Шпион вышел вон

когда на улицы черные спускается тьма

я подымаю очи и вижу свет звезд – они светят в меня

в тебя из меня на меня про меня про нас всех,

и говорят что что свет далекой звезды манит меня.

эта звезда не звезда эта звезда не пизда эта звезда не по имени Солнце

и эта звезда говорит человеческим го-ло-сом

глухим как будто одновременно глотает с от-со-сом

как я, когда стою на коленях перед тобой словно в ногах у Мадонны

одетой в балахон русской поп-певицы по прозвищу примадонна

эта звезда говорит: – и ты знаешь что так было всегда и ты знаешь что ты будешь любим,

и ебешь по законам другим и ебешь совсем молодым… и ты знаешь, что я в рот не беру,

и ты знаешь что беру кой-куда, и ты знаешь что я все блядь твоя

и что я – твоя блядь звезда…

звезда – по имени небо!..

и я ждала тебя сто тыщ лет

и я ждала тебя милльон сигарет

и я ждала чтобы сделать минет

и вот я наконец дождалась

и мне светит в лицо твой хуй

и он светит мне блядь звездой

и он светит мне молодой

твоим хуем и моею пиздой

по имени Коля…

и еще я чего хочу тебе сказать

и еще чего хочу я рассказать

я хочу тебе сказать что люблю

и я очень тебя боготворю

я что это как будто любовь

и что это совсем не морковь

и что это серьезно вполне

и что нам с тобой хорошо…

я хочу тебе еще рассказать,

что я чувствую когда тебя рядом нет

что я словно малыш без конфет

что я будто без лет и без бед

и согрета теплом твоих

огромных яичек

тра-та-та-та-тата-тата-та-та-та

тра-та-та-та-тата-тата-та-та-та

ну вот и все малыш пора прощаться. ночь спустилась на ершалаим как написал великий писатель булгаков в книге про мастера и маргариту которую я читала сто сорок три раза в хорошем румынском переводе… устрицы захлопнули свои створки рыбки заснули в пруду глазки потухли в аду спи мой амур баю бай сладко в гробу засыпай. я ни о чем не желаю это была страсть это была любовь за этот год я прожила больше чем кто-то за сто лет и надеюсь тебе понравилось мое стихотворение просто за ошибки русский же не мой родной язык надеюсь тебе понравилось быть со мной и если есть другой мир то ты уже ждешь меня там я знаю покачивая своим огромным… температура воды +36, это температура тела сладкий она идеальная и я иду к тебе иду к тебе иду я люблю тебя ялюблюблюблюблююбюблююлбюбюбюбюб…… твоя джульета. она же наташка. или просто твой безумный экзистенциальный ебливый сумасшедший фонтанирующий чувствами малышок-наташок…

…Отъезд камеры. Мы видим ноут-бук на кресле, плед на полу… Закрытая дверь в ванную. Из-под нее вытекает кровь. Слабое дыхание…

Мы слышим всплеск.

Тишина.

ХХХ

Мы видим Кишинев в черно-белых тонах.

Общий план панорамы. Время от времени над районами города вздымаются столбы дыма. Так как о полном развале промышленности этого государства известно даже тем, кто не в курсе существования Молдавии, мы можем предположить, что это взрывы. Мы слышим звуки разрывов. Мы видим тонкие черные ленточки, которые тянутся вдоль разбитых дороги магистралей. Так как сейчас город бомбят, он выглядит очень достойно – разруху можно списать на боевые действия. Разворот камеры.

Мы видим ошалевшее лицо отца Николая, стоящего у церкви на холме над Кишиневом.

Блики солнца на куполах. Фигура священника, в руке он держит автомат. Другую подносит к уху. Говорит ошарашенно в мобильный (крупный план) :

Зойка, тут такое… – говорит он.

Сиди дома и жди меня, – говорит он.

С чемодана глаз не своди, – говорит он.

Без него я покойник, – говорит он.

А без меня покойница ты, – говорит он.

Держись Зоя, – говорит он с глупым самомнением мужчины, жена которого уже подготовила все детали бракоразводного контракта и выбрала для себя и своего нового молодого друга шикарные апартаменты.

Мы слышим успокаивающий голос в трубке. Священник кивает, глядя перед собой, и опускает руку. Следуют несколько крупных планов города, находящегося под бомбежкой. Мы видим людей, бредущих с вещами по улицам. У них совершенно ошарашенные, Дикие лица.

Начало 21 века, – написано на лицах.

Примерно такое же выражение лиц было у беженцев второй мировой войны («это же 20 век, мать вашу, середина даже!» – прим. В. Л. плаксивым тоном беженца). Мы видим детей на руках у матерей. Мы видим машины, которые пытаются разъехаться на слишком тесных улицах. Дорожное движение Кишинева, и так отвратительное, абсолютно стагнировало. Многие водители бросают автомобили, выходят из них и уходят. Вдалеке гремят взрывы, время от времени сильная воздушная волна вздымает одежду людей, пыль, кружит мусор…

Ошарашенное лицо отца Николая, идущего по улице.

Мы видим дерущихся у магазина с разбитой витриной людей. Группа мародеров что-то вытаскивает из магазина. Мы видим среди них человека в полицейской форме. Вид города с высоты птичьего полета. Колонны уползают в направлении лесопосадок за границами Кишинева. Крупно – лица. Женщины, дети. Здания парламента, президентского дворца. Там тоже неразбериха. Особенно растерянными выглядят мужчины в костюмах. Крупные золотые перстни на пальцах, барсетки. На лицах многих из них написано:

Мы конечно хотели быть в центре мировой геополитики, – написано на их лицах.

Но блядь не таким же образом, – написано на них.

Снова улицы. Мы видим странного мужчину. Он хорошо выглядит, и вполне прилично одет, но у него безумные глаза. Невысокий, плотный, с серьгой в левом ухе, обритый налысо. Он разговаривает сам с собой, смеется. Время от времени подбегает к колоннам и кричит:

Ну что блядь?! – кричит он.

Оказались блядь в центре мировой политики? – кричит он.

Понравилось блядь?! – кричит он.

Почувствовали себя блядь пупом на хуй? – кричит он.

Мужчина грязно матерится, время от времени начинает плакать, потом смеется, бросается от одного здания к другому, в руке у него мешок, вроде армейского, только из джинсовой ткани. Мужчина вытаскивает из него книгу, лихорадочно листает, бормочет:

А я… – бормочет он.

Я же блядь… предупреждал, – бормочет он.

Я блядь предупреждал на хуй, уебки, – бормочет он.

Апокалипсис гряде… – бормочет он.

Мельком обложка книги. Мы успеваем различить часть названия и фамилии автора. «… абор уходит, Владимир Лорченко…». Снова крупно – руки мужчины в гари и крови. Они дрожат, он листает страницы, одну надрывает случайно. Вскакивает на перевернутую мусорную урну, кричит:

Говорил же я говорилжеяГОВОРИЛжея! – кричит он.

Внезапно экран становится черным. Клубы дыма, грохот, картинка дрожит. Дым рассеивается, пыль оседает, мы видим покореженные автомобили, кровь, части тел, слышны истошные женские крики… Воронка – прямо на месте тумбы, с которой выступал городской сумасшедший. Суматоха, крики, носилки, все импровизированное, видно полное отсутствие организации, никакой власти – люди в форме показаны очень редко, и всегда за неблаговидным занятием. Мародерство, избиения, воровство…

В общем, силовые ведомства РМ, – МВД, прокуратура, и другие, – продолжают работать в обычном круглосуточном режиме (прим. сценариста голосом генерального прокурора РМ на ежегодной отчетной пресс-конференции).

Снова – городской рельеф в черно-белых тонах. Город выглядит бесцветным и потому красивым. Время от времени кадры бомбежки перебиваются хроникой 2 мировой войны, центральная улица Кишинева осыпается бомбами, советские и немецкие самолеты. Люди времен 40-хх, женщины в платках, оборванные дети, бомбы, воронки, раскрытые рты, слезы, неподвижное тело женщины, рядом возятся двое малышей, колонны беженцев уходят, люди отворачиваются, и стараются не смотреть, пока кто-то совестливый, не берет детей на руки, отчего те начинают биться в истерике… Котелки, ноги, автоматы, винтовки, красные звезды, свастики…

Современный Кишинев. Мы видим, что, по существу, мало что изменилось.

Пораженное лицо отца Николая.

Он бредет, спотыкаясь. Звук айфона. Священник прикладывает руку с девайсом к уху, говорит:

Слушаю, товарищ старший патриарх, – говорит он.

Здорово, Коля, – говорит голос.

(мы слышим весь разговор, так как отец Николай случайно включает громкую связь, но на него никто не обращает внимания, разве что парочка мародеров-полицейских завистливо провожает взглядом крутой айфон… но в другой руке у батюшки, напоминаем, автомат «Калашникова», пусть не такой престижный, но вполне надежный и проверенный временем дивайс, который в трудные моменты бывает не менее полезен чем «айпод» или «айфон», особенно, если вы позаботились о патронах заранее – прим. Сценариста голосом торговца оружием В. Бута, который КОНЕЧНО ЖЕ ни в чем не виноват).

Значит так, – говорит мужчина на том конце провода голосом ведущего передачи «Слово пастыря».

Чемодан на хуй где? – говорит он.

Все в порядке, товарищ старший патриарх, – говорит отец Николай.

Ебаный в рот, я спросил за порядок? – говорит товарищ старший патрирарх.

ЧЕМОДАН, – говорит он.

Добыт, – говорит отец Николай.

Облегченный вздох собеседника.

Он с тобой? – говорит голос.

Так точно, – не задерживаясь, врет отец Николай.

Значит так, быстро к посольству пробиваешься, – говорит голос.

И эвакуируешься, – говорит он.

Я за тобой группу пришлю, – говорит он.

Не захвата, хе-хе, – говорит он.

Так точно, – говорит отец Николай.

Сколько времени уйдет? – говорит собеседник.

Три часа, – говорит отец Николай.

Блядь, ни минутой на хуй позже, – говорит товарищ Патриарх.

Я с тебя кожу с живого сдеру, – говорит он.

Зубами… своими… – говорит он.

И чтоб не заглядывал мне туда… – говорит он.

Тогда еще хуже будет, – говорит он.

Куда уж хуже, – говорит отец Николай.

Так точно, буду, через три часа у российского посольства, – говорит отец Николай,

Ты что с дуба ебнулся?! – говорит собеседник.

У английского посольства, – говорит он.

Так точно, – говорит отец Николай.

Товарищ патриарх, я чего спросить хотел, – говорит отец Николай.

А что происходит? – говорит он.

Так, ерунда, – говорит собеседник.

Третья Мировая Война, – говорит он.

Допрыгались молдавашки… обезьяны ебучие! – говорит он с ненавистью.

Все хотели попасть в перекрестный прицел блядь мировой политики, – говорит он.

Вот и попали, – говорит он.

Амеры с русней сраной блядь сцепились, – говорит голос.

Обама ебанулся, с чего-то решил что русские его наебать хотят, – говорит он.

Опять ракету замутить супер-пупер, будто бы уран здесь спрятали, – говорит он.

А русские ебанько решили, что пендосы кольцо сжимают, ПРО, – говорит он.

И вот-вот ебнут по Сибири этой сраной ракетами, – говорит он.

А французы вообще с хуев каких-то сюда Саркози отправили, – говорит он.

Ну вот дебил и пропал, – говорит он.

Читал бы носатый лягушатник книги, знал бы, – говорит голос.

…что еще великий восточноевропейский философ Чоран, – говорит он.

Предостерегал, что Молдавия мол типа пизды и черной дыры, – говорит он.

В общем, напряг был страшный, а тут бац, самолет Медведева сбили, – говорит голос.

И пошло-поехало, – говорит голос.

Как всегда, полетели ракеты, – говорит голос.

А тут как с собаками, одна пошла на еблю, другие понимаешь, подхватили, – говорит голос.

Разрядиться-то всем давно пора, все блядь унижены, – говорит голос.

Армяне под шумок решили турок отъебенить, – говорит голос.

За геноцид, заодно курортов урвать, – говорит голос.

Поляки на чехов, австралийцы на овцеебов новозеландских, – говорит он.

Мексикосы в штыковую за Техас пошли, – говорит он.

Тут и немцы проснулись, тем же блядь как всегда больше всех надо, – говорит голос.

Ебут всех подряд, чтобы, значит, навести мировой порядок, – говорит голос.

Одни румыны, как всегда, в жопу умные, – говорит голос.

Ждут, когда определится победитель, чтобы, значит, тоже выиграть, – говорит голос.

Идет Третья Мировая и как всегда в начале смутных времен, – говорит голос.

Можно круто подняться, Коля, – говорит голос.

Привези мне чемодан и мы тебя не забудем, – говорит голос.

Речь товарища старшего патриарха сопровождается картинками беженцев, покидающих Кишинев, разрывами ракет в районах города… Телевизионные картинки с буквами CNN, BBC, ОРТ, И. ТД. Сваленная Эйфелева башня, пылающий Монмартр… Разрывы снарядом на статуе Свободы… Тауэр и башня Биг-Бен – почему-то в неприкосновенности… разрушенный мост через Влтаву в Праге… Разрушенная Великая Китайская Стена… Реки, вышедшие из берегов… Тонущий Лос-Анджелес… Взлетевший на воздух Кремль… Отъезд камеры. Это все наблюдает на своем айфоне отец Николай, пробиваясь к зданию кишиневского цирка среди потока автомобилей и беженцев. Дым. Отец Николай кашляет. Говорит:

Кремль… – говорит он растерянно.

Суки блядь, как же так товарищ патриа… – говорит он.

Да, пендосам и русне больше всех досталось! – говорит собеседник.

Товарищ патриарх, а почему вы их русне… ы разве не…? – говорит отец Николай.

Нет, сынок, мы византийцы, мы не русские, – говорит собеседник.

Они нам заместо среды обитания нужны были… – говорит он.

Так что третий Рим с нашей стороны был оммаж, – говорит он.

Конт дё фе, сказка, си ву компрене сё кё жё вё ву дир, – говорит он, гнусавя, как граф Лев Толстой («чудесные предания, если вы понимаете, что я хочу сказать» – прим. сценариста голосом подстрочного переводчика французских пассажей Л. Толстого в романе «Война и мир».)

Москва-то Москва, да впереди еще Петушки, – говорит он.

Москва была транзит, – говорит он.

Так сказать, не конечный пункт маршрута, – говорит он.

А вот Петушки, которые мы всем блядь устроим, – говорит он.

Запетушим на хуй пидаров, – говорит он.

Пиздец котятам, – говорит он.

Папа, сука, с муллой будут пятки мне чесать, – говорит он.

Прямо посреди иерусалимского храма, – говорит он.

Как интеллигенты ебанные, когда я по 78-й мотал, – говорит он.

Вот такой блядь код да винчи сынок, – говорит он.

Главное ЧЕМОДАН, сынок, – говорит он.

Отец Николай, шатаясь, переступает через трупы, толкает кого-то, пробивается к цирку. Пустырь, дым. Кто-то падает, сраженный осколком, фонтан крови орошает лицо отца Николая. Он становится на четвереньки и его долго и страшно – потому что нечем, – рвет. Он тупо глядит на пол, утирает рот и каждый раз, когда замечает свою слюну на рукаве, снова начинает блевать.

Айфон снова говорит:

Да и хуй с ней с Третьей мировой, сынок, – говорит голос.

Дело-то сынок не в войне, – говорит он.

Политика шмалитика, заговор правительств-хуительств, – говорит он.

Это все первый уровень доступа для всех лохов, – говорит он.

Низшая блядь масонская ложа, – говорит он.

А мы, ведущие представители трех мировых религий, – говорит он.

Мы – следующий круг, для Более посвященных, – говорит он.

А пидарасы все эти…. – говорит голос с отвращением.

Болтуны ебучие… – говорит он.

…саркози-шмакази путины-муютины обамы-шмабамы… – говорит он.

Это все сынок Круги На Воде, – говорит он.

А вот мы… – говорит он.

Мы уже не крепость, но цитадель, – говорит он.

Не скорлупа, но яйцо, не белок, но желток, – говорит он.

Так сказать, не белый, но красный пояс по карате, – говорит он.

И их руками мы и боремся и кажется… – говорит голос.

Мы всех упиздячили, малыш, с чемоданчиком, – говорит голос.

Завтра выступаем, так что уже можно и просветить тебя, – говорит он.

Раз уж стараешься… – говорит он.

Стараешься? – говорит он.

Рад стараться!!! – говорит отец Николай.

Ну, конец связи, малыш, – говорит голос.

Спустя два с половиной часа ждем тебя у посольства, – говорит голос.

Ты кстати где шаришься? – говорит голос.

У цирка я, пробиваюсь… – говорит отец Николай.

Хорошо, – удовлетворенно говорит голос.

Отец Николай отключает связь, глядит внимательно на айфон… бходит кругом цирк, моргает, экран то и дело застилает дым. Видит клетку, в которой сидит шимпанзе. Рядом сидит грустный старик в гимнастерке, перед ним костер, котелок.

Все бегут Вардик, – говорит обезьяне старик.

А мы сидим, – говорит он.

Все умрут, – говорит он.

А я останусь, – говорит он.

Обезьяна, оскалив зубы, трясет клетку. Старик не обращает на нее ни малейшего внимания, говорит:

Сиди сиди примат ебанный, – говорит он.

Вся моя жизнь сломал, – говорит он.

Курица украл, – говорит он.

Хуила волосатая, – говорит он.

Оскал обезьяны. Взвизг осколка. Старик, не обращая внимания, наклоняется над котелком, смотрит. Крупно – пара картофелин на дне. На кипящую воду падает тень. Старик поднимает голову, и видит перед собой отца Григория с автоматом. Смотрит на священника, моргая.

Клетка, – говорит отец Григорий.

Старик-армянин смотрит, не понимая.

Проще застрелить, чем объяснить, – говорит отец Григорий.

Вай ара, что я тебе такой сде… – говорит старик.

Падает лицом в бурлящий котелок, на лопатках расползается красное пятно. Сучит ногами несколько секунд, потом затихает. Обезьяна смотрит внимательно на священника. Они оба в черном, но отец Григорий, безусловно, более продвинулся по лестнице эволюции. Поэтому молчание нарушает первым именно он.

Вот так, горилла, – говорит он.

Сдвигает клетку, опрокинув ее набок – шимпанзе негодующе верещит, стучит по решетке – и разбрасывает ветки на месте небольшой ямки. Торжествующе поднимает чемодан. Потом, недоуменно глядя в небо, падает, половина головы снесена выстрелом…

Мы видим, что за ним стоит отец Николай.

Общий план цирка. На его фоне фигурка человека, двух трупов, и перевернутой клетки с шимпанзе выглядят такими, какие они есть в самом деле. Ничтожно малыми.

Колонны беженцев, взрывы, дым.

Никто не обращает на происходящее у цирка внимание.

Снова отец Николай. У него в руках автомат и чемодан с деньгами. Уходит было… потом вдруг резко останавливается. Стреляет в замок клетки. Тот падает, сломанный. Отец Николай бросает в шимпанзе айфон, животное радостно, – как хипстер, прождавший ночь на открытии магазина с новыми моделями, – хватает устройство, удовлетворенно ухает.

Спина отца Николая.

Несколько долларовых купюр из чемодана, их кружит ветер, словно метафора быстротечности бытия они порхают над трупами, а потом, унесенные ударной волной взрыва поблизости, поднимаются в небо, как птицы.

Мы жадно провожаем их взглядом (ну и на хер они вам во время конца света, идиоты – прим. В. Л.).

Камера опускается, мы видим, что отец Николай уже растворился в толпе. Мы видим людей издалека… Потом мы видим, что среди них снует шимпанзе. Обезьяна оживлена, ухает, показывает айфон. Беженцы обходят животное, не обращая на него внимания. Айфон тренькает. Шимпанзе говорит:

У-у, – говорит он.

Коля, так что? – раздраженно говорит голос собеседника отца Николая.

У-у, – говорит шимпанзе.

Еб твою мать ты чего так блядь язык в жопу сунул? – говорит голос.

У-у, – говорит шимпанзе.

Нажимает что-то случайно, тренькает фотоаппарат в айфоне, мы видим снимок, который отправляется по айфону товарищу старшему патриарху.

Это яйца шимпанзе.

… – страшно молчит собеседник отца Николая.

Может ты не в курсе, – говорит голос.

Но в тренде бритьё, Коля, – говорит, наконец, он.

Коля, еще час, – говорит голос сухо.

Время на айфоне. 16.00

Снова картинка. Солнце заходит над Кишиневом, но светло, как в разгар дня – город уже горит, почти весь. Беженцев почти нет, улицы пустые, только мародеры, трупы, все стекла разбиты, кучи мусора, дерьма…

В общем, Кишинев выглядит почти как всегда.

Мы видим обезьяну на центральной улице. Она сидит за столиков террасы МакДональдса. У нее на голове красная кепка, она одета в куртку с надписью. «Версаче» на румынском языке, и вся увешана золотыми цепочками, снятыми, по всей видимости, с убитых. В общем, шимпанзе выглядит как обычный посетитель кишиневского «МакДональдс».

Панорама террасы.

Пустые столы, опрокинутые пепельницы, мертвая уборщица, раскинув руки, лежит на полу, в углу чья-то нога, стулья… Рекламные проспекты… Снова обезьяна. Шимпанзе, почесав подмышку, оглядывается. Пробует айфон на вкус. Задирает голову, мы видим его морду сверху.

Белки, ноздри, крупно – зубы, глаза.

Мы видим в них отражение наконечника управляемой ракеты.

Темнота.

Потом справа возникает узкая полоска света. Она становится шире и мы видим, что это дверь открывается в квартиру. На нас бросается Зоя, разворот камеры, мы видим что девушка на шее у отца Николая. Снимает с него рясу, помогает добраться до дивана. Говорит:

Слава Богу Любимый, – говорит она.

Бросает чемодан с деньгами на чемодан, который священник оставил раньше.

Тихо ты, – морщась, говорит отец Николай.

Там артефакт какой-то, – говорит он.

Может Грааль какой… может код блядь да винчи, – говорит он.

А то и книга священная, – говорит он.

Но, может, тоже бабло, – говорит он.

Отдохну, замки сломаем, – говорит он.

Сутки тут отлежимся… город один хуй пустой… – говорит он.

Потом вниз по Днестру пойдем, в плавни, – говорит он.

Пока я там блядь шатался по заданию товарища старшего патриарха, – говорит он.

Третья мировая началась, – говорит он.

Новый каменный век настает, молодая, – говорит он.

Тем и спасемся, молодая, – говорит он.

Сейчас нас хуй найдут, – говорит он.

Не до на.., – говорит он, засыпая.

Окна-то зашто…, – говорит он, засыпая.

Да Любимый, – говорит Зоя.

Гладит отца Николая по голове. Зашторивает окна. Мы ничего не видим, слышим только храм отца Николая, который дико устал и моментально отключился.

Хрр-р-р-р-р, – храпит он.

Хр-р-р-р-р-рр-, – храпит он.

Потом храп смолкает.

Страшная тишина.

ХХХ

Мы видим кастрюлю, над ней поднимается дымок.

На кухне квартиры хлопочет шпионка Зоя. Она одета в ситцевый халатик, На столе – ноут-бук, розовый «Сони-Вайо». Заставка на экране, три котика, белых, пушистых. Розовый шарик над ними. Надпись на шарике.

«Какая разница, бывает ли женская дружба, мужская дружба или дружба между мужчиной и женщиной? Бывает так, что без человека никак. И неважно какого вы оба пола или роста. Близость душ, вот что бывает. Остальное не имеет значения»

Над этим шариком еще один – синий. На нем написано:

«Лучшие друзья девушек – это бриллианты. А ещё – мужчины нетрадиционной сексуальной ориентации»

Еще один шарик, – красный – на котором написано:

«Женская дружба хороша тем… что подруга никогда не скажет, что ты не права, а в очередной раз убедит тебя, что парень мудак…»

Наконец, фиолетовый шарик. На нем написано:

«Настоящая женская дружба – это когда в ваших комодах нет ни одной похожей вещи, а еще настоящая женская дружба встречается только в детском саду, пока не приходит время делить помаду и парней…»

Зоя хлопочет на кухне в тапочках и халатике, вся такая… домашняя. Мы видим, что на стуле в кухне лежат два чемодана. Один полуоткрыт, мы видим деньги, пачки долларов. Другой закрыт. Зоя болтает по телефону, квартира выглядит очень Обыденно. На фоне пейзажа из окна – шторы отдернуты, – это выглядит страшным диссонансом. За окном практически разрушенный бомбежками (несколько планов крупных из окна) Кишинев, в городе не осталось ни одного здания выше, чем в два этажа, – кроме, очевидно, того, где находится девушка, – все горит, все дымит. Зоя, не обращая на это ни малейшего внимания, носится по кухне и весело щебечет по телефону, прижав его плечом (руки заняты ложкой, солью… все как полагается Хозяюшке). Она говорит:

Да, товарищ генерал, – говорит она.

Значит, селитру? – говорит она.

А если не отстанет, – говорит она.

… – бубнит что-то недовольно телефон.

Да я просто спросила, – говорит Зоя.

Озорно улыбается, откидывает со лба челку (как все-таки сексуально выглядит женщина у плиты! там ей и место – В. Л). Приоткрывает крышку.

Крупно – голова отца Николая.

Раскромсанное горло. Вытаращенные глаза, которые начинают белеть из-за кипящей воды…

Общий план кухни, мы замечаем ведро на полу, крупный план – кости, – еще пару кастрюль.

Значит, кости потом селитрой…? – говорит Зоя.

…мясо я вывариваю, ни следа не останется, товарищ генерал, – говорит она.

Служу Кому Надо! – говорит она.

Щедро сыпет селитру в кастрюлю с головой отца Николая правой рукой. Левой отключает связь. Размешивает селитру. Общий план кухни. Снова экран ноут-бука. Шарики со статусами «В Контакте». Крупно – фиолетовый. Камера как будто проваливается в него, мы совершаем легкий практически не наркотический трип по матрице, или как она там называется, и выныриваем в командном бункере операций ЦРУ и Пентагона. Высшая администрация США на стульях, ко-то спит на диване, экраны по периметру помещения, пылающие штаты, обрушившийся Золотой Мост, воронка на месте Детройта, ушедшая под воду Флорида, беженцы… сваленные башни-близне… (пардон, запамятовал – прим. автора сценария), разруха, смерчи…

Мы видим рядом с президентом Обамой его супругу.

Она, несмотря на катастрофичность положения, достаточно спокойна. Главный экран. Мы видим Зою, кастрюли… Съемка черно-белая, ведется устройством из ноут-бука, понимаем мы. Бежит строка. Там написано:

«Съемка ведется устройством, вмонтированным в ноут-бук», дата, время, место».

Обама внимательно смотрит на экран, он напряжен. Абсолютная тишина.

Хуй с ней с Калифорнией, – говорит он.

Но только НЕ ЭТО, – говорит он.

Зоя подходит к чемодану с деньгами, и, присвистнув, смеется. Снимает его. Обама привстает. Зоя начинает открывать второй чемодан. Мы видим слабое свечение. Обама поднимает руку, и, почему-то, падает. Мы слышим дикий крик:

Иншалла! – кричит кто-то, но без энтузиазма (явно для маскировки).

Мы видим афроамериканку, которая кружит на месте, расстреливая всех присутствующих из автоматического оружия. Кровь, крики, кто-то стреляет в ответ, лопаются экраны, фонтаны крови, детали разбитых компьютеров… Наконец, тишина. Мы видим трупы… Почему-то, некоторые из них лежат на животе, и у них в спинах пулевые отверстия… Крупный план помещения.

Супруга мертвого президента встает, и холодно смотрит на место бойни.

В руках у нее – по пистолету. Она говорит:

Хватит валяться, – говорит она.

Несколько человек из упавших встают. Это госсекретарь Хиллари Клинтон, стрелявшая во всех афроамериканка, и еще какая-то девушка. Они сразу начинают суетиться около какого-то компьютера. Мишель Обама кивает им, и подходит к экрану, с которого Зоя внимательно смотрит прямо на нас. В руках она держит чемодан.

Она говорит:

Привет, сучка, – говорит она.

Ну что, как дела? – говорит она.

Опять латиносов на кол сажаешь, – говорит она.

А у меня ЕСТЬ, – говорит она.

Мишель Обама говорит ей:

Ну что, оно там? – говорит она.

Вместо ответа Зоя раскрывает чемодан и показывает его в камеру, но мы видим в этот момент лишь ее лицо. Улыбка на лице Мишель. Черно-белый экран с Зоей, она уже закрыла чемодан. Снова помещение бункера. Трупы на полу. Обама, который слабо шевелит губами, мы видим, что у него разворочена выстрелами грудная клетка. Мишель Обама подходит к нему, становится на одно колено. Наклоняется. Мы слышим предсмертный шепот умирающего президента.

… – шепчет он.

Мишель склоняется еще ниже, мы различаем уже какие-то звуки.

…у… я… – шепчет умирающий президент.

Мишель наклоняется вплотную ухом к губам мужа, который стремительно становится бывшим.

.. с чего все начало… – шепчет он.

…и на кой хуй нам нужна была… – шепчет он.

…эта молдав… – шепчет он.

.. се таки… – шепчет он.

Тяжело дышит. Собирается с силами (терпеливый взгляд Мишель).

…почему молдавия… – шепчет он.

Мы видим в глазах мольбу. Мишель улыбается, поворачивает голову, и сама что-то шепчет на ухо президенту. Тот делает последний вздох, и застывает. Крупно – его глаза.

Теперь мы видим в них животный ужас.

ХХХ

Мы видим планету Земля.

Она такая, какой ее уже не увидит ни один космонавт.

Она висит в космосе, не испуская привычного сияния. Мы не видим атмосферы, не видим голубого цвета. Только черные и красные пятна, причем черные стремительно разрастаются. Мы видим, что вокруг Земли вращаются несколько тел, похожих на стероиды, они кружатся все стремительнее.

Камера разворачивается и мы видим красоту Вселенной. Она прекрасна.

Мы слышим музыку космоса, жасающей пустоты, оборачивающейся вокруг себя, мы слышим скрип рычага безумного Архимеда, мы слышим ровный и все возрастающий гул Большого Взрыва, который, может быть, сейчас произойдет или уже произошел, или вот-вот произойдет, или происходит прямо сейчас… – что не имеет вовсе никакого значения, потому что время придумано нами.

А в космосе его нет.

Любуясь холодными, неприступными, высокомерными, – как женщина, которую ты любишь, а она тебя нет, – звездами, мы вспоминаем, насколько, в сущности, неважна Земля, на которую мы только что смотрели. Мы слышим пение вечности. Мы вспоминаем о Земле и камера разворачивается. Мы видим что-то ослепительно белое, стремительно несущееся к умирающей Земле. Мы слышим мелодию, сначала тихую, которая становится все громче.

Это «Вагончик тронется перрон останется» в исполнении советской актрисы Ахиджаковой.

Тошнотворная, страшная, пугающая, она будет в нас панику, как наряд клоуна – в зрителях к/ф ужасов США 50-хх годов.

Под мотивчик песенки звездный смерч сталкивается с Землей. Вспышка. Темнота. В отблеске Луны мы видим Землю. Мы видим, что планета вся Черная. Она умерла.

И только в маленькой щели между Румынией и Украиной, полыхает что-то красное.

Это Молдавия.

Она похожа на куст Моисея, на горящую мохнатку, пылающую пизду.

…отъезд камеры.

Мы видим, что это изображение экрана, перед которым стоят Мишель Обама, актриса Скарлетт Йохансон и шпионка Зоя. Они смотрят на экран с тревогой.

Как будто пизда горит, – говорит Мишель.

Да, пылающая мохнатка, – говорит Зоя.

Куст Моисея, – укоризненно говорит интеллектуалка Скарлетт (недаром ее трахал сам зануда Вуди Аллен! – завистливое примечание сценариста).

Мишель и Зоя смотрят на Скарлетт, и не сговариваясь, фыркают.

Это тебя Вуди подковал? – говорит Зоя.

Смеются. Короткая черно-белая ретроспектива – Вуди Аллен, в крови, ползет к дверям дома, а за ним с клюшкой для гольфа идет Скарлетт Иохансон. Догоняет, размахнувшись, разбивает старику висок. Вуди сучит ногами, хрипит. Скарлетт добивает его, кровь на стенах.

Матч-пойнт, – удовлетворенно говорит красавица, отбрасывая клюшку.

Горящий Нью-Йорк за окном…

…снова бункер, экран.

Что-то не так… – говорит Мишель, глядя на единственное пылающее пятно на черном радаре.

Давай еще подбавим, – говорит Зоя.

Все трое, не сговариваясь, жмут на красные кнопки с надписью «Пуск»…

ХХХ

…гигантское пепелище, посреди которого торчит – прямо на земле – один из куполов собора Василия Блаженного. Из-за этого пейзаж напоминает подгоревший торт, который не удался восьмикласснице, решившей поразить маму и маму (и из-за чего сучка не станет печь торты всю свою жизнь – В. Л.).

Панорамный вид Москвы. Город практически на двое сократился, видны черные гигантские проплешины на месте районов.

Снова пепелище в центре города… Рядом с куполом сидит взъерошенный мужчина, в обгоревшей одежде… левая штанина почти полностью сгорела, правая порвана… пиджак сохранился местами (он такой же обрывочный, как, примерно, воспоминания о бурно проведенной ночи у выпускника – В. Л.). Лицо мужчины в крови. Он раскачивается. У него безумное лицо. Он смотрит то на пепел, то на город, то в небо. Он встает, покачиваясь, говорит:

Пиздец, – говорит он.

Ну ни хуя себе, – говорит он.

С 98-го года так не попадали, – говорит он.

Блядь, – говорит он.

Кто развел, непонятно, – говорит он монотонно.

С чего все началось, – говорит он.

И на кой хуй нам нужна была эта… – говорит он.

Молдавия, – говорит он.

С чего все началось, – говорит он.

И на кой хуй нам нужна была эта Молдавия, – говорит он.

С чего все началось и на кой хуй нам нужна была эта Молдавия, – говорит он.

СчеговсеначалосьинакойхуйнамнужнабылаэтаМолдавия, – говорит он.

А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!! – кричит он.

А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!! – кричит он.

С ЧЕГО ВСЕ НАЧАЛОСЬ И НА КОЙ ХУЙ НАМ НУЖНА БЫЛА ЭТА МОЛДАВИЯ – кричит он.

СЧЕГОВСЕНАЧАЛОСЬИНАКОЙХУЙНАМНУЖНАБЫЛАЭТАМОЛДАВИЯ, – кричит он.

Пошатываясь, молчит. Гулкий шум мертвого города. Тихие шаги за спиной. Мы видим женщины, которая ходила по Кремлю, спрашивая про фен, полотенца, и тому подобные Важные Вещи. Она тоже растрепана, но, в отличие от мужа, совершенно спокойна. Она говорит:

Володя, ты не видел, где я оставила ключи, – говорит он.

Завывание ветра. Мужчина оборачивается к ней недоуменно, словно видит в первый раз. Смотрит на нее пустыми глазами.

Ключи… – говорит она.

Куда только запропа… – говорит она.

Молча смотрят друг на друга, каждый видя что-то свое. Камера начинает подниматься над ними, фигуры постепенно удаляются. Оба поворачиваются к нам смотрят в камеру, словно прощаясь. Общий план.

Мы видим за спинами пары черную воронку гигантского смерча.

Он стремительно приближается.

Темнота…

…черный экран вспыхивает. Мы видим на нем электронную карту Земли, которая усеяна красными точками. Их становится все меньше, они сокращаются буквально у нас на глазах. Мы слышим удовлетворенный женский голос:

Ну вот, – говорит он.

Уже всего четыреста тысяч, – говорит он.

…триста семьдесят… – говорит он после небольшой паузы.

Массово накрыло! – восклицает он радостно.

Двести пятьдесят! – говорит он торжествующе (черное пятно закрывает множество мелких красных точек, те гаснут).

К показателям неолита приблизились, – говорит он.

Верхнего палеолита, – говорит другой голос.

Не скажи… скорее, мезолит, – говорит голос.

Сойдемся на верхнем пороге раннего неолита, – говорит голос.

… – смеются.

Разворот камеры. Мы видим нескольких женщин, снующих по бункеру ЦРУ, они, как и положено женщинам даже в самые ужасные катаклизмы, решили вдруг Прибраться… разговаривая, убирают трупы, моют пол от крови… Чашка с кофе на столе. Снова экран. Перед ним стоят трое. Это шпионка Зоя, супруга президента Мишель, и актриса Скарлет Йохансон, которая, как и ее подруги, играет саму себя. Заинтересованные лица, блестящие глаза… Снова экран. Надпись «Москва». Мы видим на нем три красные точки – две в центре, одну – чуть поодаль. Черное пятно, стремительно приближающееся к двум пятнышкам. Тонкий сигнал. Улыбающиеся девушки. Экран. Надпись «Москва»..

На нем одно красное пятнышко.

…отъезд камеры. Мы видим что это горящая лампочка девайса типа «айфон» («айпод»? – автор не следит за педерастической молодой хипстеров). Мы слышим бормотание:

…блядь, это ж… – говорит он.

это ж пиздец, я ж блядь… – говорит он.

все мое… – говорит он.

…сация сука на ху… – говорит он.

…и банки и сейф… и тачки – говорит он.

…и блядь мех… – говорит он.

…ебаный мой ве… – говорит он.

…ерсант, и квартиры и… – говорит он.

.. ребре есть буду… – говорит он.

Мы начинаем видеть картинку. Все показано так, как будто и снимается на айфон/айпод (нет-нет, не нужно объяснять разницу между двумя этими никому не нужными вещами – прим. Сценариста). Мы видим СОВЕРШЕННО пустую улицу Москвы. Дорогие бутики, рестораны, магазины… Все более-менее сохранилось, хоть и не без разрушения, – а на заднем фоне дым и абсолютное пепелище, – и все абсолютно пустое, ни души. Мы видим дрожащую картинку. Мы слышим бормотание человека, который ее снимает.

Мы видим трупы, мертвых детей, двух собак, которые грызутся у оторванной руки… лужи крови, которая застыла и почернела… Перевернутые столы, стулья… несколько разбитых витрин…

Мы слышим закадровый комментарий оператора-любителя.

е… же получается… Рашке пизде… – говорит он.

…раися вперде… – говорит он.

…охуенные кадры, – говорит он.

…мое, щас блядь в жж-шечку, – говорит он.

…и в фб-шечку, – говорит он.

…в контактик, – говорит он.

.. се блядь обосрутся от зависти, – говорит он.

…ак и на стажировку в Лё Мон… – говорит он.

…ери выше, в Ньй-Йорк Тайм… – бормочет он.

Разворот камеры – как будто человек снимает себя сам (т. н. «самострел», которым грешат девушки в социальных сетях, но их хотя бы трахнуть можно, в отличие от человека, который сейчас себя снимает – прим. сценариста).

Это некрасивый, рыжий, полный молодой человек.

У него такое лицо, как будто он съел говна, и еще не решил, сохранить ли ему хорошую мину, или все-таки признаться, что это было чертовски невкусно. Поэтому на его губах играет дебильная улыбочка, в любой момент готовая стать гримасой обиженного человека. Под мышкой у него газета. Мы видим часть названия. Там написано:

…ерсантЪ».

На мужчине кожаная курточка, в свободной руке тросточка. Мы видим под дорогим пиджаком тельняшку. Перед собой он толкает тележку из супермаркета, нагруженную колбасой, банками с икрой, айфонами/айподами, ананасами… Он свистит собаке, говорит:

Дзы, – говорит он.

…во пиздатый кад… – говорит он.

…сь рунет взбеситс… – говорит он.

Снимает, как собака возится у трупа. Мы снова видим все через экран мобильного. Затем мы слышим ровный и мощный гул. Экран резко – сильно дрожа – разворачивается. Мы видим мощнейшую грозу, какие показывают в научно-фантастических фильмах про сотворение Земли. Это гроза, расколовшая пополам атмосферу.

Она пожрала собой половину Москвы и идет прямо на нас. Мы видим ее дрожащей.

Прямо в экран летит гигантская молния.

ХХХ

…трещина в виде молнии на весь экран. Она увеличивается. Мы видим, что это потолок бункера, с которого осыпается штукатурка. Внимательный взгляд Мишель.

…йня, 500 метров под землей да еще три ската брони… – говорит Зоя.

.. ое выдержит еще, – говорит она.

Расступаются. Мы видим на столе для совещаний совершенного голого мужчину. Он привязан к столу, лежит на спине, у него эрекция, и Скарлетт Йохансон делает ему минет. Сцена показано подробно, как в порнофильмах. Камера показывает мужчины сверху и мы видим, что у него завязаны глаза, но в нем есть что-то такое знаком… ба, да это же Джонни Депп!

Скарлетт, доведя мужчину до предела, раздувает щеки, держа член во рту, и Лукаво глядя на нас.

Отходит, сплевывает в чашку. Облизывается.

Ну ни хуя себе, – негромко говорит актер Депп.

К столу подходит Мишель. Наклоняется и начинает делать минет.

Нет, нет, – слабо протестует мужчина.

Прям вот так блядь сра… – говорит он.

Сцена второго минета дана так же подробно, как и первого. Это обычная порноработа, Мишель делает ее, глядя на нас, как полагается в этом жанре (конечно, я не видел а лишь Слышал, что так надо, я ведь Конечно не смотрю порнофильмов – прим. Сценариста). Доводит мужчину до кульминации, сплевывает семя в ту же емкость, что и Скарлетт. Шпионка Зоя проделывает с Деппом то же самое. Крупно – стеклянный сосуд.

Это обычный стакан для виски.

Примерно на четверть он заполнен. Молчание. Склонившиеся к нему женщины. Сначала смотрят на сперму, потом друг на друга. Голый Депп. Крупно – член на весь экран. Он подвязан у основания нитками. Он торчит, он подрагивает, он очень большой (тут, разумеется, без автора сценария не обойтись, он будет дублером в этой сцене – горделивое примечание автора сценария). Он в слюне и блестит. Он весь… багровый. От напряжения член подрагивает.

Потом еще. Еще.

Отъезд камеры. Мы видим, что член продолжает, что называется Жить Своей Жизнью на уже мертвом теле. Оно обезглавлено. Мы видим, что Мишель, Скарлетт и шпионка Зоя обнажены. Они стоят вокруг маленькой стеклянной пирамидки, – на которую насажена голова мужчины, – и держатся за руки. Мы слышим страшный треск и видим, как буквально расходится бетонная плита на потолке бункеры. Мы видим девушек сверху. Мишель поднимает голову, и смотрит на нас.

Она говорит:

Добро пожа… – говорит она и замолкает.

На ее лице отражаются, по очереди, сначала удивление, потом – абсолютная паника.

Мы видим в ее глазах отражение пламени.

ХХХ

На нас укоризненно смотрит Богородица.

Мы видим на иконе отблеск пожара. Несмотря на то, что доска с ликом вся увешана золотыми цепочками, она не создает у нас впечатления чем-то фальшивого. Мы еще раз убеждаемся, что вопрос веры – вопрос обстоятельств («найди атеиста в день Апокалипсиса, и выиграй миллион» – прим. В. Л.). Мы слышим истеричный шепот.

…сучки ебанные, – шепчет голос.

.. едьмы сраные, – шепчет он.

Прошмандовки ебаные, – говорит он.

Аа-а-а-а, – в бессильной боли говорит он.

Разворот камеры. Мы видим горящую церковь, и юродивую Матренушку, которая стоит на коленях перед иконой. Мы видим пустые глазницы Матрены. Мы видим, что она в спортивных штанах, тапочках, белых носках, и в халате.

Ну хорошо, хорошо, матушка, – говорит она.

Как повелишь, – говорит она.

(Примечание сценариста – в тоне юродивой нет никакого сюсюкания. Это грозный разговор боярыни Морозовой с царем, а не сериал «Березы и священство», ОРТ, каждые пятница и вторник. Матрена говорит с иконой, как с первым среди равных).

Ладно, матушка, ладно, – говорит она.

На живца, матушка, на живца, – говорит она.

Кланяется несколько раз – с большим достоинством – и вынимает из кармана спортивных штанов что-то, напяливает себе на голову.

Мы видим, что это чулок.

Постояв немного и нелепо подпрыгнув, Матрена начинает кричать, словно бесноватая.

Приди, да приди, – поет она.

Приходи, батюшка исполатушку, – поет она.

Напои силушкою, – кричит она.

Накорми горынушкою, – поет она.

Приди да владей батюшко, – кричит она.

Мы с матушкой ужо тебя… – кричит она.

Повстречемо да привечаемо, – кричит она.

Белы рученьки возьмем, – кричит она.

Да и в баньку приведем, – кричит она.

В баньку купаньку с блядьми да попадьянки, – кричит она.

Распотешишься ты любо, – кричит она.

Словно батюшка наш Йосав, – поет она.

На пиру хмельном молока обпиваишьси, – поет она.

На трапезе сытной ягнятнки объедаишься, – поет она.

Бегает по церкви, наталкиваясь на стены, и кричит. Становится на колени в центре. Задирает голову, мы видим ее из-под купола церкви. Огонь, чернеющая на глазах штукатурка… Крупно – голова Матрены сверху.

Мы различаем, как из-под чулка на нас смотрят два больших ярких глаза.

Они смотрят на нас внимательно. Мы не видим в них угрозы. Но мы не видим в них и любопытства. Мы не вызываем в них никакого интереса, хотя эти глаза смотрят прямо на нас. Это глаза Чужого, глаза другого существа. И они просто нас не видят.

Тогда нам становится страшно.

Глаза несколько раз моргают… После этого на Матренушку, стоящую на коленях посреди церкви, рушатся стены. Мы видим пылающий собор, ставший погребальной ладьей. Она словно плывет над землей Молдавии, а Молдавия словно плывет над Землей.

И все они плывут в космосе…

– Послесловие-

Место, бывшее центром Кишинева. Это пепелище, лишь кое-где торчат из земли арматура, трубы… Покореженное железо, густой слой золы. Посреди этого на стуле, – совершенно ошарашенный, – сидит шимпанзе.

У, у, – говорит он ошалело.

(смех, аплодисменты в зале – прим. сценариста).

У животного совершенно дикий вид, он выглядит, как будто Многое Пережил. И мы знаем, что так оно и есть. Морда животного в крови, никакой мимики, жестикуляции, животное шокировано. Шимпанзе смотрит на нас безумными глазами, пока камера внимательно рассматривает его. Рубашка «гавайка», разорванная на спине, на левой нижней лапе – кед с развязанным шнурком… золотая цепочка на шее…

Наконец, обезьяна оглядывается.

Поняв, наконец, что все кончилось, и бить его точно никто не станет, шимпанзе смелеет. Слезает со стула, отворачивается от пепла, который порыв сильного ветра бросает ему в морду. Идет вперед, навстречу камере, потом она объезжает его и показывает уходящим. Наклоняется, подбирает что-то с земли. Отчасти это похоже на подгоревшую икону, но быть уверенными мы не можем, шимпанзе слишком далеко. Оглядываясь на камеру, он уходит с видом боксера, пропустившего прямой в челюсть…

Скрывается из вида.

Мертвый пейзаж… Завывает ветер. Он метет черную пыль на Земле.

Сначала общий вид мертвой Земли сверху, потом камера снижается.

Мы видим, что кое-где под золой – трава.

Она зеленеет.

КОНЕЦ