеется он.

Вылку тоже смеется. Снова – руки Лунини.

Ретроспектива.

Отъезд камеры. Мы видим руки Лунини на чьем-то горле. Общий план. Лунини душит часового, который стоит на коленях, и безуспешно пытается ударить своего убийцу штык штык-ножом. Он взмахивает рукой, пытаясь завести ее за спину, каждый раз при этом Лунини делает шаг в сторону, продолжая душить несчастного. Из-за этого они выглядят как очень странная пара, исполняющая очень странный танец. Наконец, часовой обмяк. Лунини тихонько свистит. Из темноты к забору, у которого стоял часовой, выходят несколько человек с автоматами. Один из них показывает Лунини большой палец руки. Агент кивает и уходит в ночь, его спину освещают вспышки разрывов гранат, мы слышим стрельбу, крики. Лунини, не оборачиваясь, поднимает руки и трясет пальцами, как ученик школы, делающий специальную гимнастику.

Крупно – невозмутимое лицо Лунини…

Отъезд камеры. Мы возвращаемся в автомобиль, где едут молдавской майор Вылку и агент ЦРУ. Майор, как и все молдаване, решивший, что собеседник уступает ему в жизненном опыте и статусе, начинает вести себя более… развязно, что ли.

В оркестре, значит, играл? – говорит он.

И сколько ты на судне ходил? – говорит он (уже обращается на «ты» – прим. В. Л.)

Да пару лет всего, – на хорошем русском, но с легким механическим акцентом, отвечает Лунини.

Иногда, конечно, кроссы бегали и строевую сдавали, – говорит он.

А вообще, как это вы говорите… – говорит он.

Лафа! – вспоминает он слово.

Снова смеются. Майор Вылку говорит:

Нет, брат, – говорит он.

У нас тут все жестче было, – говорит он, и рассказывает, хотя его и не спрашивали.

Сначала, значит, военный институт имени Александру чел Бун, – говорит он тоном ветерана ВОВ на встрече с телевизионной группой.

Потом несколько лет службы в приграничном районе, – говорит он.

Пункт Унгены, – говорит он (и название мирного сонного городка на молдо-румынской границе он произносит как «Панджшерское ущелье» или «Битва за Арденнский выступ» – прим. сценариста).

Командировка в Ирак, – говорит он.

Ну, несостоявшаяся, – говорит он.

Все ПО-МУЖСКИ, – говорит он сурово, как умеют говорить только никогда не воевавшие преподаватели военного дела в средних образовательных школах.

Слова Вылку идут под легкий музыкальный фон. Это песня «Ты сейчас в армии». Вылку глядит в камеру, и, улыбаясь, говорит:

Да, моя любимая, – говорит он.

Тянет руку к радиоприемнику и делает громче. В машине орет «Юр ин зе арми нау». Мы еще раз убеждаемся в том, что из Вылку получился бы великолепный водитель маршрутного такси: он обожает ставить в салоне громкую музыку, «тыкает» пассажирам, и нарушает правила (время от времени камера показывает, как он пересекает двойную сплошную, не уступает дорогу, и т. д. – в общем, ведет себя, как типичный молдавский водитель). Последний штрих – Вылку еще и закуривает. При этом у него вид человека, который вернулся с опасной спецоперации.

Так и живем, братан, – говорит он.

Это тебе не на скрипочке пиликать… – говорит он.

Лунини с легкой улыбкой кивает. Крупно – его руки. Отъезд камеры. Мы видим палец Лунини – длинный, тонкий, Прочный, – который упирается в стену. Разворот камеры. Мы видим, что Лунини делает отжимания, опираясь всего лишь на указательные пальцы рук, причем делает отжимания на бетонном покрытии. Пустыня, вертолеты, клуб пыли… ремя от времени мимо Лунини бегает инструктор, который, как и полагается американскому инструктору, кричит про «быть мужиками» и «кому не нравится, может выйти вон». Это, – а еще направленные в его сторону ненавидящие взгляды мужчин, которые отжимаются на плацу, – делает его неуловимо похожим на врача-проктолога.

Лунини, мать твою! – орет инструктор.

Да сэр! – орет инструктор.

Ебанный итальяшка! – кричит инструктор.

Нет, сэр! – кричит Лунини.

Что ты блядь сказал? – кричит инструктор.

Я сказал, сэр, мы не итальянцы, сэр! – кричит Лунини.

А кто же вы, блядь, – кричит инструктор.

Мы португальцы! – кричит Лунини.

Ты не сказал сэр, – кричит инструктор.

Мы португальцы, сэр, – кричит Лунини.

Покажи нам, на что ты способен! – кричит инструктор.

Ты, португалец ебанный, – кричит инструктор.

Вихри пыли над плацем. Снова кружатся вертолеты. Общий план местности, это Афганистан… Лунини вскакивает, – на лице ненависть, – отдает честь, подбегает к инструктору, который поднимает с бетона кусок доски толщиной сантиметров в десять. Без замаха тычет рукой в доску. Крупный план доски. Показано, что палец пробил ее. Молчание. Отъезд камеры. Мы видим, что это уже происходит в другом месте: Лунини в штатском костюме и белоснежной рубашке, стоит перед столом с лампой. За спиной Лунини – несколько военных в форме армии США.

Перед Лунини – бородач в оранжевой робе.

Лунини вынимает палец из толстой дубовой доски. Глядит в глаза бородачу. Говорит на каком-то восточном языке (внизу титры).

Лучше тебе сказать, где братья спрятали оружие, – говорит он.

И время, когда вы налетите на караван, тоже, – говорит он.

Не трать даром мое время, оно дорого стоит, – говорит он.

Последнего предупреждения не будет, – говорит он.

И не делай вид, что ты меня не понимаешь, – говорит он.

Я же тебе на фарси блядь на хуй все объясняю, – говорит он.

Ебаный твой рот, – говорит он.

Ты реально заебал, баран, колись давай, – говорит он.

Бородач смотрит на палец в доске… Поднимает голову, говорит на хорошем английском языке:

Я сотрудник британской разведки МИ-6– говорит он.

Я прошу вызвать представителя моей службы, – говорит он.

Не вздумайте, что у вас получится меня пытать, – говорит он.

Малейший след насилия на теле… – говорит он.

…и неприятностей не обернешься, – говорит он.

Дикари блядь ебанные, – говорит он.

Американцы сраные, – говорит он.

Не всех мы блядь добили, – говорит он.

Во время войны за эту вашу сраную блядь независимость, – говорит он.

Мы, британцы, – говорит он.

Вызывающе улыбается. Мы видим фиолетовые десны сотрудника МИ-6, несомненно, пакистанца или индуса по происхождению…

И еще, я бы попросил чаю, – говорит он.

Только настоящего английского чаю, а не этого вашего… – говорит он.

Говна со льдом, – говорит он.

Чай с молоком, твой мою понять? – говорит он, улыбаясь.

Настоящий вандерфул бритиш чай, – говорит он на стилизованном ломанном фарси.

Традиционный, – говорит он.

Закидывает ногу на ногу. Глаза бородача, отражение в них ламп, свет…

Общий план палатки, мы видим только тени. Несколько фигур хватают сидящую у стола, разворачивают, борьба, тени мечутся… Мы видим высокую тень, это худощавый Лунини, без сомнения, перед ним – тонкая длинная тень, похожая на копье. Мы понимаем, что это указательный палец Лунини. Она пронзает сзади тень бородача в палатке. Страшный вопль… Со стороны это похоже на гигантский театр теней-извращенцев (в общем, отличие от обычного театра всего лишь в слове «тень»… – прим. сценариста). Снова палатка. Лунини протирает руку влажной салфеткой, следы борьбы на песке, опрокинутый стул, тело бородача в углу. Кто-то из военных, на корточках над телом, проверяет пульс.

Говорит, обернувшись:

Мертвый, как Арлингтонское кладбище, – говорит он.

Смеются. Издеваясь, отдают честь, как в почетном карауле. Лунини кивает. Говорит:

Бросьте это говно, – говори он.

…на территорию английской базы, – говорит он.

А не… – говорит кто-то из военных.

Конечно, не заподозрят, – говорит Лунини.

У них каждый второй агент пидор, – говорит Лунини.

Смеются. Крупно – руки агента. Отъезд камеры. Мы видим, что Лунини постукивает пальцами по дипломату, это какая-то мелодия. Майор Вылку спрашивает:

А здесь, собственно, по какому делу..? – говорит он.

Будете с русскими нас делить? – говорит он с обычным самомнением эстонца, который считает, что главная ставка всей европейской гросс-политик последних 50 лет это Эстония.

Я понимаю, – поспешно оправдывает он Лунини, которому придумал занятие.

…Молдова, расположенная на перекрестке геополитических путей, – говорит он.

Это действительно узел переплетения интересов держав всего мира, – говорит он.

Своего рода маленький Западный Берлин, – говорит он.

Бросает машину вправо. Видно, что на заднем сидении с сидения на пол падает брошюра с мордой быка на щите, который держит орел (герб Молдавии – прим. сценариста). Она раскрывается. Крупный план. Мы видим страницу.

…Параграф второй.

Молдова, расположенная на перекрестке геополитических путей – действительно узел переплетения интересов держав всего мира…»

Общий план мужчин. Лунини смеется.

Ну у вас и сомнение, – говорит он.

Чисто эстонцы, – говорит он.

Ну, кому вы тут нужны? – говорит он.

Я в архивах работаю, – говорит он.

Ищем останки военных летчиков США, – говорит он.

…сбитых над территорией Кореи во время Той войны, – говорит он.

Достает из нагрудного кармана газетку, разворачивает. В этот момент он неуловимо похож на кляузника советской эпохи, которому чудом удалось пропихнуть в Прессу свою анонимку, и который пришел в поликлинику (милицию, школу… любое госучреждение) и намеревается потрясти перед носом заведующего печатным выступлением. Крупно – заголовок статьи.

«Как молдаване воевали в Северной Корее против США»

Подзаголовок.

«Советский зенитчик, уроженец Молдовы, Григорий Петрович Дынга, полтора года прослужил в Северной Корее, где сбивал самолеты американской армии…»

Вылку косит глазом на вырезку. Лицо у него становится более серьезным. Кивает. Говорит:

Ликвидировать будете? – говорит он.

Молчание. После паузы Лунини говорит:

Что? – говорит он.

Ну, ликвидировать? – говорит Вылку.

Зачем? – говорит Лунини.

Ну, как же… – говорит Вылку.

Ну я это… – говорит он, уже поняв, что сплоховал.

Нет, нет, – говорит снисходительно Лунини.

Мне для архива, – говорит он.

Узнать, где их батарея стояла, – говорит он.

Мы американских летчиков, пропавших без вести, ищем, – говорит он.

Вот страна! – восхищенно говорит Вылку.

Сто лет прошло! – говорит он.

А они все павших ищут! – говорит он.

Никогда своих не сдают! – говорит он.

Не то, что наши пидорасы! – говорит он.

Кости со Второй Мировой до сих пор везде валяются, – говорит он.

Суки блядь ебанные! – говорит он, не смущаясь двусмысленностью ситуации (все-таки майор Вылку представляет национальную Армию РМ, а не ВС СССР, участвовавшие во Второй Мировой Войне – прим. сценариста).

Лунини улыбается укоризненно, и машет указательным пальцем перед носом Вылку – даже прикасается иногда, можно сказать, постукивает, – и говорит:

Не ругай свою страну, – говорит он.

И не спрашивай, что она сделала для тебя, – говорит он.

А спроси, что ты сделал для нее! – говорит он.

Майор Вылку восхищенно смотрит на Лунини, а потом на его палец. Крупным планом, – другая рука Лунини, которая, почему-то, резко выкручивает руль в руках ничего не подозревающего Вылку. Крупным планом – лобовое стекло и стремительно приближающийся грузовик. Скрежет тормозов. Лобовое стекло – а вслед за ним и весь экран – мгновенно покрывается трещинками, из-за которых уже невозможно ничего увидеть.

Затемнение.

ХХХ

Мы видим просторную спальню.

Гигантская двухспальная кровать, огромное окно, занавески прикрывают его, но не захлопнуты наглухо, так что на стену падает щель света (замечательно, что Вы закончили филологический факультет, но луч это луч, а щель это щель, – примечание сценариста для тех, что хотел поправить «щель света» на «луч света»)… Камера плавно объезжает комнату, как в фильмах Хичкока, во время которых ждешь подвоха от вещей самых обыденных (сотрудник МИ-6 Хичкок знал, в чем состоит ужас обычного – прим. сценариста). Мы видим вещи, разбросанные по полу, большой круглый стол, несколько стульев, расставленных в беспорядке, гигантский плазменный телевизор на стене… Снова кровать. Поначалу она производила впечатление пустой, но сейчас мы видим, что под смятыми одеялами кто-то есть. Впечатление усиливается, когда из-под одеяла высовывается пятка. Она черно-розовая.

Мы видим, как на пятку падает солнечный «зайчик».

Разворот камеры. «Зайчик» запускает мужчина лет 40—45, худощавый афроамериканец, одетый в шелковую пижаму цветов флага США. Мужчина улыбается и держит в руке монетку, которой и запускает «зайчик». Тот мечется по пятке, та подергивается. Томный голос из-под одеяла:

Ну зая! – говорит голос.

Что зая?! – говорит весело мужчина.

Ну зая, ну хватит, – говорит голос.

Зая, что хватит?! – говорит мужчина неестественно игривым голосом мужчины, решившего снять постельные сцены со своей подругой на камеру (обычно это делают «для вечности», которая, как правило, оказывается сайтом «Май экс-герлфренд – факинг битч» – В. Л.)

Зая! – чуть более требовательно говорит голос.

Ну ладно, ладно, – говорит мужчина.

Ну вот и ладно, – говорит голос.

Ах ты моя… – говорит мужчина, бросив монетку на пол.

Сладенькая, – говорит он и подходит к постели, опускается на колени.

Шоколадочка, – говорит он, и берет в рот большой палец ноги, торчащей из-под одеяла.

М-м-м-м, – говорит голос.

Ты поосторожней давай с шоколадочками, – говорит голос.

Да ладно тебе, нигга, – говорит мужчина, высунув язык и облизывая пятку.

Мы же блядь одни, – говорит он.

Да? – игриво говорит голос из-под одеяла.

Угу, – говорит мужчина, бесстыже наяривая языком по пятке (именно несоответствие объекта страсти, с которой мужчина проделывает все эти манипуляции, должно выглядеть страшно сексуальным, – преисполненное отвращения прим. сценариста).

Совсем одни? – говорит голос.

Как Адам и Ева, – говорит мужчина.

А дети? – говорит голос.

Улетели с утра на экскурсию, – говорит мужчина.

Ну тогда, – говорит голос из-под одеяла.

…? – ждет мужчина.

Выеби меня, мой черный жеребец, – говорит голос.

Мужчина бросается на постель, заползает под одеяло, шум, смех, возня… Камера выезжает из кабинета, мы видим окно, потом – зеленую лужайку. Она идеально ухожена, такое впечатление, что газон искусственный, но камера снижается и даем крупный план травы, земли…

Мы видим, как по ярко-зеленым травинкам ползет божья коровка, и понимаем, что это 100-процентный натуральный, экологически чистый газон. В его углу мы видим кусок пластика, прикрепленный к дерну. На пластике написано.

«100-процентный натуральный, экологически чистый газон».

На краю газона мы видим довольно странное зрелище – несколько грядок. Это картошка, капуста, морковка, салат, помидоры и огурцы. Нет, они не плодоносят одновременно, просто каждая грядка помечена табличкой с надписью.

«Капуста», «морковка». «салат», «помидоры», «огурцы».

Трава… Снова божья коровка. Мы слышим голос, напевающий песенку.

Божья коровка, – поет голос.

Улети на небко, – поет голос.

Там твои детки, – поет он.

Ты молочкам им принеси, – поет он.

Хлебушка и масла, – поет он.

А дальше вообще на хуй забыл, – говорит он.

Общий план лужайки. Мы видим мужчину, который пел. Это невысокий молодой парень, лет 20—25, он черноволосый, у него блестящие, навыкате, глаза, и вид тореадора, который вот-вот наберется смелости одолжить у вас «двадцатку» до получки. Вообразите гигантское сомбреро у него за спиной, и вы поймете, что речь идет о латиноамериканце. Парень одет в комбинезон, как у садовника в порнофильмах, и в руках держит грабли, и садовые ножницы.

Карамба, – говорит он, глядя вниз.

Наклоняется, поднимает божью коровку – крупный план, – и разглядывает ее. Потом, воровато оглянувшись, медленно и тщательно обстригает садовыми ножницами – из-за несоответствия размеров инструмента и жертвы это выглядит так, как будто он щелкает ножницами в воздухе, – все ножки божьей коровки. Все шесть штук.

Щелк, – щелкает он первый раз.

Щелк, – щелкает он второй раз.

Щелк, щелк, щелк, – быстро щелкает он третий, четвертый и пятый разы.

Щелк! – победно щелкает он в шестой раз.

Крупно – божья коровка без ножек, заваливается набок, пытаясь двигаться. Садовник становится на колени, и осторожно кладет насекомое на травинку. Улыбается. Шепчет, глядя вниз:

Ну а вот поползай теперь, – шепчет он.

Поползай теперь пизда, а? – шепчет он.

Ну, хули же ты, – шепчет он.

Хули ж ты не ползаешь, а? – шепчет он.

Что это у нас там, а? – шепчет он.

А, бля, мистер Колорадо, – шепчет он.

Мы видим крупный план колорадского жука, который пытается уползти от нависшей тени, как толстый русский гаи-шник – от бригады по борьбе с коррупцией («покажите, что у вас в кармане… взгляните в камеру… вы можете объяснить происхождение этих денег?» – прим. сценариста голосом ведущего программы «Человек и закон»). Мы видим палец, который прижимает жука к траве.

Крупно – ноготь, под ним – земля. Она черная…

Отъезд камеры. Мы видим черную руку мужчины, которая лежит на черной руке женщины. Из-за этого понять, где чья рука представляется совершенно невозможным. Общий план. Мужчина и женщина сидят за столом, держатся за руки. У них вид ошалевших от счастья родителей, чьи дети, наконец-то, выросли, и уехали в лагерь для скаутов на все лето («давай вспомним, как это – трахаться, дорогая» – В. Л.). На столе – завтрак. Две чашки с кофе, тосты, несколько плошек с вареньем, яичница, бекон, овсянка. Англо-саксонский стиль. Если бы мужчина и женщина были белыми, мы бы решили, что это дворецкий с Ямайки и его подружка залезли в спальню Ее Величества и развлекаются в ее отсутствие. Но мужчина и женщина – черные.

Поэтому мы понимаем, что присутствуем в Белом Доме.

Сразу же внизу экрана появляется надпись, набранная тревожно мигающими буквами.

«Белый Дом, Вашингтон, 19 марта 2010 года».

Потом надпись пропадает. Мужчина пьет кофе, женщина берет газету, и читает. Несколько секунд молчания. Женщина улыбается.

Что-то интересное, дорогая? – говорит мужчина.

Интересная история, – говорит женщина.

Поделись, – говорит он.

Шалунишка, тебе даже из глянцевой прессы краткие обзоры нужны, – говорит она.

Ласково смеются, глядя друг другу в глаза. Атмосфера очень интимная, и даже не в сексуальном смысле этого слова. И это при том, что оба они – абсолютно голые (и для своего возраста в приличной форме). Женщина сидит, поджав одну ногу.

Мол, мы с тобой приехали в ресторан, – говорит она.

И пообедали. И кухня была просто супер, – говорит она.

Ну, а потом к нам выходит его владелец, – читает она.

Конечно, это же паблисити! – говорит она.

И оказывается, что владелец ресторана встречался со мной, – говорит она.

Ну, в смысле в молодости, – говорит она.

Я думал, мы все друг другу расска… – с пафосом мужчины, которого Конечно же (и Как Всегда – В. Л.) обманула женщина, говорит он.

Конечно, конечно, дорогой! – произносит она стандартную женскую фразу.

Это же Журнальная история, – говорит она.

Вот поэтому я и завидую Владу, – говорит ворчливо мужчина.

Закрыть бы их всех к ебени матери, – говорит он.

Милый, этот русский Влад, он тиран, – говорит женщина.

Да кто бы блядь спорил, – говорит мужчина.

Ты хочешь быть тираном? – говорит женщина с интонацией школьной учительницы.

Когда речь идет о том, чтобы закрыть «Космополитен», ДА, – говорит мужчина.

Ну ладно, что там дальше? – говорит он.

Значит, мы в ресторане, – говорит она.

Ну и, парень этот, который владелец ресторана, – читает она.

Берет у нас автограф, снимается на память, – говорит она.

Стал бы я сниматься с ебарем своей жены, пусть и бывшим! – говорит негодующе он.

Женщина опускает журнал и смотрит на мужчину Внимательно. Тот краснеет – ну, видимо, – и говорит:

Ну, давай дальше, дорогая, – говорит он.

И уходит, – говорит она.

А потом президент, ну, ты, говорит, – говорит она.

Своей жене, ну, мне, – говорит она.

«Дорогая, если бы ты осталась с этим парнем» – читает она.

«Ты была бы владелицей этого замечательного ресторана», – читает она.

А она, ну, в смысле я, ему отвечает, – говорит она.

«Нет, если бы я осталась с этим парнем», – говорит она.

«Он бы сейчас был президентом США», – говорит она.

Смотрят друг другу в глаза. Тишина. Вдруг раздается щелкание. «Щелк, щелк».

Что еще за дерьмо?! – вздрогнув, говорит мужчина.

Успокойся, дорогой, и не ругайся, – говорит женщина.

Это Родригес, наверное, опять колорадского жука поймал, – говорит она.

Садист ебанный, – говорит он.

Он мексиканец, и ему надо Дать Шанс, – говорит она.

Да я разве против, – говорит он.

Просто он блядь садист ебанный, – говорит он.

Ну так уж и садист… и потом, это же вредители, – говорит она.

Колорадский жук жрет наш картофель, – говорит она.

А нам очень нужно его здесь выращивать? – говорит он.

Милый, мы должны подавать людям пример, – говорит она.

Международные корпорации… ТНК эти, – говорит она.

Мы из-за них совсем забыли вкус нормальной еды, – говорит она.

Дорогая, не преувеличивай, – говорит он.

Уж кто-кто, а мы-то ничего не забыли, – говорит он.

Под словом «мы» я подразумеваю нас, все американское общество, – говорит она.

Наливает мужчине еще кофе, кладет себе на тарелку немного овощей, поливает их оливковым маслом, режет бекон…

Ну хорошо… ну а божьих коровок он почему… Обстригает, – говорит мужчина.

У него было трудное психо-эмоциональное детство, – говорит она.

Родригес наивен, как ребенок, – говорит она.

Не получив нормального образования, и воспитания, – говорит она.

Он изо всех сил пытается сделать нам приятно, – говорит она.

Ему кажется, что таким образом он демонстрирует нам свою Старательность, – говорит она.

И разве он не старается? – говорит она.

Опускает поджатую ногу на пол, а другую, наоборот, поджимает. Мы успеваем мельком увидеть кое-что, что сразу же отсылает нас к знаменитой сцене фильма «Основного инстинкта». Мужчина, тоже увидев Это, застывает.

Э-э-э, – говорит он.

Что? – говорит она.

М-м-м-м-м, – говорит он.

Забыл, – говорит он.

О чем мы вообще? – говорит он.

Я читала тебе историю из журнала, – говорит она.

Ага! – говорит он.

Ладно, – говорит мужчина.

Так значит, – говорит он.

Не ты была бы хозяйкой тошниловки… – говорит он.

…а твой ебарь был бы президентом США, – говорит он.

С добрым утром, мистер президент, – говорит он.

СПАСИБО, – говорит он.

Молчание. Звук щелкающих садовых ножниц.

Мужчина, рванув от стола – мы видим, как женщина морщится, – подбегает к окну, и распахивает занавески. Комната сразу становится ярко-освещенной. Мы видим, как распахивается окно, и мужчину, который, стоя совершенно голый, кричит:

Родригес, еб твою мать, – кричит он.

Можешь ты прекратить мучить этих блядь букашек?! – кричит он.

Si синьор! – слышим мы голос садовника.

Простите синьор! – говорит он.

Черт побери, Родригес! – кричит мужчина.

Что ты все все время блядь извиняешься?! – кричит он.

Я всего лишь хочу чтобы ты прекратил стричь лапы, – кричит он.

…этим блядь несчастным насекомым, – кричит он.

Вот и все, – кричит он.

Да синьор, прости… – говорит садовник.

Родригес, сегодня же выходной! – кричит мужчина.

Почему бы тебе не поехать в город, – спрашивает он.

Начос, пивос, тортильос, – говорит он.

Си сеньор, – говорит Родригес.

Ну вот и славно, – говорит мужчина.

Запахивает шторы. Поворачивается в кабинет. Снова звуки ножниц.

Щелк, – щелкают они.

Щелк…

… – молчит мужчина.

Милый, он же по-английски не говорит, – говорит женщина.

Только «да» и «простите», – говорит она.

Облизывает губы, и снова меняет под собой ноги. Мужчина, глядя в камеру, медленно идет на нас. Мы слышим смешки, шелест газет, слетающих на пол… Тишина. Общий план лужайки перед Белым Домом, садовник, ползающий на грядках раком… Знамя над зданием. Ветерок. Крупно – звездно-полосатый флаг.

Отъезд камеры. Мы видим, что флаг был на новостной заставке по телевизору. Он светится на всю стену.

Мужчина и женщина, лежа на полу, смотрят на экран. Показывают выступление президента России, Владимира Путина. Тот, стоя на трибуне в Государственной Думе, говорит:

В то время, когда наши партнеры по неведомым нам причинам, – говорит он.

Окружают Россию системой противоракетной обороны, направленной, – говорит он.

Вовсе не на перехват даже теоретически невозможных ударов Ирана и Северной Кореи, – говорит он.

А на противодействие российским вооруженным силам, – говорит он.

Даже в такой момент… мы не закрываемся от мира, – говорит он.

А протягиваем ему руку для пожатия, раскрытую руку, – говорит он.

Отвергая обвинения… – говорит он.

Не войны, но мира… – говорит он.

Демонстрируя нашу готовность… – говорит он.

В свете вышесказанного… – говорит он.

Звук тихий, иногда мы слышим слова президента РФ, иногда нет. Он выглядит как всегда – как девушка, которая вот-вот бросится из окна, и очень ждущая, когда же ее, наконец, перехватят. Афроамериканец, лежащий на полу, осторожно берет пульт – стараясь не пошевелить рукой, на которой лежит уснувшая жена, – и делает чуть погромче.

Россия берет на себя обязательство, – говорит Путин.

В течение года урегулировать конфликт, – говорит он.

Между Молдавией и Приднестровьем, – говорит он.

Мы покажем всему миру, – говорит он по-грузински.

Что умеем не только враждовать, – говорит он он по-грузински.

Но и дружить, – говорит он по-грузински.

Мы покажем всему миру, – снова переходит он на русский (бегут английские титры).

Что Россия – большой Миротворец, – говорит он.

Щелк! – говорит он.

Кадры репортажа. Снова выступление Путина. Вопрос журналиста из зала.

…нение господина Обамы? – говорит он, заканчивая вопрос.

Знаете, – говорит Путин.

Я тут недавно читал в одном журнале, – говорит он.

Вашем, американском журнале, – говорит он.

Историю про то, как мой друг Барак с его женой Мишель сходили в ресторан, – говорит он.

Ну и, вроде бы, владельцем был знакомый Мишель, – говорит он.

Старый знакомый, – говорит он.

Блядь, – говорит Обмама.

Поели они, значит, – говорит Путин.

И тут к ним подходит знакомый Мишель, просит фото на память, – говорит он.

Узнали, пообщались, – говорит он.

Едут в кортеже уже Мишель и Барак, и он спрашивает ее, – говорит Путин.

ЕБАНЫЙ В РОТ, – говорит Обама.

Дорогая, а что, вышла бы ты замуж за этого парня, была бы сейчас кто? – говорит Путин.

Да это же ебанные выдумки в бабском журнале! – говорит Обама.

Наверное, владелицей этого клевого ресторана? – говорит Путин.

Нет, дорогой, отвечает ему Мишель, – говорит Путин.

Я была бы сейчас женой президента США, говорит Мишель, – говорит Путин.

По любэ! – говорит он.

Смех в зале, вспышки фотокамер.

Ах ты гребанный гаденыш, – говорит Обама.

Короткая заставка с флагом, перед нами появляется диктор CNN, который на обычном для этого телеканала английском языке для дебилов и союзников США из стран третьего мира («ма-ма-мы-ла-рамы, я-по-нят-но-го-во-рю? ду ю андерстенд ми, ю, мазефакер?» – прим. сценариста) говорит:

Ду ю андерстенд ми мазе фа… – говорит она.

То есть, простите, – говорит, прыснув, она, после чего становится серьезней.

Россия, выступив с заявкой на звание главного миротворца планеты, – говорит ведущая.

Бросает вызов США, чья репутация последних лет в этом плане, – говорит она.

Омрачена конфликтами в Афганистане и Ираке, Сирии и Иране– говорит она.

Ловкий тактический ход Влада Ужасного, – говорит она.

После этого она говорит еще немного всякой чуши, и на экран выводят новости спорта. Мужчина протягивает свободную руку и экран гаснет.

Молдавия… – бормочет мужчина.

Что за хуйн… ормочет мужчина.

Где это бл… – бормочет он.

С лужайки раздается пощелкивание садовых ножниц…

ХХХ

Мы видим планету Земля из космоса.

Она прекрасна, как только может быть прекрасно одиночество. Мы видим океаны, материки… Время от времени, в кадре проплывают красные точки, это спутники… Мы видим звезды, черноту космоса. Все это время мы слышим музыку Моцарта, это «Полет шмеля». У нас создается впечатление, что сама Земля напевает мелодию.

Тра-та-татататат-та-та-та-тра-та-та, – поет планета.

Мы видим краешек Луны…

В общем, это самый обычный вид из космоса, если бы не одно «но».

Мы видим, что Луна начинает приближаться к Земле. Они намного ближе, чем обычно. Со стороны это выглядит так, как будто Земля и ее спутница прервали на время вечное движение, чтобы о чем-то посплетничать.

Картинка начинает слегка дрожать.

Мы видим в углу значок «НАСА, наблюдение со спутника, февраль 2010».

Внезапно мелодия Моцарта прекращается. Мы слышим тишину, а потом скрип небесных тел и гулкое эхо Вселенной. Как всегда в пустоте, нам становится страшно. Мы начинаем понимать, почему Земля издает звуки.

В тишине не страшно, когда напеваешь.

…Наконец, Земля и Луна начинают отдаляться друг от друга. Каждая занимает свою орбиту, и продолжает вращаться, как обычно. Мы слышим, что Земля снова начинает издавать звуки. Но теперь это не Моцарт.

Это Бах.

ХХХ

Мы видим ковер на всю стену. Ковер пестрый, у нас рябит в глазах. Камера, не задерживаясь, скользит по нему, мы видим всю гамму цветов – уже потускневших, но когда-то, без сомнения, очень ярких. Красный, синий, зеленый, золотой… Постепенно у зрителя начинает из-за этого кружиться голова, ведь камера еще и все время крутится. Мы слышим голоса. Смутные, издалека. Это очень напоминает штампованную сцену, в которой умирающий отправляется в свой последний путь, а над ним – словно издали, – разговаривают врачи («и тут я увидел человека в белом, который повел меня в конце тоннеля, бля буду» – прим. В. Л.). Голоса звучат, как будто их обладатели положили на лицо куски ваты. Очень глухо.

…чухался, пидор, – бубнит кто-то.

…ись да, но еще вертолеты ловит, – бубнит еще один голос.

.. ет ему, пидору, за Вьетнам, – бубнит голос.

.. нает, что такой наш, советский блядь вертолет, – бубнит голос.

.. осоле удара… ашей, советской блядь дубиной, – бубнит голос.

Постепенно картинка прекращает кружиться, калейдоскоп рассыпается, мы оказываемся в большой комнате, на полу. Глядим на происходящее глазами человека, который «ловил вертолеты», по мнению обсуждавших его людей. Итак, мы видим под нами серый, заплеванный ковер. Напротив нас старая, чешская стенка, с хрустальным – пыльным, показать слой пыли, и след от пальца, – сервизом, несколькими вымпелами. Мы видим надпись на одном из них.

«Победителю социалистических соревнований города Ижевска среди рабочих-металлургов режимного предприятия номер 16158-а в дисциплине „Эстафета 60 метров с метанием гранаты“ на соревнованиях в честь… 50-й годовщины Революции, 1967 год»

Под надписью на вымпеле – портрет Ленина.

Вождь дико щурится, выглядит совершенно ошалевшим от текста. Ленин словно не может прийти в себя от этой фразы, хотя висит на тряпице с момента вручения, и, казалось бы, уже мог бы и привыкнуть.

Камера берет общий план стенки. Кроме сервиза и вымпелов мы видим книги, расставленные по цветовой гамме обложек. Вырезки старых газет. Фарфоровые статуэтки немецких фрейлин в пышных юбках – девушки оголяют ноги, но в пределах Разумного. Графинчик с темной жидкостью, пачка папирос «Казбек». Общий план комнаты. На стене рядом со стенкой – ковер, который в начале сцены распадался на множество цветов.

Это рукотканный образ Генералиссимуса Иосифа Виссарионовича Сталина.

Внизу ковра – тоже вышита от руки – надпись.

«Рукотканный образ Генералиссимуса Иосифа Виссарионовича Сталина».

Сталин изображен в парадной форме, при всех орденах и медалях. В руках он держит, почему-то, икону. Над головой Сталина – правильнее сказать, над фуражкой, – нимб. Еще выше – самолеты со звездами (шести– и пятиконечными, красными, и бело-синими, причем шестиконечные – красные, а пятиконечные – бело-синие, вот такая эклектика – В. Л.). Над самолетами надпись:

«Восстань и Покарай Врага Рода Человеческого, Генералиссимус!!!»

Рядом с портретом стоят двое человек, очевидно, разговаривавших сейчас. Это очень старая женщина лет 85—90, довольно полная. Она стоит, опираясь на трость. Рядом – мужчина лет 55—60, в спортивных тренировочных штанах, модель которых так нравилась Хоннекеру и Брежневу, чей педерастический поцелуй запечатлел на остатках Берлинской стены педерастический художник Врубель. На нем (мужчине, не Врубеле) спортивная кофта – синяя, с двумя белыми полосками на рукавах, чуть расстегнутая на груди, – и тельняшка под ней. На голове мужчины – берет, почему-то, краповый.

Парочка выглядит, как двое статистов митинга «Анпилова» или солисты ансамбля «Голубые береты». Проще говоря, как парочка сумасшедших аферистов.

Мужчина поправляет берет. У него плохие зубы, что мы можем увидеть, когда он улыбается и говорит вниз, в камеру:

Очнулся, пидор? – говорит он.

Григорий, прекрати, – говорит старуха голосом удивительно бодрым, как у комиссарши в советских фильмах, («последний патрон басмачу, а сейчас кто хочет комиссарского тела»).

Классовый враг есть классовый враг, – говорит она.

Но мы, большевики, никогда не унижали врага! – говорит она.

Мама, я вас умоляю! – раздраженно говорит мужчина с неуловимой, но такой Знакомой интонацией Жванецкого (антагонизм звезд и цветов, которыми они раскрашены, становится чуть более понятен, к тому же, среди одесских юмористов, только которых автор, Конечно же, и имеет в виду, и правда очень много сталинистов – В. Л.).

А карикатура Вождя на гниду Бухарина?! – восклицает он.

Крупным планом – листочек с карикатурой Сталина на Бухарина, – это копия, но выполненная качественно, Бухарин подвешен за яйца и смешно болтает языком.

А острые высказывания товарища Вышинского в адрес антинародных блядей и сволочей на Процессах?! – говорит мужчина.

А слова Ильича про пидаров, гной и говно?! – говорит он.

Мы, большевики, никогда не стеснялись говорить Правду, – говорит он.

Гм… – говорит старуха.

Ты прав, Анатолий, – говорит старуха.

Мама, я же вам сто раз говорил, что вы назвали меня Григорий, – говорит мужчина раздраженно.

Все ваш старческий маразм, – говорит он.

Ты прав, Григорий, – говорит старуха решительно.

Перекладывает палку в другую руку, опирается на мужчину. Достает из зоны декольте пачку папирос, закуривает. Дует на спичку, бросает ее прямо на пол. Замедленный кадр. Камера медленно опускается с обгоревшей спичкой прямо на пол. Мы видим крупно ковер, очень грязный… окурки, спички, крошки.. пыль… мы видим – буквально как под микроскопом, как дерутся из-за кусочка пыли мелкие клещи… сейчас они выглядят, словно обитатели удивительного мира Чужих… вдали темнеет громада таракана…

Общий план комнаты.

Мы видим, что под ногами у парочки лежит американец, Майкл Лунини.

У него связаны руки, он лежит, уткнувшись лицом в пол, и старается держать голову прямо, чтобы видеть происходящее. Но время от времени силы оставляют его и тогда он снова утыкается лицом в ковер (тогда мы видим микросъемки организмов, живущих в ковре).

Лунини абсолютно голый, на нем нет даже носков. Рядом с ним лежит чемодан, тот самый дипломат. Снова – странная парочка. Старуха задумчиво затягивается и выпускает дым прямо в камеру.

Ну что, Вылку-Хуилку, ебаный твой рот? – говорит мужчина.

Лунини-хуини, – говорит он.

Будешь колоться, блядина? – говорит он.

Учти, хоть война и холодная, – говорит он.

А пленных мы ни хуя не берем, – говорит он.

Код замка дипломата, – говорит он.

Может, я тебя за это убью быстро, – говорит он.

Лунини слабо стонет. Говорит:

Наши державы не находятся в состоянии войны, – говорит он.

Я требую вызвать сюда американского консула, – говорит он.

Старуха улыбается. Слегка кивает. Мужчина в берете, без подготовки и предупреждения, подскакивает к Лунини, и с силой тянет что-то внизу. Американец дико кричит.

Не все, не все сразу, – говорит старуха.

По волоску! – говорит она.

По одному волоску! – говорит она.

А-а-а-а-а-а – кричит Лунини.

Старуха опускается на одно колено. Это дается ей с трудом, но она играет Павку Корчагина – Превозмогает Боль, ощущая себя при этом Настоящим Человеком.

Трудно мне опускаться на колено, – говорит она.

Но ведь и Маресьеву трудно было ползти, – говорит она.

Без ног, – говорит она.

Послушайте, Лунини, – говорит она.

Зря вы упрямитесь, – говорит она.

Мы все равно раскроем этот ваш кофр, – говорит она.

Не с вами, так сами, – говорит она.

И не думайте, что вы не скажете нам код, – говорит она.

Вообще, не думайте о себе слишком много, – говорит она.

Вы думали, вы шпион, – говорит она.

А вы лох, – говорит она.

Удостоверение свое в плаще забыли, – говорит она.

Детский прокол, – говорит она.

Но вернемся к главному, – говорит она.

Геннадий сейчас выщиплет вам яйца, – говорит она.

По одному волоску, – говорит она.

Правое и левое, – говорит она.

Он начнет с левого, – говорит она.

Левые уклонисты всегда действовали во вред партии, – говорит она.

Но и правых уклонистов Партия не забывала! – говорит она.

Так вот, яйца, – говорит она.

Поверьте, когда ваше левое яйцо будет ощипано, – говорит она.

Вы сами будете просить нас убить вас, – говорит она.

Ну так что, Лунини? – говорит она.

Номер кода… или скажите, где ключ, – говорит она.

… – молчит Лунини.

Что же, – говорит старуха.

Приступай, Анатолий, – говорит старуха.

Анатолий придавливает поясницу Лунини коленом, и с выражением лица настоящего советского десантника («а я умею прыгать через лужи» – В. Л.), кричит:

За Родину, – кричит он.

За Сталина! – кричит он.

Резко выдергивает что-то снизу. Лунини заходится криком. Камера заглядывает ему в рот, затемнение…

Ретроспектива.

Лунини стоит с дипломатом перед дверью, звонит. Мы слышим звонок. Он стилизован под музыку из мультипликационного фильма про Чебурашку.

Пусть бегут неуклюже… – звенит звонок дружным хором выпивших на День Советского Офицера жителей какого-нибудь гарнизона.

Пешеходы по лужам… – звенит он.

И вода по асфальту… рекой… – звенит он.

Лунини тепло улыбается, стучит в дверь. Глазок темнеет. Слышен голос старухи.

Кто там? – говорит она.

Добрый день, это майор Вылку, – говорит Лунини.

Я звонил вам… вчера… по поводу статьи, – говорит он.

Ваш муж воевал в Северной Корее, – говорит он.

Мы ищем ветеранов редких войн, чтобы вручить им памятные знаки… – говорит он.

Даже посмертно, – говорит он.

Предъявите ваши документы, – говорит старуха из-за двери.

Увы, – говорит смущенно Лунини.

Машинка для ламинирования в Минобороны давно не работает, – говорит он.

Так что удостоверений нам еще не сделали, – говорит он.

А на визитки денег не дают, – говорит он.

Глазок светлеет. Дверь открывается, чуть-чуть. Лунини протискивается в квартиру. В прихожей его встречают старуха и Анатолий, который еще не надел своего берета. Лунини, разувшись, проходит из темной прихожей в комнату. Мы видим общий план, стенку, грязный ковер на полу, ковер со Сталиным на стене.

Садитесь, – говорит старуха.

Евгений, принеси нам чаю, – говорит она.

Мама, Анатолий, – говорит Анатолий

Мама стала забывать, – говорит Анатолий.

Знаете, только имя, – говорит она.

А в остальном память, как у молодой, – говорит Анатолий.

Уходит, возвращается с подносом с тремя чашками чая. Лунини сидит в кресле-качалке, старом, неудобном, колени буквально под подбородком.

У вас ведь… улица Димо 8 дробь 2, квартира 34, – говорит он.

Да-да, – говорит Анатолий, совершенно пока еще не похожий на советского десантника (но оказалось, что, как и во всех советских людях, в нем таились Бездны, а не хотите верить, вспомните только, что случилось с певцом Б. Моисеевым, который в СССР был простым советским портным, а сейчас?… – В. Л.).

Совершенно верно, – говорит он.

Вы пейте, чаек травяной, вкусный, – говорит он.

На нашу пенсию на нагуляешься, – говорит старуха с произношением советской киноактрисы 40-хх («не нагуляешса, дожь» и т. п.).

Значит, вы по поводу моего покойного Александра? – говорит она.

Так точно! – говорит Лунини.

Достает вырезку со статьей. Говорит:

Мы бы хотели уточнить, все ли факты соответствуют действительности, – говорит он.

Министерство обороны Молдовы хотело бы издать сборник «Солдаты неизвестных войн», – говорит он.

Корея, Вьетнам, Ангола, – говорит он.

Вот, и отправили архивных червей вроде меня… в поля, – говорит он.

Первый источник информации, как водится, газеты, – говорит он с улыбкой.

Старуха кокетливо смеется. На вырезке – фото советского военного. Он выглядит очень… Нездешним. В принципе, старуха и Анатолий имеют к нему и его утонувшей цивилизации такое же отношение, что и продавец бубликов в Стамбуле – к последнему императору Византии, Константину Одиннадцатому.

То есть, никакого.

Лунини говорит:

Просмотрите пожалуйста, статью и отметьте ошибки, если есть, – говорит он.

А я… не могли бы вы показать мне, где я могу… – говорит он.

Вымыть руки, – говорит он.

Анатолий показывает в сторону коридора, сам склоняется над газетной вырезкой с матерью. Внимательно смотрят, шевелят губами. Они напоминают бойцов СА на политзанятии. Мы видим их проплешины, старческий палец с корявым ногтем на одной из строк… Лунини, положив дипломат на диван, идет в сторону туалет, заходит, закрывает двери, оглядывается.

Старая плитка, наклейка в виде фигурки Микки-Мауса, пожелтевший унитаз…

Лунини закрывает дверь изнутри, выражение его лица меняется. Оно становится из рассеянно-благодушного намного более Собранным. Он выглядит, как актер, которому надо изобразить бандита перед разбойным нападением. Нахмурился, сосредоточился… Лунини открывает воду в раковине – туалет, конечно же, совмещенный, – и прислоняет ухо к двери. Слышно бормотание Анатолия и матери-старухи, которые обсуждают статью.

…ворю тебе, что в том году папа выиграл не пятиборье, а скотоло… – говорит старуха.

Мама, да что вы такое говорите, ведь в том году он был зачислен на кур… оворит Анатолий.

…талинский сокол! – говорит старуха.

…ли бы и в рот! – соглашается сын.

Лунини, успокоенный, проверяет защелку еще раз, делает напор воды сильнее, и встает на унитаз. Быстро отвинчивает решетку вентиляционного люка… Достает из кармана что-то, очень напоминающее пульт управления от игрушечного самолета. Из другого кармана достает игрушечный самолет. Нажимает что-то на пульте. Маленький самолет взлетает, Лунини выводит его на уровень люка, и самолет влетает в вентиляционную трубу.

Темная шахта…

…постепенно картинка светлеет. Мы видим, что Лунини грызет ковер. Профиль старухи, чернеющий на фоне окна. Пыхтение Анатолия сзади.

Ну, что он там? – говорит старуха.

Как там его… тестикула? – говорит она.

Не яйцо, а голова члена союза писателей МССР! – смеется Анатолий.

Половину волосатая, а половина лысая, – говорит Анатолий.

Это хорошо, – меланхолично говорит старуха.

Будете колоться, Лунини? – говорит она.

Вы, психи, – хрипит Лунини.

Снова кричит, грызет ковер. Анатолий продолжает вырывать из Лунини волосы. Старуха, не глядя на них, говорит:

Думаешь, пидарок американский, весь мир обманули… – говорит она.

…так и нас обманешь? – говорит она.

Мне Саша покойный… как Союз развалили, – говорит она.

Сразу сказал, – говорит она.

Международный капитал и ебанные американские империалисты, – цитирует она по памяти.

Ни за что не простят советским людям, ставившим препоны на их блядском пути, – говорит она.

И будут мстить настоящим коммунистам… – говорит она.

Не сейчас, так через десять лет, – говорит она.

Не через десять, так через двадцать! – говорит она.

Что… что… бля.. что за хуйн… А-А-А-АА – срывается на крик Лунини.

Думаешь, мы не понимаем, что ты, уебок, убить нас приехал? – говорит Анатолий.

Я… не… по… – хрипит Лунини.

Да на хуй вы кому ну… А-А-А-А-А, – кричит он.

Вы нас всех…. по одному, как Сирию, как Ливию, как Ирак! – говорит Анатолий.

Но мы, последние советские люди… – говорит он.

И умрем, сражаясь, – говорит он.

Код дипломата, гнида! – говорит он.

Лунини плачет.

Ключ… – плачет он.

Где ключ? – спрашивает старуха с интонацией Фаины Раневской, играющей графиню (что уже само по себе комедия – В. Л.).

В ботинке, – плачет Лунини.

Анатолий – вернее его ноги, – пропадает из кадра. Возвращается. В руке – ключ. Подходит к дипломату… Лунини, собравшись, совершает бросок всем телом, и, вцепившись в руку Анатолия зубами, крутит головой. Анатолий, ругаясь, пинает американца несколько раз, после чего вырывает руку из его зубов. Показана пустая ладонь.

Еб твою мать, – говорит недоуменно Анатолий.

Лунини с усилием делает глотательное движение. Улыбается. Это улыбка парня, который совершил Последний Бросок, причем – в отличие от 99 Последних Бросков из ста, – совершил его не зря.

Еб твою мать, Анатолий, – говорит старуха.

Ну что, мама?! – говорит Анатолий, пиная Лунини.

Ни хуя сделать не можешь. – говорит старуха.

Анатолий выбегает на кухню, возвращается с большим консервным ножом.

Сейчас достанем.. ключик… – говорит он.

А следы на теле? – говорит буднично старуха и камера ловит панический взгляд Лунини, который Понял.

Нет, пусть уж вернет нам его… естественным путем, – говорит старуха.

Ведь и Ленин приветствовал эволюционное развитие революционной обстановки, – говорит она.

Встает и из-за ее грузной фигуры, закрывшей окно, в комнате темнеет… Потом мрак рассеивается. Мы видим Анатолия, который, разжав челюсти Лунини, силком вливает тому в рот пакет кефира… Затем – что-то, похожее на прокисший компот.

Это гриб чага, – говорит старуха.

Между прочим, рекомендует газета ЗОЖ, – говорит она.

Ну, Здоровый Образ Жизни, – расшифровывает она.

Лунини рвет на ковер, Анатолий тычет его лицом в блевотину, ругается. Снова заставляет пить настой гриба чага.

Ничего, – говорит он.

Ты у меня блядь просрешься, – говорит он.

Фонтаном на хуй, – говорит он.

Как мировые нефтяные месторождения, – говорит он.

Лунини дико косит взглядом. Закрывает глаза. Затемнение…

…отъезд камеры. Мы видим, что темное пятно – это шахта, из которой вылетает модель самолета. Она сделана очень точно, выглядит как самый настоящий беспилотник, только очень уменьшенный в размерах. Камера совершает разворот, и мы видим комнату, в которую залетела модель самолета. Это просторное помещение, очень светлое, на полу – медвежья шкура (причем это шкура белого медведя – В. Л.), рядом – огромная кровать, на которой возятся трое. Это две девушки и один мужчина лет 50, краснолицый, с животом, широкоскулый. Он абсолютно голый ниже пояса, но, почему-то, в кителе со знаками отличия и погонами ФСБ. На голове – фуражка.

Мужчина стоит за одной из девушек и активно ее содомирует.

Ну что, девчата, – говорит мужчина.

Вдарим нашу… фултонскую, – говорит он.

Вторая девушка становится за парой и старательно облизывает место той самой встречи, что изменить нельзя (ну, а вы думаете, что имела в виду советский режиссер Лианозова – В. Л.). Девушка, которую содомируют, начинает декламировать:

Соединенные Штаты находятся на вершине мировой силы, – говорит она.

Ага, кое с чем сзади! – ржет мужчина.

Это торжественный момент американской демократии… – говорит девушка.

От щас я поглубже и будет тебе момент, – говорит мужчина.

…но и крайне ответственное положение, – говорит девушка.

Уж ответственней некуда, – говорит мужчина.

…мы не можем закрыть глаза на то, то свободы, которые имеют граждане в США… не существуют в значительном числе стран, – говорит она, покряхтывая.

…некоторые из которых очень экх-ххх сильны – говорит она.

Экх-экх, – тоже кряхтит мужчина, его лицо, и без того красное, багровеет.

…единственным инструментом, способным в данный исторический момент предотвратить войну и оказать сопротивление тирании является «братская ассоциация англоговорящих народов, – говорит девушка.

Йе, мазафака! – восторженно ревет мужчина.

…это не просто укрепление дружбы и сотрудничества, но и соединение военных сил, арсеналов… одвывает девушка.

Аналов! – радостно говорит мужчина, настолько радостно, что мы понимаем, что эта ослепительная шутка пришла ему в голову только что.

Тень упала на сцену, еще недавно освещенную победой, – говорит девушка.

Я очень уважаю и восхищаюсь доблестными русскими людьми! – говорит девушка, повизгивая в промежутке между словами.

Еще бы с русским хуем-то в жопе! – говорит мужчина.

Мы понимаем, что России нужно обезопасить свои западные границы, – говорит она.

С хером-то в сраке все понимают, – кряхтит мужчина.

Мы приглашаем Россию с полным правом занять место… – говорит девушка.

Да я блядь уже здесь!!! – кричит мужчина, с него слетает фуражка, амплитуда движений все размашистей.

…среди ведущих наций мира, – говорит девушка.

…мы приветствуем или приветствовали бы постоянные, частые, растущие контакты между русскими людьми и нашими… – говорит девушка.

Сраками! – говорит мужчина.

…От Штеттина на Балтике до Триереста на Адриатике… – кряхтит девушка.

Триеста, – кряхтит, поправляя, мужчина.

…до Триеста на Адриатике… – поправляется девушка.

…через весь континент был опущен железный занавес, – кряхтит она.

А в жопе его у вас нету! – радостно гогочет мужчина.

Опасность коммунизма растет везде, за исключением Британского содружества и Соединенных Штатов, – говорит девушка.

…в большом числе стран… созданы русские «пятые колонны», – кряхтит девушка.

Колонну тебе в сраку! – гогочет мужчина.

Отъезд камеры. Мы видим всю эту картинку на огромном экране на всю стену в помещении, которые показывают в фильмах про специальные операции армии США. Много графиков, стенографистки, люди у компьютеров, суровые офицеры… надпись, бегущая через экран.

«Лэнгли, центр руководства специальными операциями особого значения».

В нескольких метрах от стены – ряд стульев. На них сидят представители высшей администрации США. Обама, Хиллари Клинтон, еще несколько деятелей.

Что еще за извращенец, – говорит Клинтон, не отводя глаз от экрана.

Выведите данные на экран, – говорит Обама.

Светящиеся буквы под совокупляющимся мужчиной.

«Генерал-полковник ФСБ, руководитель Особого отдела по борьбе с терроризмом, товарищ Альбац».

Второй человек в ФСБ… – говорит Обама.

И в этой гребанной дыре… в Молдавии.. – говорит он.

Похоже, ситуация впрямь серьезная, – говорит он.

На экране генерал с нечеловеческим хохотом начинает содомировать вторую девушку, которая тоже зачитывает ему отрывки речи, но уже не из не Черчилля, как первая, а из Мартина Лютера Кинга.

У меня есть мечт-т-т-т-тттттТЫ блядь осторожней, порвешь блядь на хуй…! – кричит девушка.

Генерал Альбац смеется.

Крупно – зрители в Лэнгли. На лицах у всех, кроме Клинтон, выражение крайнего отвращения. Госсекретарь поднесла руку ко рту, ее глаза очень расширены, она глядит на экран не без интереса.

Мы слышим шепот за камерой:

Сними… сними их… – шепчет кто-то.

А потом напишем, – шепчет кто-то.

…что они следят за тем, как убили бен Ладена, – шепчет голос.

Вспышка фотокамеры. Мы видим знаменитый снимок, известный всему миру, как «Администрация Белого Дома следит в прямом эфире за штурмом убежища Бен Ладена». Мы видим экран снова. Мужчина в кителе ускоряется, – глаза Клинтон все шире, – и кончает с ревом. Падает на девушку, – вторая валится рядом с ними – и начинает петь, вернее, кричать.

Летим над морем как-то раз, летит от шефа нам приказ, – кричит он.

Летите детки на Восток, бомбите русский городок, – поет он.

Первый снаряд попал в капот, раком встал старший пилот, – кричит он.

Второй снаряд попал в кабину, Джону яйца отрубило! – кричит он.

Девушки смеются…

Потрескивания. Тихий голос Лунини.

Центр, Центр, – говорит он.

Обама и Клинтон переглядываются. Женщина кивает. Обама говорит:

Ц-234, – говорит он.

Ц-234, Вас понял, – говорит Лунини.

И еще 765-Д, – говорит резко Клинтон.

Все смотрят на нее, но вид у Госсекретаря – непреклонный.

И еще 765-Д, – говорит Обама, чуть помедлив.

Крупно – картинка на экране в центре спецоперации, которая становится просто картинкой (то есть, мы возвращаемся в помещение, где резвился с дамами мужчина в кителе). Маленький самолет, взмыв под потолок, выпускает несколько тонких игл, они торчат, как ракеты. Крупно – напряженное лицо Лунини, капли пота, руки на пульте. Стук в дверь. Голос старухи.

Голубчик, все в порядке? – говорит она.

Али колбасу решил подавить? – спрашивает она игриво, хихикает.

Да-да, – сдавленным голосом отвечает Лунини.

Две минутки, – говорит он.

Камера в помещении мужчины с девушками взмывает вверх, а потом стремительно падает вниз, на кровать. Мы видим широко раскрытые глаза мужчины в кителе, на его лице – выражение животного ужаса. Он таращится в камеру, хрипит, изо рта течет кровь. Общий план кровати. Девушки, соскочив с нее, в ужасе смотрят на мужчину, в пах которому, – периодически отлетая, – вонзается модель самолета, утыканная иглами.

Лунини прячет пульт в карман.

Дикий женский визг.

Он становится глуше, потому что Лунини быстро возвращает на место решетку вентиляционной шахты. Выключает воду. Смывает. Смотрит на себя в зеркале. Поправляет галстук. Открывает дверь, выходит, возвращается в комнату – показать квартиру черно-белыми кадрами, как в «Десперадо», где раненый Бандерас тащится вдоль стены, оставляя кровавый след (в принципе, незримый кровавый след оставляет за собой и Лунини, так что эта кинематографическая цитата будет к месту – В. Л.) – садится в кресло-качалку. Отпивает глоток чая.

Ну что, – говорит он.

Прочитали? – говорит он.

Из-за тусклого освещения все выглядит скраденным, как всегда в сумерках, – пусть и искусственных, – хочется спать. Лунини зевает. Картинка начинает размываться, лица старухи и Анатолия плывут.

П-о-и-а-и, – звучит очень отдаленно.

Камера трясется – это Лунини встряхивает головой, – приподнимается, потом стремительно падает на пол, мы видим крупно тапочки старухи. Голос сверху:

Мы все прочитали, – говорит Анатолий.

…господин Лунини, – говорит он.

Затемнение.

ХХХ

…в кромешной тьме загорается один огонек… потом другой… третий… постепенно темное помещение, в котором мы находились, заполняется огнями… Блуждающими огоньками, напоминающими читателям более культурным и образованным блуждающие огни святого Витта, и ирландские эпосы Средневековья, сочиненные англичанами в начале 20 века, а быдлу и опрощенцам – просто свечи в церквях. Картинка становится отчетливой. Как всегда, опрощенцы оказываются ближе к правде.

Комната заполнена горящими свечами.

Они потрескивают, шипят, брызгают жиром… то есть, это не обычные восковые свечи, которые продают цыгане на Центральном рынке Кишинева, и которые сделаны из парафина. Это аутентичные свечи из животного жира. Нам остается лишь строить предположения относительно происхождения этого жира. Видимо, их строит кто-то еще, и выводы неутешительны. Так что мы слышим сдавленное паническое мычание.

А-х-а-ах-м, – мычит кто-то.

Разворот камеры, мы видим совершенно голого Лунини, который лежит на ковре, но уже не ничком, а на спине. Руки у него плотно привязаны к телу, ноги спутаны… Вдобавок ко всему, он еще перетянут со всех сторон – как японская любительница садо-мазо, – веревками, которые прикреплены к ножкам дивана и стенке. От этого агент ЦРУ становится похож еще на нелепого Гулливера с совершенно выщипанным левым яичком. Кстати, о нем. Лунини приподнимает голову, смотрит себе ниже пояса, и начинает мычать еще более… протестующе.

М-м-м-м-м-м! – с негодованием мычит он.

И-м-м-м-м-м! – добавляет он со значением.

Аа-а-ам-м-м-м! – угрожает он.

И-г-ам-м-м-м-м! – заключает он.

И-ф-м-м-м-м-ма-а-а-м! – завершает свою негодующую тираду он.

После чего роняет голову на ковер, ведь держать ее на весу все время очень тяжело. Огни свечей становятся все ярче. Мы видим, что вокруг портрета Сталина на ковре свечи выставлены так, что у головы генералиссимуса – огненный нимб. Из-за игры теней Сталин как будто порывается что-то сказать Лунини, да не может. Сталин как будто хочет сказать:

Беги отсюда, – хочет сказать он.

Смывайся, а я останусь, раз уж мне не повезло, – хочет сказать он.

Всю жизнь ковра на стене у этих психопатов вишу, – хочет сказать он.

Но Сталин – ковер, и не может ничего сказать, даже если и хочет, в чем, однако, есть очень большие сомнения. Это всего лишь игра теней… Показав нам ее, камера поворачивается к комнате. Мы видим, что у окна, чуть поодаль от несчастного Лунини, стоит Старуха и ее сын, Анатолий. Они одеты в парадную форму НКВД, впрочем, не совсем точную, а исполненную, скорее, по эскизам из кинофильма «Штрафбат» или любого другого псевдоисторического полотна Российской Федерации.

На лице Анатолия приклеены усики, как у Ягоды.

Он нервно теребит их, время от времени почесывая – той же рукой, – в паху.

Старуха держи в руках маузер. Она глядит на Лунини и вся, кажется, поглощена пленным. Тем не менее, она говорит:

Хватит срам теребить, Геннадий! – говорит она.

Это нервное, мама! – говорит Анатолий.

Вот женился бы, сразу бы стал спокойнее, – говорит он.

На ком? – говорит старуха саркастически.

Нынче что ни баба, так проститутка, – говорит она.

Только девственная комсомолка, отличница учебы и активистка, – говорит она.

…была бы тебе хорошей женой, Иннокентий, – говорит она.

Но где их таких теперь искать? – говорит она.

Мама, да вы же сами такой не были! – говорит Анатолий.

Вы же сами мне говорили, что.. – говорит он.

Цыц, блядина! – говорит спокойно старуха.

У меня были жизненные обстоятельства… – говорит она.

Я попала в застенки палачей, притворявшихся советскими следователями, – говорит она.

Там меня били, пытали, насиловали, – говорит она, почему-то, мечтательно.

Но товарищ Сталин разоблачил кодлу Ежова, издевавшуюся над людьми, – говорит она.

Они понесли заслуженное наказание, – говорит она.

Их всех расстреляли! – говорит она.

Мама, так я никогда не женюсь, – говорит Анатолий жалобно.

М-м-м-м-м, – мычит Лунини.

Раскрой ему рот, – говорит Старуха.

Анатолий подходит к Лунини, вытаскивает изо рта тряпку. Агент судорожно дышит, он выглядит, как человек, который понял, что все Очень серьезно. Как и все, кто находится на волосок от смерти, Лунини пытается вывернуться, неся чушь, делая незаинтересованный в своей жизни вид.

Конечно, можете убить меня, если хотите, – говорит он.

Но как вы, русские, – восклицает он.

Можете поклоняться этому тирану, этому усатому палачу, – говорит он.

Он ведь убил 30 миллионов русских, – говорит он голосом радиоведущего Шендеровича, который разговаривает с матрацем, думая, что его никто не видит (а товарищ майор в это время меняет кассету на скрытой камере наблюдения – В. Л.).

Вот за это и любим! – говорит старуха.

Ведь мы молдаване! – говорит она.

Точно-точно, – говорит Анатолий.

Садится на корточки и начинает натирать Лунини, почему-то, жиром. Он черпает его из огромной банки, на которой написано. «Смалец. Вытоплен 12.07. 2005». Мы видим, что у Лунини начинает дергаться правое веко.

Тогда тем более, развяжите меня! – говорит Лунини.

Развяжите меня, кретины! – нервно кричит он.

Я агент ЦРУ, гражданин США, – говорит он.

…я здесь, конечно, не из-за ваших газеток сраных! – говорит он.

У меня было спецзадание, я его выполнил, – говорит он.

Меня скоро эвакуируют, а вам обоим, психи сраные, конец! – говорит он.

Старуха закуривает папиросу, смеется.

Говорун, – говорит она.

Американец, – философски замечает Анатолий, покрывая тело Лунини густым слоем жира.

То ли дело японец, – говорит он.

Вот тот умер, как мужчина, как Враг! – говорит он.

Какой на хуй враг, какой на хуй япо… – говорит Лунини.

Думаешь, пидарок, мы эти фокусы ваши не знаем? – говорит Анатолий.

Каждого пидара, которого мы приносили в жертву Вождю, – говорит он.

Если верить его предсмертной болтовне, – говорит он.

Прислало в Молдавию правительство, совершать Спецоперацию, – смеется он, старуха тоже смеется, выпуская дым изо рта толчками, из-за чего становится похожа на старый, Проверенный еще большевистский паровоз (на таком хоронили Ленина, товарищи – прим. В. Л. голосом экскурсовода).

Все вы пиздите, как Троцкие! – с ненавистью говорит он.

Оно и понятно, жить-то охота, – говорит он.

Я и прав… – говорит Лунини.

Ой бля, я тебя умоляю, – говорит Анатолий.

Открывает стенку, разворот камеры. Мы видим спрятанные книги. «Пастернак» Елизарова, труды Кара-Мурзы, Маркс, «Санькя» Захара Прилепина… другая продукция книжного магазина «Фаланстер»… Несколько рядов банок, в которые закатывают варенье, соленья и тому подобные несъедобные штуки, которыми в стародавние времена разнообразили питание в советских семьях. Крупным планом – раскрытые от ужаса глаза Лунини. В банках плавают головы, кисти…

Вот этот, япошка… оворит Анатолий, показывая на банку, в которой даже уже мертвый японец по-прежнему смотрит на мир с типичным выражением превосходства («зелтый ласа победить церый мил, твоя все понять плаклрятая класналмейца?! увидить его и ласслерять!»).

Мы его, хуесосину, на Халхин-гол заманили, – говорит он.

Старуха показывает газету. Лунини щурится. Мы видим фотографию мужа Старухи, статью на всю полосу, и заголовок.

«Наш земляк разгромил японскую бригаду и сам сбил из винтовки три японских самолета»

Приехал, значит, искать, где самолеты-то сбили, – говорит Анатолий.

Отдать, так сказать, память воинам, – говорит он.

Что же в этом такого, – плачет Лунини, который начинает понимать, что дело вовсе не в его настоящей профессии, и его губит ложная, и совершенно безобидная, легенда.

Так война-то… еще не кончилась, – говорит Старуха.

Мы последние могикане Советской Цивилизации, – говорит она голосом российского публициста Проханова, удачно нашедшего себя в рыночной нише под названием «МыпоследниемогиканеСоветскойЦивилизации».

Мы будем сражаться до последнего патрона… вести партизанские действия… – говорит она.

Будем убивать вас всех, мстить за пущу… за Беловежскую, – говорит она.

За блядь Фултонскую речь… за Косово… за Багдад… а Сталина! – говорит она.

Я… я… я не… – пищит Лунини грустно.

Вот этот хуй… – говорит Анатолий и показывает на банку, в которой плавает что-то очень похожее на червячок из агавы, только очень большой (да это же… и правда хуй! – прим. сценариста).

Француз… – говорит Анатолий.

Его мы на статью «Наш земляк подружился с французским военнопленным в Индокитае» вытащили, – говорит Анатолий.

Кишка у него, конечно, оказалась не так толста, как у японца, – говорит Анатолий.

Хотя, вроде, толстая… – говорит она.

Задумчиво вертит в руках банку, в которой плавает что-то, очень похожее на толстую кишку. Свечи… Лунини напрягает мышцы, пытаясь ослабить веревки. Заметив это, старуха и Анатолий улыбаются.

Ну что же, приступим? – говорит старуха.

Анатолий уходит куда-то, возвращается с кухни с живым голубем. Лицо Лунини. Он пытается вертеть головой, но у него не очень получается. На лицо пленного льется что-то черное. Постепенно все лицо Лунини покрывается кровью зарезанной птицы, из-за чего агент становится похож на карикатурного «черномазого» – только глаза блестят. Анатолий вынимает из голенища сапога нож. Лунини приподнимает голову, и, жмуря один глаз – в другой попала кровь, – видит, что пол вокруг него разрисован пентаграммами, непонятными символами, знаками.

Подожди, Анатолий, – говорит старуха.

Надо выбрать речь, – говорит она.

Мама, давайте сегодня «Есть такие люди, есть такие деятели…», – говорит Анатолий.

Хм… мне кажется, что сейчас больше подошла бы… – говорит старуха.

…«Мы имеем теперь обширное, многонациональное государство… «, – говорит она.

Ладно, давайте… «Мы должны немедленно перестроить всю нашу работу на военный лад…»? – предлагает Анатолий.

Ты еще «Братья и сестры!» предложи! – отзывается возмущенно старуха.

Ну ладно, давайте ни мне, ни вам, – предлагает Анатолий.

Что именно ты имеешь в виду, товарищ? – говорит Старуха.

«Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники…»!!! – говорит Анатолий.

Пожалуй, да, – говорит старуха.

Глядит на Анатолия с ленинским прищуром и ленинским одобрением («так и быть, сегодня мы вас, батенька, не расстреляем» – В. Л.). Закуривает еще одну папиросу. Анатолий, высоко подняв нож – кривой, большой, сверкающий, – начинает произносить нараспев фразы. Каждый раз, когда он произносит очередную, старуха подпрыгивает, сначала слегка, потом все сильнее и сильнее…

Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, – говорит Анатолий.

…командиры и политработники, рабочие и работницы, – говорит он.

…колхозники и колхозницы, работники интеллигентского труда, – говорит он.

Ух! – говорит старуха, мелко подпрыгивая и потряхивая головой.

…братья и сестры в тылу нашего врага, временно попавшие под иго немецких разбойников, – говорит Анатолий.

Эх, – говорит старуха, которая напоминает молоденькую представительницу молодежной субкультуры «эмо», пришедшую впервые в жизни на рок-концерт («а теперь потрясем головами, ребята»).

…наши славные партизаны и партизанки, разрушающие тылы, – говорит Анатолий.

Немецких захватчиков! – добавляет старуха быстро, Анатолий бросает в ее сторону недовольный взгляд.

Немецких захватчиков, – поправляется, тем не менее, он.

От имени Советского правительства и нашей большевистской партии, – говорит старуха.

Мама! – говорит Анатолий.

Ну прости, – говорит старуха, и трясет головой, подпрыгивая уже чуть ли не на полметра.

От имени Советского правительства и нашей большевистской партии, – говорит Анатолий.

…приветствую вас и поздравляю с годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции, – говорит Анатолий.

Товарищи! – говорит он.

В тяжелых условиях приходится праздновать сегодня, – говорит он.

Вероломное нападение немецких разбойников, – говорит он.

…и навязанная нам война создали угрозу для нашей страны, – говорит он.

Мы потеряли временно ряд областей, враг очутился у ворот, – говорит он.

Лунини дико косит глазом, нож все ближе, старуха, выпрыгивая, как спринтер, гигантским и нелепым кенгуру приближается к углу, в котором на телевизоре стоит проигрыватель, ставит – продолжая прыгать, – пластинку и теперь слова Анатолия дублирует, сквозь шорох и потрескивание, речь самого Генералиссимуса.

Враг рассчитывал на то, что после первого же удара, – говорят Анатолий и Сталин.

…наша армия будет рассеяна, наша страна будет поставлена на колени, – говорят он.

Но враг жестоко просчитался, – говорит Ситалин с Анатолием.

Несмотря на временные неуспехи, – говорят он.

…наша армия и наш флот геройски отбивают атаки врага, – говорят они.

Наша страна – вся наша страна – организовалась в единый лагерь, – говорят они.

Помните 1918 год, когда мы праздновали первую годовщину Октябрьской революции? – говорят они.

Помним, помним! – бормочет старуха.

Но мы не унывали, не падали духом, – говорит Сталин.

Но мы не унывали, не падали духом, – вторит ему Анатолий.

Постепенно слова перестают быть различимы и мы слышим лишь неясный шум, видим измученное лицо Лунини, который с напряжением смотрит вверх, на острие ножа, занесенного Анатолием. Мы видим, как меняется Анатолий. На его губах появляется пена… Он трясется… Потом резко наклоняется – Лунини зажмуривается, но нож втыкается в ковер у его головы, – и сидит, согбенный, несколько мгновений.

Затем не спеша, с достоинством, выпрямляется.

Он изменился. Внешне, конечно, это все тот же самый человек, но в его осанке, манере себя держать… появляется что-то Нездешнее. Постепенно у нас складывается впечатление, что в теле Анатолия находится сам Сталин. Или Анатолий, войдя в транс, думает о себе, что он Сталин и очень удачно копирует Вождя…

Добрый вечер товарищ, – говорит Анатолий изменившимся голосом.

Вождь, вождь, – ползет к нему на коленях старуха.

Ты давно.. давно не был, давно не снисходи… – говорит она, судорожно целуя руку Анатолия-Генералиссимуса.

Наставь, укажи… что дела… – говорит она.

Сирия, Иран… обстановка очень сложная… – говорит она.

Энергетическую защиту держать все труднее, – говорит она.

Духовное сталинское ПРО… центр защиты советской Атлантиды… – говорит она.

Трудно… не отчаяться… все очень напряже… – говорит она.

Общий план комнаты. Сталин-Анатолий кладет руку на голову старухи. Говорит, чуть подумав.

Слушай Проханова, – говорит он.

Читай Прилепина, – говорит он.

Смотри новости, утренний и вечерний выпуски, – говорит он.

В обед выпуск на ОРТ не смотри, там говно, – говорит он.

Хорошо, хорошо, вождь, да, – говорит старуха.

С этим, с этим что… – говорит она, стоя на коленях перед Анатолием-Сталиным.

С американцем… – говорит она.

Американца зарезать, часы его и костюм отдать товарищу Анатолию, – говорит Анатолий.

Тело сжечь, челюсть и пальцы предварительно вырезать, – говорит Анатолий.

Чтоб опознать не могли, – говорит он.

Сделаем, сделаем, Вождь, – бормочет Старуха.

И.. вот еще что… – говорит после своей коронной паузы Сталин-Анатолий.

Да, да, конечно, мы слушаем Вождь, – говорит Старуха.

Пусть Анатолий трахнет его в жопу! – говорит Анатолий голосом Сталина.

После того, как вырежем челюсть и отрубим пальцы? – говорит ошеломленно старуха.

Нет, – говорит задумчиво Анатолий.

Сначала – в жопу, а потом можно резать пальцы и челюсть! – говорит он.

Но потом – уехать! – говорит он, подняв вверх указательный палец.

Взять все деньги из чемодана и уехать в США, – говорит он.

Организовать подпольную ячейку под прикрытием семьи миллионеров, – говорит он.

Вести разнузданный образ жизни, – говорит он.

Снимать блядей, пить шампанское, жениться на модели! – говорит он.

Вам все понятно, товарищ? – говорит он.

Будет сделано, товарищ Сталин! – говорит старуха.

Анатолий, постояв немножко, закатывает глаза и падает прямо на Лунини. Американец хрипит. Старуха, ругаясь, оттаскивает Анатолия, бьет его по щекам. Когда тот открывает глаза с видом человека, вернувшегося из долгого путешествия, старуха злобно шипит:

Ну, чего ждешь, слышал, что велел товарищ Сталин?! – говорит она.

А ты, блядина, чего ждешь?! – говорит она Лунини.

Анатолий расстегивается, Старуха обрезает веревки в нижней части Лунини, пытается развернуть его. Агент ЦРА отчаянно сопротивляется.

Товарищ, дай я, – говорит Анатолий.

Рывком поднимает нижнюю часть тела Лунини, фиксирует ее, снова связывая ноги. Бьет американца по спине. Становится за ним на колени, поглаживает себя, глаза лихорадочно блестят.

Вихри враждебные веют над нами, – напевает он негромко.

Мы-ы-ы к торжеству коммунизма веде… – мурлычет он.

Товарищ, – плачет Лунини.

Мой любимый писатель это Стейнбек, – плачет он.

Он был коммунист, как ты, товарищ, – плачет он.

Сквозняк распахивает двери в комнату. Анатолий, улыбнувшись, плюет на ладонь, после чего вдруг очень медленно ложится лицом Аккуратно в ложбинку между ягодицами Лунини.

М-м-м-м, товарищ?! – удивленно говорит Лунини (в кадре только его лицо).

Так вот что ты, оказывается, имел в виду, – говорит он.

За головой Лунини в комнате появляется несколько фигур в униформе, на их головах шлемы с фонариками, в руках оружие, фигур все больше, кто-то с видеокамерой… Камера объезжает Лунини, стоящего на четвереньках и затылок Анатолия, уткнувшегося лицом в зад американца. На затылке – маленькое пулевое отверстие, оттуда толчками бьет кровь.

…де старуха? – слышен голос из-под шлема.

…де дипломат? – говорит голос.

…анной спряталась, – говорит кто-то.

Звук выбиваемой двери. Визг старухи.

Пидарасы, – кричит она.

Товарищ Сталин сказал, в Америку! – кричит она.

Блядей и шампанское, – кричит она.

Хуй вам а не денег! – кричит она.

Я под Курской дугой кровь блядь пролива… – кричит она.

Убить без суда и след… – кричит она.

Как товарища бен Ладен… – кричит она.

Несколько хлопков. Молчание. По помещению мечутся огоньки фонариков, кто-то срывает занавеску, сразу становится светло. Пол в крови, свечи из-за сквозняка гаснут… Лунини говорит

Блядь, ребята, – говорит он.

Чистая работа, – говорит он.

Такое только в фильмах бывает, – говорит он.

Я уж думал, все, – говорит он.

Кто-то подходит к нему сзади, слышен голос:

Так и правда всё, – говорит голос.

Лунини дергается, раздается хлопок, тело агента обмякло, упало на пол. Камера поднимается под потолок. Мы видим всю комнату сверху: перья и пух принесенного в жертву голубя, голый Лунини с пулевым отверстием в затылке… уткнувшийся ему в зад лицом мертвый Анатолий с пулевым отверстием в затылке… мертвая старуха, чья рука лежит на пороге комнаты… свечи… кровь… телевизор в углу и проигрыватель, который снова начинает крутиться и в комнате звучит речь Сталина.

Бойцы спецназа от неожиданности застывают и картинка постепенно затемняется. Мы слышим напоследок лишь:

Братья и сестры, – говорит Сталин.

Дорогие товарищи, – говорит он.

Кружащийся черный диск пластинки…

ХХХ

Мы видим несколько черных точек на белом фоне.

Картинка становится четче, и мы понимаем, что перед нами поле, огромное поле. Вероятнее всего, это русское поле, потому что оно заснежено. Гигантская равнина покрыта толстым слоем снега, о толщине которого мы можем судить благодаря людям – это и были черные точки, – которые бегут по этому полю. На людях – белые маскировочные халаты, но из-за того, что это старые, поношенные халаты, они все равно на фоне чистого снега выглядят серыми, даже черными. Камера резко разворачивается вправо и мы видим, что издали к людям, бегущим цепочкой, приближается – стремительно, – несколько точек, которые оказываются волками.

Замыкающий цепь бегунов человек резко оборачивается, хватает пистолет, – он был на бедре, – и делает четыре прицельных выстрела. Волки кубарем катятся по снегу, оставляя кровавый след. Человек улыбается, мы видим его лицо, и узнаем в нем – но отдаленно, это времена молодости, – генерала ФСБ РФ, ликвидированного агентом ЦРУ в кишиневской явочной квартире. Внизу экрана бежит надпись.

«Тренировочный центр спецназа ФСБ, Карелия»

Генерал Альбац, оглянувшись еще раз, сует пистолет в кобуру, и продолжает бег. Скрип снега под ногами, звук особо резких порывов ветра. Внезапно Албац начинает петь:

Идет охота на волков, идет охота, – поет он.

На серых хищников, матерых и щенков, – поет он.

Идет охота на волков, идет охота, – поет он.

Кричат загонщики и лают псы до рвоты, – поет он.

Кровь на снегу и пятна блядь флажков, – поет он.

Мы видим отражение картинки перевернутым. Отъезд камеры. Это рысь, огромная рысь из лесочка по соседству, наблюдает за мужчинами, лежа на толстой ветке дерева, и свесив одну лапу. Рысь мигает. Она похожа на рано поседевшую, погрузневшую и разочаровавшуюся в жизни и мужчинах пантеру Багиру. Камера стремительно несется от рыси к бегунам, которые приближаются к лесу. Генерал Альбац все поет. Мужчины, которые бегут впереди, оглядываются, их суровые лица, покрытые инеем, оживают. Они начинают подпевать, камера поднимается над полем, и мы слышим в чистом, морозном воздухе Карелии мужской хор:

Не на равных играют с волками, – поют мужчины.

Егеря, но не дрогнет рука, – поют они.

Оградив нам свободу флажками, – поют они.

Бьют уверенно блядь, наверняка! – поют они.

Фон тускнеет, камера опускается, мы видим, что мужчины поют песню Володи Высоцкого про волков, сидя вокруг костра, в руках они держат фляжки, сам генерал Альбац сидит на шкуре рыси, она явно свежесодранная – кое-где шерсть спеклась от крови, но рысь выглядит все такой же недовольной, – и задумчиво глядят на искры костра… Фоном – черный лес. Все мужчины – молоды, среди них единственный в возрасте – какой-то Чин лет 60, огромный пузатый, в комбинезоне танкиста, но без знаков отличия. Он говорит, глядя на искры.

Так и мы, ребята, – говорит он.

Мелькнем в космосе огоньком, – говорит он.

И исчезнем, – говорит он.

А как, куда, что и почему… – говорит он.

Хуй его знает, – говорит он, и разводит руками.

Мужчины сдержанно кивают. Гигант в комбинезоне улыбается.

Вот вы, лейтехи, думаете, товарищ генерал вам Селигер разводит? – говорит он.

Как бы не так, Селигер… – задумчиво говорит он.

Я, ребята, вам жизнь раскладываю, – говорит он.

Всю, как она есть, – говорит он.

И мелькнете вы в ней, как и я, на миг, – говорит он.

Так что же теперь, нет смысла в ней, в жизни? – говорит он.

Как думаете, ребята, – говорит он.

Глядит внимательно на всех лейтенантов, щурится.

Слушатели напрягаются, до них доходит, что речь идет не об отдыхе у костра, а об экзамене, пусть и не таком простом, как пробежаться по заснеженной равнине с волками и убить рысь голыми руками… Один из лейтенантов – мы узнаем молодого Альбаца, – говорит:

Разрешите высказаться, товарищ генерал? – говорит он.

Товарищи блядь на хуй в Совке пидарском остались, – говорит генерал.

Господин генерал, – говорит он.

Так точно, виноват, – говорит лейтенант.

Саечка за испуг! – хохочет генерал, щелкает лейтенанта по подбородку.

Товарищ, товарищ… ведь все мы товарищи здесь, ребята, – говорит генерал.

Значит, мысль такая, что… – говорит лейтенант.

Стой, Вася, – говорит генерал.

Выпей сначала, – говорит он.

Разведчик должен четко формулировать мысль даже после принятия алкоголя, – говорит он, произнося «алкоголь» с ударением на первую «а».

Все выпивают из фляжек, лейтенант Альбац делает особенно большой глоток под одобрительным взглядом генерала. Оглядывает внимательно коллег. Игра света, отблески пламени, тающий снег в маленьком рву, которым окаймили костер, ветви деревьев, похожие на лапы рыси из-за налипшего на них света… камера чуть поднимается, потом начинает кружить вокруг костра, как искра… гаснущая на ветру искра, символизирующая жизнь простого лейтенанта ФСБ… Мы слышим голос лейтенанта Альбац, который звучит уже сверху. Он говорит:

Я думаю, товарищ генерал… – – говорит он.

Камера поднимается все выше, мы уже не слышим отчетливо, что говорит лейтенант. Слышны только обрывки фраз, слова.

«Поскольку… девятнадцать по сорок… еще Айвазовский… очереди за луком… в рот его и в ноги… а расстрел парламента? что касается утки… отчего бы не добить… ребята еще в прошлом финансовом отчете… касаемо Карзая… доблестные молодогвардейцы… хотят ли русские войны… блядь, а если сапогом по пизде?!.. то-то и оно, что хуем в щи не лапти… теорема Ферма как доказатель…»

Камера показывает с высоты птичьего полета лес, костер с окружившими его мужчинами выглядит сверху маленькой искоркой (что, несомненно, тоже Символизирует – В. Л.). Постепенно, камера начинает опускаться, медленно, – как и поднималась, – кружа. Общий план костра, людей, докладчика. Он как раз заканчивает. Он говорит:

И если жизнь простого лейтенанта ФСБ, – говорит он.

Как совершенно верно отметил товарищ генерал, – говорит он.

Можно сравнить с искоркой костра, – говорит он.

То, говоря о таких уважаемых людях, как например, – говорит он.

Генерал ФСБ, – говорит он.

Мы не можем не признать, что речь идет пусть и о быстротечности бытия, – говорит он.

Но в совершенно очевидно бОльших масштабах, – говорит он.

Вроде вот этого полена, – говорит он, показывая на большой тлеющий сук в костре.

Который еще многие часы будет дарить тепло нам, людям, – говорит он.

И давать путевку в жизнь сотням… нет, тысячам маленьких искорок-лейтенантиков! – говорит он.

Садится (говорил стоя, вытянувшись по швам). Коллеги смотрят на лейтенанта с плохо скрываемой ненавистью, как днем – догонявшие группу диверсантов волки. Это нормальное чувство любого коллектива в адрес чересчур выдающегося, в самом плохом смысле этого слова, индивидуума.

Соснул хуйца, пидар, – шелестит кто-то сзади.

Генерал, отпив немного спирта из фляжки, говорит:

Хорошо загибаешь, Петя, – говорит он.

На СМИ тебя, что ли, поставить, – говорит он.

У нас как раз шарага новая открылась, – говорит он.

«Нью-таймс» называется, – говорит он.

Как прикажете, товарищ генерал! – говорит, волнуясь и радуясь, лейтенант.

Снова черный лес за спинами мужчин. Затемнение…

…на темном фоне брезжит что-то красное. Оно становится ярче, мы видим огонек. Слышим шепот.