Шпион вышел вон

Альбац, Альбац, вставай, – говорит голос.

Вставай, лейтеха, – говорит он.

Свет фонарика – мы уже видим, что это фонарик, различаем даже лампочку в нем, – падает на говорящего. Это человек с лицом министра чрезвычайных ситуаций РФ, Шойгу. Он даже картавит, как Шойгу.

Пгосыпайся, чегт тебя деги, – говорит человек.

А… что.. кто… – говорит Альбац, барахтаясь в спальном мешке со сна.

Общий план. Лейтенанта спят вокруг костра. Человек с лицом и голосом министра Шойгу зажимает рукой рот Альбацу, чтобы тот не шумел спросонья. Говорит:

Дурачок, это же я, товарищ генерал, – говорит он.

Да но.. почему… – говорит лейтенант.

Выгляжу по-другому? – говорит товарищ генерал.

Эх, новички, новички, – говорит он.

Если мы, разведчики, – говорит генерал.

…не будем каждые пару месяцев выглядеть По-Другому, – говорит товарищ генерал.

То нас любая сявка раскусит, и опознает, – говорит он.

Вот так-то, ебаный в гот, – говорит он.

Лейтенант садится, и глядит на товарища генерала с восторгом и восхищением.

А я…? – говорит он.

Конечно, – шепотом говорит генерал.

И тебе придется сразу по-другому выглядеть, – говорит он.

Где ты блядь, видел стройного, подтянутого чина ФСБ, – говорит он.

Да еще и с умными глазами, – говорит он.

Но это потом, Серега, – говорит он.

Товарищ генерал, а почему вы все время… – шепчет лейтенант.

Почему разными именами меня называете? – шепчет он.

Так, ебана в рот, по тем же причинам, – шепчет генерал.

Чтобы сбить с толку прослушку, – шепчет он.

А она есть? – шепчет Альбац.

Вова, блядь, не разочаровывай меня, – шепчет генерал.

Она всегда есть, мы же разведчики, – шепчет он.

И фамилию, кстати, тебе поменять придется, – шепчет он.

И не раз, – шепчет он.

Первую твою отдадим пизде какой-нибудь… – шепчет он.

Ну, пусть будет та, что в «Нью Таймс» – шепчет он.

Понял, Пиздокрылов? – шепчет он.

Так точно, товарищ генерал, – шепчет бывший лейтенант Альбац.

Хорошо, – шепчет генерал.

Запомни, никто твою настоящую фамилию знать не будет, – шепчет он.

Потому что ее у тебя и не будет, – шепчет он.

Ну, кроме американцев, – шепчет он.

А почему они? – шепчет лейтенант.

А им положено, – шепчет генерал.

Американцы все знают, – шепчет генерал.

Все вопросы у тебя… или еще будут? – шепчет он.

Лейтенант виновато замолкает, оглядывается. Его коллеги лежат вокруг костра, – ногами к огню, – образуя что-то вроде звезды, у которой они – в роли лучей. Слышен треск сучьев в огне, храп чей-то…

Поздравляю тебя, Альбац, – говорит генерал.

Ребята, значит, конкурс ни хуя не прошли, – шепчет генерал.

Кто на матчасти срезался, кто обоссался с пристрастием допрашивать, – шепчет он.

А кто блядь вообще был подослан к нам вражескими разведками, – шепчет он.

Один ты, лейтеха, проходишь дальше, – шепчет он.

Служу Российской Федерации, – шепчет лейтенант.

Это ты брось, – шепчет генерал.

Служить надо Фирме, – шепчет он.

Какой? – шепчет лейтенант.

Генерал снова смотрит на него, как на недомерка. Лейтенант краснеет.

Последнее задание по вступительным тебе, – шепчет генерал.

Последний, так сказать, тур, – шепчет он.

Ликвидировать не прошедших экзамен, – говорит он, и протягивает лейтенанту нож.

Да ты не ссы, мы тела в закрытых гробах домой отправим, – шепчет он.

С сопроводиловкой, мол, так и так, погибли, исполняя долг на Северном Кавказе, – шепчет он.

Товарищ генерал, это провокация? – шепчет бывший лейтенант Альбац.

Это жизнь, сынок, – шепчет генерал.

Многие знания, многие печали, – шепчет он.

Ты давай не выебывайся, а вали лохов, – шепчет он.

Нам к утру надо в пункт « Б» к вертолету, – говорит он.

Пятьдесят километров идти, – произносит он километры с ударением на «о».

Не парься ты, думаешь, кто-то из них бы сомневался, – шепчет он.

Да ты бы мог быть на месте любого из них, – произносит он сакральную фразу.

Я даже не… – шепчет лейтенант.

Генерал делает вид, что встает, чтобы уйти. Лейтенант быстро выбирается из мешка, и по-пластунски подползает к первому (всего их двенадцать) товарищу. Шепчет:

Прости, Генка, – шепчет он.

Зажимает нос Генке, – тот вскидывается, мы успеваем увидеть его вытаращенные глаза с отблесками костра в них, – и быстрым, решительным движением прочерчивает ножом под подбородком. Геннадий несколько раз изгибается в руках бывшего лейтенанта Альбац, после чего затихает. Лейтенант тупо глядит на тело, и расплывающуюся из-под него на снегу лужу крови (черное скрадывает белое, это выглядит, как наступление моря на сушу в прилив – В. Л.).

Ну, хули ждем? – говорит генерал шепотом.

Между первой и второй перерывчик, хе-хе, – говорит он.

Лейтенант переходит ко второму коллеге, и ликвидирует его таким же способом, что и первого. Это выглядит отвратительно и страшно. Камера, словно отвратившись, разворачивается, и мы видим только костер, искры… улетающие вверх искры, которые уносят сейчас в ночное небо Карелии жизни двенадцати незадачливых лейтенантов ФСБ.

О происходящем вокруг костра мы можем догадываться лишь по хриплому дыханию убийцы, и легкому шуму, который издают жертвы перед смертью.

Камера словно ложится в костер, и мы видим столп огненных искр, поднимающихся в небо. Они распыляются по нему… Мы видим просто – звездное небо. Чарующая картинка несколько секунд не меняется. Потом – грубый голос генерала, который уже не шепчет.

Молоток, Максимка! – говорит он.

Общий план поляны. Двенадцать трупов, ритуально разложенных вокруг костра, в спальных мешках. Опрокинутые фляжки. Консервы… Лейтенант бывший Альбац, во весь рост, с перекошенным от ужаса лицом, пустыми глазами, и ножом, с которого стекает кровь. Руки в крови крупно. Форма в крови. Общий план фигуры. Его трясет.

П-пп-п-п-охоже, – говорит он.

На жж-ж-жертвоп-п-п-п-ринош-ш-ше-нни-е, – стучит он зубами.

Так это блядь и есть жертвоприношение, Егорка, – говорит товарищ генерал.

Залезает в свой спальный мешок, – лейтенант напрягается, становится боком, как если бы генерал решил вдруг его пристрелить, это движение не ускользает от генерала, тот усмехается, и разворачивает свой мешок Демонстративно (показать все в доли секунды – В. Л.), – и достает оттуда бубен и маску.

Шаманская, с Тувы пгивез, – говорит он.

Надевает маску и начинает бить в бубен.

Крупно – вытаращенные глаза лейтенанта. В них мы впервые видим сомнение в том, стоила ли возможность крышевать киоски, – а по мере карьерного роста и заводы, – таких ужасов и страданий.

Отъезд камеры. Мы видим, что лейтенант сидит в вертолете, у него вид новобранца, который попал во Вьетнам, – в самый разгар боев, – и чудом уцелел (да, как главный герой фильма «Взвод», молодец возьми с полки пирожок, придурок – прим. сценариста для особо въедливого читателя-киноманов). Стрекот лопастей. Проносящийся под вертолетом лес, озеро, поле… Снова бегут волки… В другом углу вертолете спит генерал ФСБ с лицом и голосом министра Шойгу. В кадре возникает лицо одного из летчиков. Он кричит:

Чего притих, лейтеха?! – кричит он.

Лейтенант молча смотрит на летчика и переводит взгляд на стену.

Чего, напугал товарищ генерал? – кричит летчик.

Обряды, небось, были? – кричит он.

Лейтенант слабо кивает. Летчик смеется.

Ты не сцы, – кричит он.

Пошутил он, – кричит он.

Он бубном вертолет вызывает, – кричит он.

А маска эта… тувинская? – говорит лейтенант.

Так для конспирации! – кричит летчик.

Хлопает по плечу, смеясь, отходит.

Крупно – лицо генерала-шамана, который спит с открытыми глазами.

ХХХ

Отъезд камеры. Мы видим, что генерал-шаман сидит у радиоприемника. Он одет, как советский генерал на пенсии. Спортивные штаны, тапочки, свитер грубой вязки… Из носа генерала торчат волоски, плешина на голове тщательно прикрыта волосами, зачесанными с боков. Радиоприемник – новый, но стилизован под старинный, ламповый. Размером он примерно с маленький чемодан или большой советский магнитофон (из тех, что поколение дворников и сторожей – еще более педерастического, чем поколение хипстеров и пидарасов, – таскало на одном плече, прогуливаясь во дворах – прим. Сценариста).

На одной из сторон приемника надпись.

«Сделано в Китае».

Генерал бормочет.

Ишь, черти, чего удумали, – бормочет он.

Ну, послушаем вражеские бля голоса, – шепчет он.

Ишь пидарасы, Свобода у них не затиха… – бормочет он.

На полвтулку и мега-короткой волне и пидарас сможет, – бормочет он.

Общий план помещения. Это просторная комната с евроремонтом, много, что называется, «девайсов», – вроде плазменного телевизора на всю стену, тостера, ноутбука, айфона… так что китайский приемник выглядит, скорее, старорежимной блажью генерала. Но слишком уж Показно ведет себя генерал, слишком Нарочито. Это понятно всем (и сценаристу и читателю, благодаря подсказке сценариста – В. Л.), кроме женщины лет 40, статной, красивой, ухоженной, одетой в красивое платье и шубу – из меха рыси, – и дорогие, качественные туфли.

Она появляется в проеме двери и говорит:

Вася, опять ты радио свое слушаешь, – говорит она.

Снова давление поднимется, солнышко, – говорит она.

А что делать, Нинок, – говорит, показно сокрушаясь, генерал.

Работа не ждет, – говорит он.

И-и-и-и, трудяга ты мой, – говорит женщина с интонацией актрисы дневных сериалов ОРТ («Семеновна спасет Кузьмича от пьянки и они строят в деревне город-солнца, смотрите 1235-ю серию «Березового Спаса» для тех, кто в обед дома – В. Л.)

Шел бы со мной на фитнес, – говорит она.

Мне, Нинка, на полигонах, такой фитнес устраивают, – говорит генерал ворчливо.

Что аж жопа болит, – говорит он.

Женщина ласково ерошит волосы супруга, целует его, уходит. Звук закрывшейся двери. Генерал, оглянувшись, несколько секунд ждет. Потом наклоняется над радиоприемником и говорит:

Л и Цы, Ли Цы, прием, – говорит он.

Прием, Ли Ци, – говорит он.

Л и Ци… – говорит он.

Ну что же ты, малыш… – говорит он горько.

Прием… – говорит он.

Ну я прошу тебя… я умоляю… – говорит он.

Прием, прием, Ли Ци… – говорит он.

Мы слышим шумы, шорох… Из радиоприемника раздается, наконец, голос.

Моя заебаться ждать когда твой уйти от эта сука, – говорит голос.

Сколько можно ждать?! – говорит голос.

Нинок сюда, Нинок туда… Нинок заебать мой мозг! – говорит голос.

Если твой любить Нинок, пусть твой хуй сосать Нинок! – говорит голос.

Ебать меня, а женить Нинок! – говорит голос.

Голос очень жесткий, сварливый… При каждой фразе генерал съеживается, как от удара. Но – как ни парадоксально, – постепенно его взгляд теплеет (ведь как и все госслужащие, он мазохист и поклонник ролевого садо-мазо – В. Л.), и генерал, можно сказать, Течет.

Солнышко… ну потерпи, – говорит генерал в приемник.

Мой терпений как хуй у жид, – говорит голос из радиоприемника.

Совсем в обрез, – говорит он.

Ну сколько раз я говорил… еще годик, до пенсии, – говорит генерал.

А потом развод и домик… в Карелии… только ты и я… – говорит он.

А, Ли Ци? Как собирались?! – говорит он.

Ну пожалуйста… – говорит он.

Ладно, не ныть, старый мудак, – говорит голос.

Твоя принести мне хоть что-то сегодня? – говорит он.

Да, да, солнышко, – говорит генерал.

Надевает очки как у Вуди Алена (такие же нелепые, не смешные и идиотские, как сам Вуди Ален, который только за счет сисек Йохансон и выезжает – В. Л.) и трясущимися руками берет со стола какие-то бумаги.

Значит, тут по центру космическому, – говорит он.

И по железной дороге, что к Амуру… – говорит он.

Есть еще по той шахте, что наши для урана приберегли, – говорит он.

А потом значит, боеголовку туда, – говорит он.

Спрятать? – говорит голос из шахты.

Ну конечно, – говорит генерал-шаман.

Хорошо… – говорит голос после небольшой паузы.

За каждый новость про боеголовка, – говорит он.

Моя делать хорошо твоя головка, ха-ха, – говорит голос.

Да, солнышко, спасибо, – говорит генерал.

Ну и еще по мелочи, целлюлоза, тигры, химвойска, – говорит генерал.

Просматривает листки, стучит ими по столу (собирает), и сует в щель в приемник. Говорит умоляющим тоном.

Можно заглянуть? – говорит он.

Можно, – ворчливо отвечает голос.

Генерал приоткрывает крышку. Мы видим в приемнике не радистку-карлика, как мог вообразить читатель-фантазер (я понимаю, почему, но мне это совершенно безразлично – В. Л.). В радиоприемнике мы видим настоящий маленький кабинет, абсолютная – пусть и миниатюрная – копия того центра командования спецоперациями, что находится в Лэнгли. Маленькие экраны, микрофоны, огромный стол, вокруг него – люди в военной форме… Они что-то увлеченно обсуждают, бегают посыльные с бумагами… В углу помещения сидит девушка в белой рубашке и юбке до колена, у нее в руке микрофон. Судя по нежному взгляду, который на нее бросает генерал, это с ней он разговаривал, когда приемник был закрыт. Все, в общем, настоящее. За одним исключением.

Люди в приемнике по 2– 2, 5 сантиметра ростом

(крупно – рука генерала на краю приемника, чтобы мы видели пропорции).

И все эти маленькие люди – китайцы.

То есть, как мы понимаем, схожесть их центра с тем, что в Лэнгли, не случайна – и тут не обошлось без легендарного китайского контрафакта.

Генерал тактично покашливает. Говорит:

Ну, здравствуйте, – говорит генерал.

…мои гарантийные китайские человечки, – говорит он.

Один из участников совещания поднимает голову. Глядит на огромное лицо генерала (камера показывает его из приемника) с презрением и гортанно говорит:

Гхань хгунь гунь гвань! – гавкает он.

А? Чего? – говорит генерал.

Пошел на хуй отсюда – говорит девушка-переводчица.

…и шлюху свою забирай, – переводит, покраснев, девушка.

Встает, потупив голову, и ждет, пока генерал не вынет ее из приемника. Остальные обитатели центра, демонстративно не глядя на девушку и генерала, продолжают заниматься своими делами: маленькие генералы обсуждают что-то, радисты стучат машинками, офицеры – работают у компьютеров, уборщица в синем костюме моет пол…

Генерал прикрывает приемник крышкой.

Раздавить бы тебя, гнида, – с ненавистью цедит он.

А деньга твой получать от кто станет? – говорит девушка горько.

Поздно, снявши целка по пизде не плакать, – говорит она.

Видно, что девушка расстроена. Генерал ставит ее на стол, и кладет подбородок сюда же, чтобы хорошо видеть радистку.

Л и Ци, да не парься ты, – говорит он.

Год еще до пенсии, а потом Карелия, озеро, рыбалка, – говорит он.

Женюсь на тебе… вот увидишь, – говорит он.

На такой аномалий как я? – говорит девушка.

Нас никто не любить, – говорит она.

Даже компалтия Китай… – говорит она.

…слава КПК!!! – кричит она.

Даже компалтия Китай ссылать нас… – говорит она.

…с глаз долой из селца на хуй, – говорит она.

Мы, русские, любим сердцем, – говорит генерал с внешностью тувинца Шойгу.

Ну, и еще кое чем, – игриво говорит он.

А, Ли Ци? – говорит он.

Л и Ци смущенно улыбается, снимает с себя рубашку. Мы видим, что она без лифчика, и у нее большая, красивая грудь. Генерал кончиком дрожащего пальца прикасается к ней, девушка томно тянется и стонет.

Твой знать что мой заводиться от сиська, – говорит она, прерывисто дыша.

Заводиться сразу давай еще грязная старикашка ебать твой хуй, – говорит она.

Начинает онанировать (да, под юбкой у нее тоже ничего не было). Мы видим, что у нее небритые подмышки и промежность. Говорит:

ДавайдавайдавайДАВАЙ, – говорит она.

Ебать мой матка, ДАВАЙ, – говорит она.

Генерал слюнявит палец и легонько трогает им соски девушки. Та идет пятнами – буквально, то есть, о симуляции не может быть и речи, – и стонет.

Русская ебанашка варвар борода уметь сделать Ли Ци хорошо, – стонет она.

Давать внутрь, – стонет она.

Генерал трясущимися руками, – рассыпав, – раскрывает коробок спичек, хватает одну, слюнявит и вводит в Ли Ци. Та начинает кончать, извиваясь, и колошматя кулачками по столу.

Да-да-да, ебать и грабить! – кричит она.

Ебаить копать, ебать колотить! – кричит она.

У, ух, ух, у, ах на-нах!!! – кричит она.

Кончив несколько раз, сползает со спички, отдувается. Крупно – вся комната со стола, как бы глазами Ли Ци. Генерал заискивающе говорит в камеру:

Малыш, а я? – говорит он.

Обслужишь папочку? – говорит он.

В это время из приемника раздается тявкание.

Л и гхы гунь кхунь нань! – слышно из приемника.

Л и Ци виновато говорит:

Моя не обслужить папочка, – говорит она.

…пока твоя не сказать кое-что, – говорит она.

Ну? – говорит генерал, расстегиваясь.

Что твоя будет делать в Молдавия? – говорит она.

У генерала лицо человека, получившего удар под дых. Но девушка улыбается и облизывает губы. Картинка начинает как будто пульсировать, мы слышим тяжелое дыхание… в общем, видим все глазами человека под 60, который очень возбужден и у которого повысилось давление.

Ну хорошо, хорошо, скажу, – бормочет он, возится в ширинке.

Опять подслушали, черти узкоглазые, – бормочет генерал, расстегиваясь.

Да ерунда, Ли, поскакушечка ты моя, – бормочет он, выкладывая на стол хозяйство (мы успеваем заметить татуировку якоря и надпись «Североморск 1978—1982»).

Не стоило бы и шантажировать, я бы и так ска… ДАДАДАБЛЯДЬ, ДА! – говорит он.

Мы видим, как девушка, поплевав на руки, разбегается и прыгает на головку члена генерала.

Обхватив его руками и ногами, она пытается залезть на него, как (примечание голосом голосом журналиста провинциального бюро центрального ТВ) «на столб намазанный маслом, на котором осетинские богатыри проверяют свои силы, и умение добраться до самой верхушки, к которой привязана настоящая живая овца, в дни праздника весеннего сева!».

Генерал мелко трясется.

И что дарьше? – говорит девушка.

А? – говорит генерал.

Дальше лезь в уздеч.. – хрипит он.

Дарьше пло Мордавия сталичок! – говорит девушка.

А, бля, да какой-то там чемоданчик с ура… – говорит генерал.

Застывает. Крупно – его вытаращенные глаза. Постояв чуть-чуть, медленно падает ничком. Крупно – пулевое отверстие в затылке. За генералом стоит бывший лейтенант Альбац. Он уже выглядит так, каким мы его увидели с двумя проститутками в Кишиневе. Он старый, грузный, у него большой живот, прожилки на лице… То есть, он и правда очень изменился, несмотря на то, что экзамены сдал всего несколько недель назад.

Лейтенант смотрит в камеру, и держит перед собой пистолет с глушителем.

Значит… на Пекин, – говорит он холодно.

Девушка, едва успевшая соскочить с члена, поворачивается к приемнику и кричит:

Бунь дань ху! – кричит она.

Хань дзу ца! – кричит она.

Полундра на хуй! – кричит она.

Крышка приемника слетает и мы видим, как оттуда врассыпную бросаются по столу десятки, даже сотни, человечков. Сверху они неотличимы от тараканов. Лейтенант Альбац одним прыжком оказывается на столе и начинает прыгать на нем. Кровь, крики, вопли, стоны… Камера поднимается вверх по фигуре лейтенанта, мы видим его сведенное ненавистью лицо, он танцует на столе, выбивает чечетку, вытаптывает каждый сантиметр. Он приговаривает:

Ах вы ебанные бляди… – говорит он.

Пекин значит, КПК, – говорит он.

И хуесосы на живца пойма… – говорит он.

Ну блядь, прогресс, – говорит он.

Постепенно умолкает. Сгорбился. Слезает со стола – он одет в костюм, так что ему не очень удобно, приходится опереться рукой, она вся в крови… Говорит в рукав.

Двенадцать, сто, пять шесть два, – говорит он.

Отличная работа, Кац, – говорит голос.

Что делать с заданием? – говорит лейтенант.

Его выполните вы, – говорит голос.

Езжайте в Кишинев, развеетесь, – говорит голос.

Там самые дешевые бляди, – говорит голос.

Вас понял, – говорит лейтенант.

Окинув взглядом стол – передавленные мертвые тела, настоящее побоище, – берет спичку, чиркает о коробок, и поджигает занавеску. Общий план дома снаружи.

Из окна вырываются языки пламени.

Дым…

…отъезд камеры. Мы видим, что дым шел от курительных палочек, которые китайцы в фильмах про кун-фу жгут перед портретами покойных предков. Китаец на коленях. Бесстрастное лицо, традиционный халат, но на нем – значок. «Член высшего бюро КПК». Портрет девушки из радиоприемника. Коробок спичек. Китаец раскрывает его, мы видим в коробке две крошечные ручки. На коробке – надпись на языке «мандарин», причем с ошибками.

Чурки узкоглазые, – написано на коробке.

Две руки… вот и все, что осталось от вашей пизды, – написано на коробке.

Разве жизнь не мимолетна? – написано там.

Ебанные русские дикари, – шепчет китаец.

Три ошибки и несоблюдение ритма, – говорит он.

И при чем здесь хокку? – шепчет он.

Хокку это же блядь японцы, а мы китайцы, – шепчет он.

Это же СОВЕРШЕННО разные люди, – шепчет он.

А не то, что эти ебанные белые дикари, на одно лицо, – шепчет он.

Да еще и ошибки.. – повторяет он.

Легче обезьяну научить ебать собаку, – говорит он.

Чем русского – писать на правильном китайском, – говорит он.

Тяжело вздыхает, смотрит на надпись с отвращением (теперь мы примерно представляем, почему Конфуций не любил двоечников – В. Л.).

Но мы отомстим за тебя Ли, – говорит он.

Ты думала, мы ненавидим тебя и таких как ты, за ваше уродство, – шепчет он.

Что КПК предало вас, маленький народ хань, – говорит он.

Ты ошибалась, маленький человечек, – шепчет он.

Мы, народ и Коммунистическая Партия Китая, – говорит он.

…высоко оценили твой вклад в развитие обороны Китайской Народной республики, – говорит он.

И мы хотим наградить тебя высшей честью… – говорит он.

Снимает с себя значок.

Прикрепляет его к портрету Ли Ци.

Снова дым от ритуальных палочек. Он становится все гуще.

Затемнение…

ХХХ

Золотое сияние, ослепляющее зрителя.

Музыкальная заставка. Мы слышим голос «певца» «Газманова»

Москва, златые купола! – поет он.

Москва, шалала-ала-ла, – поет он.

Москва, трата-та-та-та-та, – поет он.

Тра-та, тра-та-та-та Москва! – поет он.

Песня стихает.

Несколько секунд мы не видим ничего, кроме этого сияния, и слышим звук, напоминающий скрип пера. Несколько раз – негромкое покашливание. Постепенно сияние становится менее концентрированным… слабеет. Мы уже можем видеть. Перед нами – огромная палата (не из тех, что в сумасшедших домах), с золотой лепниной, колоннами, окном на всю стену. В окно мы видим вид Москвы, один из самых знакомых всем нам (башни, звезды, толпы туристов, которые ищут Царь-пушку). Посреди палаты стоит большой стол – но на фоне помещения даже он, несмотря на свои размеры, – теряется, выглядит маленьким черным пятнышком (камера показывает кабинет сверху). На фоне черного пятнышка серым пятнышком выделяет мужчина лет пятидесяти, он отлично выглядит, одет в костюм цвета металлик (самый популярный цвет у бандитов Кишинева в середине 90-хх, а марка была – БМВ – прим. младшего участника уличной организованной группировки В. Лорченкова; надеюсь, срок давности по мелким преступлениям типа разбоя, давно прошел? – прим. его же). У него редкие волосы цвета пшеничной полны («мы видим русское поле русской ржи, по которому бегут волны» – реклама пива, или сухарей). Он задумчиво глядит на лист бумаги, на котором пишет, используя не шариковую ручку, а самое настоящее гусиное перо. Изредка мужчина обмакивает его в чернила, старательно выводит буквы, высовывает язык, задерживает дыхание… Видно, что орудовать пером ему не очень удается, нет практики, но мужчина старается. Зритель замечает, что он очень похож на премьер-министра Российской Федерации, Владимира Путина. Чего уж там. Это он и есть. И мы не исключаем возможности снять его в фильме по этому сценарию.

(озвучил же бывший хозяин 1/6 суши Михаил Горбачев дурацкий мультик про Петю и Волка, а?! – В. Л.)

Путин, закончив писать, откладывает перо, откидывается на стуле (мы все еще видим его сверху, камера, поплавав по палате, вновь поднялась наверх). Начинает делать гимнастику для глаз. Вздыхает. Говорит.

Конни, пшла, – говорит он.

Пшла вон, – говорит он.

Грустное поскуливание из-под стола. Камера спускается вниз, к столу, и мы видим, что под ним находится вовсе не собака, как мы могли бы подумать. Под ногами премьера лежит связанный (мы вновь вспоминаем японских извращенцев) мужчина, очень дородный, рослый, Красивый (он ростом почти со стол, а ведь тот огромен). Он одет в дорогой костюм, мы видим его ослепительно дорогие часы в бриллиантах, запонки… То есть, понимаем мы, целью поместить мужчину под стол был вовсе не банальный грабеж. Мы видим расширенные глаза мужчины. Разворот камеры.

Метрах в тридцати-пятидесяти – у дверей палаты – стоит собака Конни.

Конни, пшла вон, – говорит голос сверху.

Лицо мужчины. Два ботинка – дорогих, лакированных, – над ним. Мы видим их глазами мужчины. Подошвы опускаются прямо на камеру – ему на лицо – мы едва успеваем заметить кусочек жевательной резинки, прилипшей к правой подошве, окурок, застрявший в узорах левой…

Затемнение.

…брезжит свет. Разворот камеры – мы видим, что мужчина, лежавший под столом премьер-министра Путина, открыл глаза. У него ошарашенный (неудивительно) вид. Сейчас он сидит посреди палаты, привязанный к креслу, в котором сидел раньше премьер. Руки привязаны к подлокотникам. В рту – кляп. Мужчина открывает то правый глаз, то левый, видно, что ему тяжело… Он периодически отключается, роняет голову на грудь. Мы слышим голоса.

…ешь, прикольно, вот так, – говорит тихий, и такой знакомый всем нам голос.

Под столом? – говорит другой.

Ага, – говорит голос премьера.

А я тебе говорил, Володя, – говорит второй голос.

Сам в Википедии читал, – говорит он.

Тамерлан, когда разбил турок, – говорит он.

Султана ихнего за собой в клетке возил, – говорит он.

И каждый раз, когда ему надо было из носилок выйти, – говорит Второй голос.

Ну, поссать там, покушать, разведать обстановку, – говорит он.

Турка этого ему под ноги, как ступеньку, клали, – говорит он.

И так тридцать лет, – говорит он (безбожно перевирая достоверные исторические факты, что, в общем, в РФ в тренде со времен псевдоисторического фильма паяца Парфенова про Крымскую войну, – В. Л.).

Тридцать лет этот турок блядь ступенькой работал, – говорит он.

Как раб, на галерах, – говорит он.

А Тамерлан, узбек этот… – говорит голос.

Ты понимаешь, насколько он свою карму поднял? – говорит Второй голос.

Могу представить, – говорит голос премьера.

Этот упиздыш у меня полдня всего в ногах, – говорит он.

А настроение мое – улучшается! – говорит он голосом плаксивого псевдо-писателя Гришковца.

Смеются. Золотые искры, искривленные стены, стол (картинка глазами обморочного пленника – В. Л.) …

Может, Эрдогана…? – говорит голос премьера.

А почему его? – говорит Второй голос.

Ну, тоже турок, – говорит голос премьера.

Нет, за турка сейчас американцы обидятся, – говорит Второй голос.

А нам не по хуй? – говорит голос премьера.

Мы же под англичанами все равно, – говорит он.

Опасно, могут ебнуть, – говорит опасливо Второй голос.

Это верно, – соглашается, со вздохом, голос премьера.

Сопение. Картинка становится темнее, в ней появляются две фигуры, потом исчезают. По камере течет вода. Картинка становится яснее. Мы видим, как в камеру заглядывают премьер и еще один мужчина в костюме, – как мы можем предположить, советник. Он черноволос, у него вид провинциального демона (как пишут в некрологах, «заслуженный артист пятигорского театра драмы Иван Сулейманович Нижнепопцов, сын горянки и инженера, за тридцать лет славной службы Мельпомене сумел поразить сердца искушенных знатоков» – прим. В. Л.). Он держит в руках стакан воды, который, по всей видимости, вылили на лицо жертве. Говорит:

Очнулся, бобик? – говорит он.

М-да… – медленно говорит мужчина в кресле.

Общий план. Премьер-министр и его советник садятся на корточки, становятся удивительно похожи на двух обитателей Чертаново, района, так хорошо знакомым всей РФ по дебильным «юмористическим сериалам» на развлекательных каналах, и в котором почти никто из этой РФ и вообще мира (включая автора сценария) не бывал.

Здорово, Телик, – говорит советник.

Каково тебе… под столом? – говорит он.

Ну как сказать… – говорит мужчина.

Анекдот хотите, – говорит премьер.

Да, – говорят его советник и пленник.

Премьер быстро рассказывает очень похабный анекдот про секретаршу под столом.

Смеются все, даже мужчина, привязанный к стулу.

Где уран, Телик? – говорит премьер, утирая слезу.

Я бля… ой, не знаю, – говорит сквозь смех, мужчина.

Лучше скажи, – смеясь, говорит советник.

Бля буду, не знаю, – говорит пленник.

Проотвечаешься, – говорит, все еще улыбаясь, премьер.

Дверь в залу распахивается – массивная, золотая дверь, – но, вопреки ожиданиям зрителей, там оказывается не почетный караул в форме гвардейцев, и не человек в костюме золотого шиться («сейчас в залу войдет премьер-министр Ра-а-а-а-а-аа-ссийской Фдере-а-а-а-а-а…»). Мы видим скромно одетую, миловидную женщину, одетую в халат и тапочки. У нее мокрые волосы, она держит в руках полотенце. Заходит в залу с отсутствующим видом. Говорит:

Володя, а куда мы дели фен? – говорит она.

Откуда мне знать? – раздраженно говорит премьер.

Как странно, помню же, вчера… – говорит женщина.

Малыш, ты что, не видишь, я занят? – говорит премьер.

Советник из вежливости делает вид, что его нет – изучает лепнину на потолке.

Две минутки найти фен у тебя найдутся, – говорит женщина.

И минутки не будет, ты что, не видишь.. – говорит мужчина.

Женщина, бродившая по помещению с отсутствующим взглядом, останавливается, смотрит на кресло с привязанным человеком, как будто видит его в первый раз. Говорит:

Здравствуйте, Тельман Исмаилович, – говорит она.

Добрый, добрый день, уважаемая, драгоценная Людмила Николаевна, – говорит мужчина.

По его легкому акценту, а также имени, мы понимаем, что речь идет об уроженце Кавказа (а природную смуглость легко было принять за автозагар или солярий, так популярные в среде московских небожителей – В. Л.).

Володя, что же вы ноги ему не прикроете? – говорит женщина.

Сквозит же по полу, – говорит она.

Уходит, заглядывая то под стол, то за колонну. Двери закрываются. Крупным планом – ноги пленника. Он без ботинок, в одних носках.

Ну, вернемся к нашим баранам, – говорит премьер.

Где уран, ебаный твой рот? – говорит он.

Скажи, где уран, и отправим в Лондон, – говорит он.

На пенсию, – говорит он.

А иначе мы тебе яйца выщипаем, – говорит он.

По одному волоску, – говорит он.

Потом будешь, сука, варежки шить, – говорит он.

Владимир Владимирович, – говорит пленник.

Анатолий Джохарович, – говорит он.

Я и правда ни сном ни духом… – говорит он.

Премьер и его советник переглядываются. Советник пожимает плечами. Затемнение.

…картинка светлеет. Дикий вопль. Общий план. Мы видим, что ноги пленника – в тазике с водой. Рядом стоит советник и время от времени бросает в воду кипятильник, подключенный к розетке через удлинитель. Шнур на весь пол… Мы видим лица премьера и советника, они оживленные, веселые, особенно – премьера. Очень разительная перемена произошла с ним, мы видим, насколько он Разный, работая с документами, и, так сказать, в поле.

Холодец из ножек, – говорит премьер и смеется.

…угодливо смеется советник.

Пожалуйста, не на… лачет пленный.

Где уран, пизда ты этакая, – говорит премьер.

Заебали, чурки, – говорит он.

В ментальном смысле, конечно! – быстро поправляется он (советник Джохарович не успевает даже нахмуриться).

С ними блядь как с людьми… – говорит он.

Ромычу яхту в сто метров, ходи, блядь, тряси мудями, – говорит он.

Потанычу скутер заебатый в стразах весь, – говорит он.

Всем по региону блядь на хуй, – говорит он.

Казалось бы, живи, трудись, работай на благо, – говорит он.

Так нет блядь, каждый второй предатель, – говорит он.

Что ни хуй, то пизда, – говорит он.

Говори, где уран, – говорит он.

Где уран, ебаный твой рот? – говорит советник.

Какой на хуй уран?! – плачет олигарх.

Я культурный человек, у меня издательство! – кричит он.

И вещевой рынок, – кричит он.

Я требую адвоката и консула США! – кричит он.

Мучители смеются. Внезапно раздается бодрая музыка. Это музыкальная заставка программы «Время». На гигантском экране, который спускается из-под потолка к столу, мы видим и видео-заставку этой программы. На экране появляется ведущая Екатерина Андреева. Она говорит:

Добрый день, уважаемые телезрители, – говорит она.

После этого мы полчаса (ровно столько, сколько длится программа «Время» – В. Л.) смотрим программу «Время», обычный выпуск новостей (вот такой вот перфоманс по ходу действия, это же не просто дешевый сценарий, это Постмодернизм – В. Л.). Последняя новость – буквально парой фраз, – про беспредел полиции.

…ылкой из-под шампанского изнасиловали двое оборотней в погонах задержанного, – говорит Екатерина Андреева.

Премьер и советник переглядываются. Вид олигарха сзади. Мы видим, как он начинается мотать головой.

Нет, нет, нет, нетнетнетнет!!!! – кричит он.

…пар, поднимающийся от тазика. Олигарх, жалкий, помятый, плачет. Крупно – его распаренные ноги.

Ну, как тебе ингаляцию, Телик? – говорит советник.

Олигарх поднимает голову и говорит с ненавистью.

Шайтан дибидан карлабтан манлатнта бухнатан! – говорит он с ненавистью страшное ругательство на одном из языков Северного Кавказа.

А, – отмахивается советник.

Ибихтан мудраган бабалтан мантанбан рутраган! – отвечает он не менее страшным ругательством.

А-кхм, – говорит премьер-министр.

Про меня не забыли? – говорит он.

Давай, Телик, дальше, – говорит он.

Олигарх, вздохнув, продолжает рассказывать.

…ит, склады военные, – говорит он.

С вооружениями всякими, снаряды там… – говорит он.

Ебанись?! – говорит пермьер-министр.

Вроде ж давно все продали! – говорит он.

Не, там есть, со времен войны еще, – говорит олигарх.

Великой Отечественной? – говорит премьер.

Да нет, Приднестровской, – говорит олигарх.

… – с ничего не значащим видим, продолжают слушать премьер и его советник (то есть, мы понимаем, что они совершенно не в теме случившегося – В. Л.).

Ну блядь, война там была! – раздраженно говорит олигарх, собрав последние силы.

Вторая Мировая? – говорит советник.

А, еб вашу мать, – безнадежно говорит олигарх.

Что за хуйня, – говорит премьер.

Что ты нам втираешь, узбек ебанный, – говорит он.

Приднестровье, Шмудростровье… Молдавия, хукяия… – говорит он.

На хуй, – говорит он.

Это что еще за ХУЙНЯ, это ГДЕ? – говорит он яростно.

Крупно – кипятильник, пузыри, дикий крик.

…адо, не… адо, я вс… все скажу!!! – кричит олигарх.

Правда, правда, хоть на карту взгляните! – кричит он.

Есть такое место! – кричит он.

Правда есть! – кричит он.

Там еще склады военные, потому и приметил! – кричит он.

Прям за городом! – кричит он.

Складов куча, снаряды ржавые, – говорит он торопливо.

Я, значит, как прослышал, так сразу решил там спрятать, – говорит он.

Места хорошие, заповедные, – говорит он.

Там на них молдаване в 92 прыгали, ну, они отбились, – говорит он.

Мы… вы там своего царька посадили, – говорит он.

Он, правда, совсем охуел и от рук отбился, – говорит он.

Э-э-э, точно не в Грозном? – говорит советник.

Ничего не путаешь? – говорит советник.

Нет, нет, – плачет олигарх.

Тирасполь, Приднестровье, бывшая Молдавия, – говорит он.

Дыра, глухое место, людей нет почти, – плачет он.

Я там завод купил, по производству… – говорит он.

Да хуй его знает, по производству чего! – говорит он.

По производству-хуй-знает-чего! – говорит он.

Съездил, сделал вид, что открыл там что-то… ленту перерезал, – плачет он.

Они там от счастья чуть не обосрались, – говорит он.

Решили, что вся Россия теперь инвестировать в них будет, – говорит он.

Ну, я поддакивал, – говорит он.

А сам с банкета съебался, на склады заехал, и чемоданчик спрятал, – говорит он.

Чмо ебаное, тебе этот уран кто-то разрешил брать? – говорит советник.

Я думал, он ничейный, – плачет олигарх.

Ебаный твой рот, вся Россия им ничейная! – говорит возмущенно премьер.

А чтобы поделить все, и честно? – говорит он.

Я не специально, – плачет олигарх.

Ты, пидар, тебе для того дали завод это ебанный на Урале купить, – говорит премьер.

Чтобы ты сука, оттуда уран пиздил? – говорит премьер.

Я не… я не знал, что там уран… я все скопом спизидил… о привычке просто! – кричит олигарх.

Ты гнида ебанная, под угрозу ставишь обороноспособность страны, – говорит премьер.

Ты сам… сам ее поставил… – кричит отчаявшийся олигарх.

Раком ты ее поставил! – кричит он.

Кто базу на Кубе сдал? – кричит он.

А во Вьетнаме?! – кричит он.

Ты мне, пидор, передовицы газеты «Завтра» не зачитывай! – говорит премьер.

Тем более, что они у меня там давно уже на подсосе, – говорит он.

Не тебе, чурка ебанный, о делах государства думать, – говорит он.

Сдавать будем что надо, куда надо, и кому надо, – говорит он.

Ты лучше скажи, куда ты уран спиженный спрятал, гнида, – говорит он.

Говорю же, на складе, в Тира-а-а-а-а-споле, – плачет олигарх.

Куда конкретно? – говорит премьер.

Склад номер 12, отсек 5, снаряд инвентарный номер 67845543-о/р, – говорит олигарх.

Премьер записывает цифры на лист бумаги – чернила, несколько клякс, ровный, аккуратный почерк крупно, – и машет листочком в воздухе. Внезапно дверь распахивается и порыв сквозняка вырывает листок из рук премьера. Собака, лежавшая под окном, вскакивает и радостно бросается за бумажкой, думая, что с ней играют.

Крупно – женщина на пороге. У нее уже сухие волосы, они распущены, женщина одета по-прежнему в халат. Говорит:

Володя, ты не видел расческу? – говорит она.

Откуда я могу знать, где ТВОЯ расческа? – говорит премьер.

Странно, – говорит женщина.

Бродит по помещению, заглядывает под стол, гладит мимоходом собаку, заглядывает под стул, на котором сидит пленный олигарх. Становится перед ним – скользит взглядом, как по обстановке в кабинете, – и замирает.

Крупно – расческа в нагрудном кармане пиджака (и тут малейшие сомнения в происхождении мужчины отпадают, он, как и все уроженцы Кавказа, щеголь и очень следит за собой и своей Пиричёской-да– В. Л.). Говорит:

Можно мне… вашу? – говорит она.

Вам ведь все равно уже… не…? – говорит она.

Ну, если я правильно понимаю… – говорит она.

Оглядывается на мужа. Тот вынимает бумажку из пасти собаки. Олигарх плачет, как ребенок, уронив голову на грудь. Женщина аккуратно приподнимает его за подбородок правой рукой, а левой вытаскивает из кармана расческу. Говорит.

Спасибо, – говорит она голосом главной героини фильма «Рэгтайм» («милый, можно я оставлю у нас дома эту негритянку?» – В. Л.)

Отворачивается. Потеряв интерес, уходит. Дверь закрывается.

Тишина. Мы видим половину помещения (глазами привязанного к стулу олигарха). Нервный голос олигарха, который не знает, что происходит за его спиной. Мы видим лицо олигарха. Он судорожно сглатывает.

А вы знаете… – говорит он.

Туда ведь русским теперь хуй попадешь! – кричит он.

Ну, в Тирасполь этот, – кричит он он.

Вы ведь, дураки, чего-то там не то спизданули, – говорит он громко.

И они теперь на вас обиделись, – говорит он громко.

Ну, сепаратисты эти, – говорит он чуть тише.

На Москву! – говорит он громко.

Так что они теперь не с вами дружат, – говорит он спокойно.

Они теперь ЕС сраку подставляют, – говорит он чуть тише.

И к ним теперь от вас хуй попадешь! – говорит он еще тише.

Значит, я вам понадоблюсь, – говорит он негромко.

Значит, без меня вам никак, – говорит он тише.

Там я в почете большом, – говорит он тихо.

В уважении, – говорит он совсем тихо.

Я вам еще пригожусь, – говорит он тихо-претихо.

Слышите, вы? – говорит он шепотом.

Ребята, мы ведь должны… вместе… – шепчет он.

Одна команд… емьер своих не сдает… – шепчет он.

Поодиночке, переломают как прути… – шепчет он.

Вместе мы едины, вместе мы сил… – шепчет он.

Не надо… – шепчет он.

Я вам пригожу… – говорит он почти одними губами.

Пожалуйста, не убива… – говорит он беззвучно.

Беззвучно плачет. Из-за спины появляется рука в перчатке, она берет олигарха за подбородок. Тот вздрагивает. Всхлипывает. Зажмуривается.

Поднимает высоко голову. Говорит:

Не Бога, кроме…

Появляется вторая рука с ножом, которая делает разрез на горле олигарха. Из-за этого олигарх становится похож на урода с двумя улыбками. Выпученные глаза. Мычание (рука в перчатке зажимает рот). Затемнение. Помещение темнеет, мы видим только окно, в котором тоже – ночь. Мы видим яркое ночное освещение Москвы. Огни, фонарики, река света на дороге…

(«многое, многое изменилось в первопрестольной в сравнении с лихими девяностыми, с их отсутствием уличного освещения, подпольными казино и другими свинцовыми мерзостями так называемого «переходного» капитализма – примечание сценариста голосом «историка» «Радзинского»).

Камера, словно вор, возвращается в палату Кремля нехотя, осторожно, показывает нам окно, потом подоконник. Мы привыкаем к темноте, и если поначалу ничего не видим внутри, то постепенно начинаем различать картинку.

Мы видим стул, с привязанным к нему телом, прямо в центре палаты.

Полу-лежащее тело, безвольно опущенная почти до пола рука. Вытянутые ноги. Тазик неподалеку. Кипятильник на полу. Черная лужа, которая начинается от руки олигарха. Мы видим, как из угла встает какая-то тень. Мы не успеваем испугаться, и в свете звезды Кремля видим, что это Конни. Собака подходит к луже крови и начинает лакать из нее. Мы видим светящиеся глаза собаки, ее фосфоресцирующие во тьме зубы… Она выглядит как собака Баскервилей (что лишний раз подтверждает глубокую вторичность всех политических и властных институтов современной Российской Федерации – прим. В. Л.).

Слышно чавкание, морда собаки в крови…

Начинается полуночный бой кремлевских курантов.

ХХХ

Мы видим Молдавию с высоты птичьего полета.

Как всегда издали, Молдавия прекрасна. Зеленеют вдали поля и огороды, блестит синей полоской Днестр, а чуть поодаль от него, полоской поуже, Прут. Синеет в дымке горизонт. Легкие облачка время от времени набегают на камеру, и тогда ее начинает трясти. Мы понимаем, что наблюдаем за Молдавией из иллюминатора самолета. Звучное отрыгивание. Камера показывает нам человека, сидящего у окна. Это генерал ФСБ, бывший лейтенант Альбац. Он допивает банку пива «Холстен» и снова звучно рыгает. Девушка, которая сидит рядом с ним – брюнетка, тонкие черты лица, намек на усики, типичный молдавский тип, – морщится, и демонстративно раскрывает перед лицом газету.

Генерал весело глядит на соседку и качает головой.

Он одет, как типичный русский полупенсионер (еще держусь когтями и зубами за место, но коллеги уже заготовили вазу и прощальное стихотворение – В. Л.), уроженец Молдавии, приехавший на свою так называемую «родину» в погоне за ностальгией и сказками про дешевое вино и копеечные цены. Одет он соответствующе. Джинсы-бананы, пакистанская рубашка, из тех, что меняли на патроны и валютные чеки бойцы ограниченного контингента советских войск в Афганистане, кроссовки с аляповатой надписью «Адидас» (слишком большой, чтобы это было правдой, – В. Л.), кожаная сумка а-ля почтальон на плече. И, конечно, – аплодисменты! – джинсовая безрукавка. Дополняет совершенно аутентичный наряд красный цвет лица, три банки из-под пива и четыре пластиковых стаканчика, в которые стюардессы «Молдова Айрлайн» наливают по 100 граммов вина (а могли бы и 200, и это в Молдавии!!! – негодующее примечание сценариста).

Генерал весело качает головой снова, и рыгает уже безо всякого пива.

Мы не видим лица девушки, лишь ее руки и газету. Крупно заголовок. «Где Комсомолочка, там победа!». Под заголовком – фотография какой-то старой советской певицы и ее альфонса. Они с показным интересом смотрят в развернутую на их столике газету. Внизу, синими буквами. «… сим и Алла читают статью нашего обозревателя, как зачать в самоле..». Даже газета выглядит…. негодующей.

Генерал отворачивается от соседки и глядит в окно. Потом – на часы. Голос пилота:

Дамы и господа, – говорит он.

До посадки в аэропорту Кишинева осталось сорок минут, – говорит он.

Скоро мы пойдем на снижение, – говорит он.

А пока мы находимся в зоне турбулентности, – говорит он.

Поэтому нас трясет, – говорит он.

Но мы делаем все, чтобы полет прошел нормально, – говорит он.

Оставайтесь на своих местах, пожалуйста, – говорит он.

И пристегните ремни, – говорит он.

Камера показывает, как проход между рядами наполняется пассажирами. Они устраивают настоящую давку у туалета. Женщины одеты в спортивные штаны и туфли, некоторые – моложе – одеты, как обитательницы Рублевки. На мужчинах – кожаные куртки. Это гастарбайтеры, которые возвращаются домой на побывку. Девушка, негодующе глядя на гастарбайтеров, говорит с легким акцентом:

Дикари! – возмущенно говорит она.

Во-во, доча, и я говорю! – говорит оживленно генерал.

Думаешь, мне поссать не охота? – говорит он.

Да ведь я старый солдат, – говорит он.

Наш танк стоял под Даманским, – говорит он.

Экипаж трое суток находился в боевой готовности, – говорит он.

И что ты думаешь? – говорит он.

Поступил приказ всем экипажам, – говорит он.

Лично от главнокомандующего Вооруженными силами Советского Союза, – говорит он.

Не ссать! – шепотом передает он приказ.

Наклонился чуть к девушке, та даже от интереса чуть приспустила газету. Край лица и глаз – веселый, безумный, – чекиста, мы смотрим на него из-за газеты глазами девушки. Газета опускается еще. Лицо генерала крупно.

А что вы там делали? – говорит девушка.

Ну, на Даманском? – говорит она.

Как что, доча, – говорит он с улыбкой.

Воевал, – говорит он.

Позвольте представиться, – говорит он.

Генерал танковых войск Николай Гудерианов, – говорит он.

Протягивает визитку. На ней нарисован танк, надпись. «Генерал танковых войск в отставке, Н. П. Гудерианов».

Ух ты, – говорит девушка.

А как же, доча, – говорит генерал.

Где я только не бывал, – говорит он.

Каких только песков не пропустил через себя затвор моей танковой пушки, – говорит он.

Какие только почвы не топтала ее верная гусеница, – говорит он.

Полуостров Даманский, Вьетнам, Корея, – говорит он.

Алжир, Египет, ЮАР, Афганистан, – говорит он.

Ну и три чеченские компании, – говорит он.

Ну то есть, две, – говорит он, потому что в глазах девушки появляется сомнение.

Там где пехота не пройдет, – напевает он.

И где машина не промчится, – поет он.

И грозный танк, не проползет, – напевает он.

Там пролетит стальная птица! – поет он.

Девушка смеется. Белоснежные зубы. Генерал поднимает руку. Появляется стюардесса. Генерал интимно шепчет ей, наклонившись вперед, и заглянув в зону декольте как соседки, так и стюардессы (пожалуй, единственный двойной удар, который удавался советским военным – В. Л.) :

Доча, сообрази шампусика, – говорит он.

Дом Периньон, – говорит он под восхищенным взглядом девушки.

Отдыхаю, – говорит он, обращаясь уже к соседке.

Прилетел в Кишинев, рос здесь когда-то, – говорит он.

Детство, юность, – говорит он.

Сейчас вот вина попить, здоровье поправить, – говорит он.

Устал я от своих заводов, – говорит он.

Запарили меня это Норильский комбинат, да Магнитогорский завод, – говорит он.

Вы там работаете? – говорит девушка.

Я там хозяйничаю, – говорит он.

Собственник я, – говорит он.

Олигарх, – говорит он.

Утомило все, вот и лечу в Молдавию, – говорит он.

Здесь я для пацанов, со двора моего кишиневского, – говорит он маразматическим тоном старпера, уехавшего из Молдавии 50 лет назад, и воображающего о ней черт знает что.

Не Николай Петрович Гудерианов, олигарх и позиция 90 в списке Форбс, – говорит он.

А Колька с Рышкановки, Колька-футболист, – говорит он.

А ты, доча? – говорит он.

Я журналист, – говорит девушка.

Ну, будущий, – говорит он.

В МГУ учусь, а стажируюсь в газете одной, – говорит она.

Ой, даже не говори названия, – говорит генерал Гудерианов.

Я старый совсем, газет не читаю, – говорит он.

Не читайте перед обедом советских газет, – цитирует он Булгакова, и девушка, как и всякая студентка филологического факультета, запоздавшая расстаться с девственностью, начинает смотреть на него с восхищением.

И вовсе вы не старый, – говорит она, берет в руку стаканчик с шампанским, которое по ходу разговора принесла стюардесса, а сосед разлил… хлопок, приглушенные голоса, обычный шум салона самолета…

Да ты что, кадришь дедушку, что ли?! – говорит, смеясь, генерал Гудерианов с обычным лицемерным паясничанием пожилого человека, который думает затащить в постель 20-летку.

… – ха! – чуть громче, чем следовало бы, смеется девушка (как и положено студентке филфака, запоздавшей расстаться с девственностью, пить она не умеет, иначе давно бы рассталась – В. Л.).

Говоришь, «Советские Известия», – говорит генерал, чокаясь пластиковым стаканчиком.

Нет, у нас не советская газета, – смеется девушка.

«Нью – Таймс» называется, – говорит она.

Ну что же, недурно для Москвы, – говорит генерал на чистом английском.

Говорите по-английски?! – восторженно говорит девушка с американским акцентом (программа «Ворк энд Тревел» создана для того, чтобы сотни тысяч людей со всего мира приобщались к культурным ценностям свободного мира – примечание сценариста голосом Барака Обамы на выступлении перед Конгрессом – В. Л.)

Было дело, готовили нас к третьей мировой, – говорит на английском генерал.

Тогда и учить заставляли, – говорит он.

Дальнейшее общение происходит на английском, как это обожают делать аборигены азиатских пост-деспотий на обломках СССР, чтобы подчеркнуть свое превосходство над низшими социальными классами.

Здорово, что можно говорит с вами, чтобы не слышали… эти, – брезгливо кивает девушка на соотечественников, стоящих в очередь в туалет.

Конечно, такой девушке как вы… не место в общем салоне самолета, – говорит генерал.

Наташа, – говорит раскрасневшаяся девушка.

Протягивает визитку. Мы видим надпись. «Нью Таймс. Наташа Мора…»

Еще шампанского, Наташа? – говорит генерал, интимно подвигав бровями.

Ой, что вы, офицер, – говорит с улыбочкой Наталья (показана утылка опустошенная всего на треть).

Я так опьянела, что в такси-то не залезу, – говорит она.

Какие проблемы, Наташа, – говорит генерал.

Вы поедете на моем лимузине, – говорит он.

Нет, я настаиваю, – говорит он.

Наташа расцветает. Сбывается вековая мечта молдаванки, – написано на ее лице, – я проеду по улице, полной нечистот, в золотом экипаже, и смогу смотреть на соотечественников сверху вниз. Глядит на тех гастарбайтеров, что стоят в очередь в туалет. И хотя она сидит, а они стоят, получается у нее все равно сверху вниз. Говорит:

Право, я и не зна… – говорит она.

Донт кэр ит, бэби, – говорит генерал.

Я даю слово офицера, что не нападу на вас, – говорит он.

К тому же, офицер танковых войск никогда не нападет, – говорит он.

На сильного противника, – говорит он.

А вы считаете меня сильной? – томно говорит Наташа.

Это написано на броне вашего танка! – парирует генерал Гудерианов.

Глядя на него, мы понимаем, почему ФСБ-КГБ, при всех его недостатках и недостатках его служащих, смог завербовать и развести 1/ 6 часть суши. Просто потому, что те, кого они разводили и вербовали, были еще глупее них самих.

У меня такое странное чувство… – говорит Наташа заплетающимся языком.

Что вы… генерал, не такой простой воин, как хотите казаться, – говорит она.

Мне кажется, – говорит она.

Вы сотрудник спецслужб, – говорит она.

Британских, – шепотом говорит она.

Почему спецслужб и почему британских, – улыбаясь, шепотом спрашивает генерал.

Вы олигарх и вы говорите по-английски, – говорит она.

Ну так я и по-китайски еще говорю, – говорит шепотом генерал.

Восхищенный вздох девушки. Лица их совсем близки. Наташино – горит.

Я нашла счастье в полете, – говорят ее глаза.

Мммм, мур-няу, – говорят глаза генерала.

О, я вся горю, – говорят ее глаза.

Ну так почему бы нам не… – говорят глаза генерала.

Я никогда еще не… – говорят ее глаза.

Ну так давай сделаем эт… – говорят его глаза.

Дамы и господа, – говорит кто-то.

Что, что за хуйня, – говорят глаза генерала.

…пристегните ремни, – говорит пилот.

А-а-а, – разочарованно говорят глаза Наташи.

Генерал, улыбнувшись, наливает еще вина в стаканчик девушки.

Чокаются, глядя друг другу в глаза. Крупно – пузырьки в стаканчиках…

…отъезд камеры. Мы видим, что шампанское пузырится, но уже в хрустальных бокалах, которые держат в руках Наташа и ее попутчик, товарищ генерал Гудерианов. Они сидят в белом лимузине, общий план автомобиля на фоне аэропорта Кишинева, лимузин трогается, окно закрывается. Салон. Генерал и девушка сидят друг напротив друга.

Я сразу поняла, что вы особенный, – говорит девушка.

Этот простоватый прикид… эти нарочито простые манеры… – говорит девушка.

…все это создавало впечатление чего-то Иного, – говорит девушка.

О, да, я куда больше привык к дорогим костюмам, – говорит генерал.

Чем к таким вот нарядам, – говорит он.

Но так не хочется обижать друзей детства, – говорит он.

Которых я увижу тут, – говорит он.

Ведь не все они стали тем, кем стал я, – говорит он.

Генералом, владельцем крупной компании, – говорит он.

Миллионером, не нашедшим своего личного счастья, – говорит он.

Наташа выглядит как человек, сорвавший банк в казино.

Дадите мне м-м-м-м, – говорит она.

Дам, Наташа, – говорит генерал.

Дадите мне интервью, Николай? – говорит она.

Я бы с удовольствием сделала цикл передач, – говорит она.

Солдаты неизвестной войны, – говорит она.

Наши земляки в Алжире, Афгане, Намибии, – говорит она.

Еще в ЮАР! – говорит генерал.

И в ЮАР! – говорит девушка.

Мы видим, что она одета в костюм, юбка до колена, жакет, рубашка с большим воротником, расширенные рукава – в общем, вариация на тему «Бешеных псов», Тарантино. Для провинции и общежития МГУ вполне модно. Генерал говорит:

Мне нравится, как вы одеты, – говорит он.

У вас есть вкус, – говорит он.

О, и не только, – говорит Наташа.

У меня есть и вкус к авантюрам, – говорит она.

Смотрит на генерала многозначительно. Чокаются шампанским, генерал говорит:

На брудершафт! – говорит он.

На брудершафт, – повторяет девушка.

Тянут бокалы к губам друг друга, пьют. Потом – целуются. Камера скользит по ним, опускается ниже, вместе с рукой генерала, который лапает Наташу за бедро, потом за ляжку, потом лезет под юбку… Крупно – чулки в сеточку на Наташе (хоть одна деталь, да испортит наряд провинциалки – В. Л.). Крупно – обшивка сидений лимузина. Затемнение.

Отъезд камеры. Мы видим чулки, лежащие на сидении. Одежда, разбросанная по салону. Абсолютно голая Наташа. Она сидит, поджав под себя ноги, и держит в руках телефонную трубку. Раскрытая дверь лимузина. Тоже совершенно голый генерал Гудерианов-Альбац. Он стоит спиной к зрителю, мы видим его мясистые ягодицы, спину, мускулистые волосатые ноги. Судя по характерному звуку, и положению рук, генерал мочится. Он напевает.

Шаланды полные кефали, – поет он.

В трусах, – перебивает он сам себя.

В Одессу Костя приводил, – поет он.

Без трусов, – перебивает он себя.

И все биндюжники вставали, – поет он.

В трусах, – резко говорит он.

Когда в пивную он входил, – поет он.

Без трусов, – говорит он.

Смеется. Мы видим поле, солнце, проступающее через облака. Видим бабочку, божью коровку, кузнечика. Стебли кукурузы, ласково кланяющиеся издали генералу. Крупно – его лицо, он блаженно жмурится. Общий план лимузина с невозмутимым шофером за рулем. Шофер смотрит перед собой. Голая Наташа с трубкой. Девушка говорит по-румынски.

Мама, это любовь, – говорит она.

Мама, вы не понимаете, это любовь подкралась ко мне, – говорит она.

Как убийца, с ножом в руке, – говорит она с надрывом.

И пронзила меня всю, – говорит она.

Все мое сердце, – говорит она, глянув, почему-то, себе в пах.

Я приведу завтра его знакомиться с вами, – говорит она.

Он такой… – говорит она.

Мама, он сильный, успешный и миллионер, – говорит она.

Мы познакомились в самолете, – говорит она.

Мама, поговори с папой, я хочу свадьбу в Органном Зале, – говорит она.

Знаю, что только концерты Баха, а мне СРАТЬ, – говорит она.

Я хочу свадьбу в Органном Зале, – повторяет она жестко.

Скажи папе, пусть не бухает сегодня сильно, – говорит она.

Пусть будет в форме завтра, – говорит она.

Ты обмолвись случайно, ну, во дворе, – говорит она.

Что, мол, Наташа завтра с женихом-миллионером приедет, – говорит она.

Знакомиться, – говорит она.

Мы приедем на лимузине, – говорит она.

Пусть обосрутся все от зависти! – говорит она.

Шы пунктум! – («и точка» на румынском – прим. В. Л.), говорит она.

Кладет трубку. Глядит в раскрытое окно лимузина с любовью. Мы видим генерала спереди (до пояса, естественно – В. Л.). На его мускулистой груди появляются две руки с искусственными ногтями – это Наташины – и ласково гладят.

Коля, а Коля, – говорит она.

Чего, Наташка, – говорит генерал.

Давай завтра к маме с папой съездим, – говорит она.

А то они волнуются… – говорит она.

Не вопрос, Наташ, – говорит товарищ генерал.

Завтра и съездим, – говорит он, улыбаясь (как советский комбайнер из совхоза «Ленинский Путь», который (комбайнер) сумел не засыпать трое суток и успел убрать не 678, а 789 га свежей ржи, и утереть таки нос этим задавакам из конкурирующего совхоза «Путь Ильича», и благодаря которому вымпел «Победителям соцсоревнований» будет теперь висеть не в их доме культуры, а в нашем!)

М-мммр, – мурлычет сзади Наташа.

Вид сверху. Блаженное, счастливое лицо Наташи, которая прижалась к спине своего мужчины. Генерал, поднявший руки за голову, наслаждается свежим воздухом. На обочине – лимузин. Мимо стремительно проносится что-то невероятно грязное, старое, захламленное. Камера опускается до уровня лиц, мы видим боковое стекло маршрутного такси – мельком, – в нем – завистливые лица соотечественников Натальи. Мы слышим выкрик какой-то женщины:

Ши мей курва ешть, – успевает выкрикнуть она в окно. («Какая вы все-таки курва» – перевод с румынского)

Проституткэ мэй ешть, оае, – кричит она. («А еще Вы овца и проститутка» – перевод с румынского).

Чего, чего они? – доброжелательно говорит генерал.

А, это на румынском, – говорит Наташа.

Доброго пути желают, – говорит она.

Прижимается еще крепче, рука скользит вниз. Генерал хмыкает, девушка хихикает. Снова вид сверху. Над парой появляется бабочка и кружит. Подлетает к экрану и заслоняет его.

Крупно – орнамент золотистых крыльев (сценарист, как и все уроженцы Молдавии, питает страсть к показной роскоши и позолоте – прим. сценариста)

Золотое сияние…

ХХХ

Яркое, золотое сияние.

До того, как зритель решает, что он вновь видит внутренние палаты Кремля или бабочку, камера ловко отъезжает назад, и мы видим перед собой колорадского жука. Очень упитанного… солидного. Он ползет вроде бы неторопливо, но вся его фигура как бы свидетельствует о том, что при необходимости он засеменит лапками так быстро, как только возможно. От этого он выглядит, как представитель молдавских неправительственных организаций или молодой политик Российской Федерации. Еще он похож на зебру, будь зебра маленькой, шестиногой, и насекомым. Мы слышим хриплое дыхание. Голос:

Ну, чем не зебра, – говорит он.

Только маленькая, с шестью ножками, – говорит она.

И насекомое, – говорит она.

Отъезд камеры. Мы видим, что жук полз по травинке на лужайке. Это огород четы, очень похожей на чету президента США, Барака Обамы. Женщина, похожая на Мишель Обама, стоит над жуком на четвереньках, глядит на насекомое внимательно, во взгляде мы не видим ни брезгливости, ни отвращения, ни ненависти… Она лишь изучает жука, как Америка – весь остальной мир. Мишель одета в комбинезон, состоящий из шортов и фартука, из-за этого она – благодаря фигуре – напоминает трогательную долговязую девочку-подростка. Сходство усиливает прядь волос – конечно же, Непокорная, – которую Мишель то и дело сдувает, потому что прядь падает ей на лицо. Снова – жук, он почти уже скрылся в траве. Мишель улыбается.

Фу ты, ну ты, – шепчет она.

Протягивает руку – из нее получилась бы хорошая баскетболистка, думаем мы, – и подставляет жуку свой блестящий, красный, очень длинный ноготь. Жук не идиот, он застывает, потом разворачивается и пытается бежать в другую сторону. Так могло бы продолжаться очень долго (например, Вы так мучили в детстве муравьев и жуков-пожарных – не так ли? – прим. сценариста). Но женщине, похожей на Мишель Обама, эта игра надоедает (мы попадаем на лужайку в самый ее разгар), так что она, вместо того, чтобы вновь подставить ноготь жуку и посмотреть, захочет ли он на него забраться, просто аккуратно берет насекомое, зажимает в кулаке. Встает и идет к Белому Дому.

Камера берет ее снизу, мы видим босые ноги, траву, белое здание, заходящее солнце… Общая картина очень напоминает девочку-негритянку, которая возвращается домой после изнурительной работы на хлопковой плантации (ведь комбинезон у женщины джинсовый, спохватившись, примечает сценарист – В. Л.). В лучах закатного солнца, красивая, стройная, босоногая… Не хватает лишь Магического Чернокожего Спиричуэлса, на который дрочат продвинутые московские любители Запада (этим изящным словосочетанием автор сценария стал заменять, после замечаний критиков, стандартных «пидаросов и любителей журнала «Афиша») в упор не замечающие ни «Бурановских бабушек», ни того, что Адель и Эми Вайнхаус, певшие лучше черных, вовсе ими – черными, – не были (ну хорошо, насчет бабушек я согласен – В. Л.).

Словно подслушав это потаенное желание зрителя, Мишель, медленно идя в дом, запевает.

Разумеется, она поет в стиле Магический Черный Спиричуэлс.

Мы слышим ее чарующий, низкий, грудной голос.

Причем поет она, почему-то, на румынском языке

(вот такая дань такого уважения вот такой вот родине – прим. сценариста).

Чине а фост ла армата, – поет она («тот, кто хоть раз был в армии на хлопковых полях/в армии/в тюрьме – здесь и далее перевод с румынского автора сценария).

Ел ну а уита ничьодатэ! – поет она («тот никогда, никогда не сможет забыть» – поет она).

Кум не сунт храни-и-и-и-и-те, – поет она («как нас кормили там палачи» – поет она).

Саре ку пэне… – поет она («хлебом с водой/кукурузой с джином/баландой с капустой – говорит она).

Шы ун пахар де апА, – поет она с легким акцентом («И давали запить стаканом прогорклой воды» – поет она, а что с акцентом, то, все же, не родной язык, как и для автора сценария – В. Л.).

Солнце опускается еще ниже, Мишель подходит к дому совсем близко, начинает пританцовывать в такт своей песне. Мы слышим, как за кадром начинает играть целый ансамбль, мы буквально видим синтезатор и женщин, похожих на Вупи Голдберг, которую осмелился трахнуть Вуди Аллен (или она его – смотря кто вы по гендерному признаку, – В. Л.), которые одеты в костюмы негритянок-певиц религиозного хора. Мишель пританцовывает все сильнее. Она поет уже во весь голос, задрав голову к небу – быстрая ретроспектива неба, бегущие облака, завихрения, тучи, солнце, громы, молнии, туманы и дожди (тут я кажется сбиваюсь на какую-то поп-песню – прим. В. Л.) – и мы видим ее счастливое лицо.

Я пою что-то красивое, – поет она уже на английском языке.

Невероятное красиво, про Бога и его черный народ, – поет она.

Про то, как нам было тяжело, но Он вывел нас, – поет она.

Вывел в страну, ставшую Жандармом мира, – поет она.

И мы, черный народ, стали его верными слугами, – поет она.

Не изошли в свои Палестины, но остались в Египте, – поет она.

И стали верными сынами фараона, давшего нам все, – поет она.

Давшего нам и власть и пособия по безработице, – поет она.

Возможности и беды, права и обязанности, – поет она.

Подпрыгивает, хлопает в ладоши – она уже на пороге своего дома, бросает взгляд назад, камеры быстро показывает вид Вашингтона со стороны Белого дома, – и закрывает дверь. Темнота. Мы слышим лишь пение и какую-то возню.

Мы считаем очевидным следующие истины, – поет Мишель.

Все люди сотворены равными и все они одарены своим создателем, – поет она.

…некоторыми неотчуждаемыми правами, – поет она.

…к числу которых принадлежат, – поет она.

…жизнь, свобода и стремление к счастью, – поет она.

На каждой стадии… притеснений мы подавали королю петиции – поет она.

…и просили правосудия; но единственным ответом на все наши, – поет она.

…петиции, – поет она.

…были только новые оскорбления, – поет она.

Оу, Государь, характер которого заключает, – поет она.

…в себе черты тирана, – поет она.

Оу, нет, он не способен управлять свободным народов, – поет она.

Внезапно посреди экрана вспыхивает огонек. Это свеча. Мы моргаем несколько раз, привыкая к столь скудному освещению. Но зритель оказывается вознагражден за труды. Женщина, похожая на Мишель Обаму, стоит совершенно обнаженная посреди зала приемов Белого Дома, перед ней стоит стол, на нем – пирамида, копирующая ту, что изображена на валюте США. На пирамиде нарисован глаз. Различие между этой пирамидой и «долларовой» в том, что эта – намного более острая, у нее на вершине настоящий шпиль.

В результате пирамида выглядит, как сумасшедшая иллюстрация сумасшедшей идеи сумасшедших академиков Носовского и Фоменко о том, что все древние цивилизации были созданы казаками в 17 веке.

Адмиралтейский шпиль Санкт-Петербурга на пирамиде Хеопса в Египте.

Отъезд камеры, снова – стол, пирамида, и женщина со свечой.

На голове женщины – что-то вроде короны, а на теле нарисован – аляповато и чисто схематически, – фартук.

В руке Мишель (будем называть ее так из-за удобства читателя, которому прискучит читать каждый раз «женщина похожая на супругу президента США, Мишель Обаму – В. Л.) держит что-то, очень похожее на мастерок. Крупный план.

Это лопатка для выпалывания сорняков.

На вершине пирамиды, как уже увидел зритель, который смотрит фильм, снятый по этому сценарию (и вот-вот догадается читатель), стоит, с несколько даже смущенным видом, колорадский жук. Разумеется, он не покраснел, просто он перетаптывается как-то… нерешительно, неловко. А может, все дело в том, что пирамида выполнена из стекла, и очень скользкая. У несчастного жучка – всего несколько сантиметром для маневра. Потоптавшись, жучок застывает на месте, и, хоть мы не видим его головы (только сверху), он как бы всем своим видом выражает полную и безоговорочную капитуляцию.

Мишель, словно дождавшись этого, улыбается и хлопает в ладоши.

Несколько мгновений картинка не меняется, потом из тени появляется фигура. Она становится за Мишель, и, страстно дыша, несколько раз шлепает ее по заду (мы слышим лишь шлепки).

О, мучос задниц, – говорит голос по-испански.

Дьяболо задниц!!! – говорит голос.

Вот это сракос! – говорит голос.

Т-с-с-с, – говорит Мишель, тоже по-испански.

Крупный план. Мы видим, что за ней стоит садовник, Родригес. Он похож на героя кинофильмов режиссера Алехандро Гонсалеса Иньярриту (и если Вам знакомо его имя, то мы уже знаем, приверженцем какого модного российского журнала вы являетесь – В. Л.). Ну, из тех, что нелегально пересекают границы, грабят детей, убивают стариков и насилуют женщин – (существительные и глаголы в перечне можно легко перетасовать – прим. В. Л.) – только потому, что иммиграционная служба США (ЕС) не дала им права на въезд в страну Честно Торговать Колготками.

Садовник Белого Дома тоже совершенно обнажен, если не считать золоченого гульфика и татуировки на груди.

Она изображает ацтекского орла, сидящего на кактусе. В когтях орла, вместо традиционной змеи, мы видим гигантского колорадского жука.

Блядь я в предвушеньос – говорит садовник.

Моя твой разъебать, как твоя нас за война в Техас, – говорит он.

Трахать до усрачка-с, – говорит он.

Мучос, мучос сексос, – говорит садовник.

Эль готова-с? – говорит он.

Минутку, сладкий, – говорит холодно Мишель по-испански.

Твоя так хорошо говорит испански, – говорит садовник (причем именно так он говорит и по-испански – прим. В. Л.).

Моя хотеть чтобы твоя говорить когда ебать, – говорит садовник.

Как мой есть грандо, огромно… – говорит он.

Как он доставать твой потроха, – говорит он.

Моя это заводить, как движок от машин, – говорит он.

Мой движок совсем заводить, чуять? – говорит он.

Давай скорей моя твоя ебать, – говорит садовник.

Еще минутку, сладкий, – говорит Мишель, глядя на огонек свечи.

Садовник пыхтит, мнет зад женщины, не смотрит в камеру – только вниз, на лбу – капельки пота, – говорит:

Моя родина говорить, – говорит он.

Ты моя зерна какао, мой твоя перья попугай, – говорит она.

Уговор дороже песо, – говорит он.

Моя твоя извращать как твой просить, – говорит он.

Пора твоя моя отсосать, – говорит он.

Моя намалевать эта хуйня, – говорит он, кивая подбородком себе на грудь.

Стоять целый час возле эта ебанный жук, – говорит он.

Слушать твой глупый песня-хуесня, – говорит он.

Весь день ебаться в огород, – говорит он.

Наловить для тебя целый ведерко, – говорит он.

Кивает в угол, короткая ретроспектива – как вспышка – зной, жара, полдень, садовник ползает, весь в поту, задыхаясь, собирает что-то на картофельных кустах, табличка «Экологический огород семьи Оба…» – и мы видим крупный план ведра в углу помещения. На него из-за портьеры падает луч уходящего солнца. Падает прямо в ведерко.

Луч высвечивает отвратительную картину.

Мы как бы окунаем лицо в ведро, полное колорадских жуков.

Мерзкие, жирные, противные, блестящие… Они выделяют желтую секрецию, – камера несется и показывает, что она въелась в руки идиота-садовника, который, конечно же, не надел перчатки перед сбором жуков, – и Копошатся. Разница между одним колорадским жуком, вызывающим даже некоторую симпатию, и целым их скопищем – огромна (примерно как между одиночкой-участником слета «Селигер-2018» с Северного Кавказа, и ротой призывников оттуда же, и не факт, что кто-то из призывников не участвовал в слете «Селигер-2018» – В. Л.).

Прежде, чем зрителя успевает стошнить, камера резко вылетает из ведерка – пара жуков ползают по краям экрана, потом слетают, – и мы возвращаемся к столу.

Женщина, наклонившись к столу, опирается на него обеими руками.

Уже мой твой ебать?! – говорит садовник настойчиво.

Еще тридцать секунд терпеть, – говорит спокойно женщина.

Огонек свечи – небольшой. – все слабее, он начинает чадить, колебаться.

Твой настоящий извращенка, – говорит садовник.

Никогда не знать баба, – говорит он.

…течь который от жук, пирамид и свеч, – говорит он.

Причем свеч не в жопа! – говорит он.

Моя рассказать деревня, не поверить, – говорит он.

Вся Мексика будет шок, – говорит он.

Как после сериал «Колибри», ебана! – говорит он, сверкая ослепительно белыми зубами пеона из к/ф «Колибри».

Десять, – говорит он.

Девять, – говорит он.

Восемь, – говорит женщина, тон которой с холодного меняется на очень Томный.

Семь, – говорит, выпучив глаза садовник.

Шесть, – говорит женщина, наклоняясь все ниже, она буквально Ерзает, как делает кошка, устраиваясь под котом, поднимает одну ногу на стол, камера смазано быстро показывает нам междуножье, мы Возбуждаемся.

Пять! – кричит садовник, открывает рот, на спину женщины – крупно показан замедленный полет, – капает слюна; мужчина начинает, схватив женщину за волосы, буквально залезать на нее.

Четыре, – мурлычет женщина, поворачивается и призывно смотрит прямо в камеру.

Тры, – хрипит садовник, прилаживаясь.

Два, – шипит женщина.

Адын! – кричит садовник.

А-а-аль-дьябо-грачомучо – ревет он.

Элькапульпутобляебатьнахуйвроколоти…!!! – взвизгивает он.

Мощным рывком бросается вперед.

Очень медленно мы видим следующую сцену, которая, конечно же, происходит быстро

(на таких сценах специализируется молодой китайский кинематограф, представителей которого эта гениальная догадка Внезапно озарила после появления на широком экране американского к/ф «Матрица» – прим. сценариста).

С глухим замедленным рыком Родригес поворачивает к себе голову Мишель, которая, – хотя секса еще не было, – глядит сытым взглядом Наевшейся женщины… мужчина бросает вперед буквально все тело, он словно хочет припечатать, расплющить женщину, он придвигает к себе ее голову и впивается в губы, крупно – только лица, – широко раскрытые глаза садовника, его жертвы… Отъезд камеры. Мы видим, что настоящая жертва в этой паре – несчастный садовник, под которым Мишель извернулась, и несчастный, вместо того, чтобы покрыть самку, напоролся грудью на шпиль пирамиды. При этом он продолжает держать Мишель за волосы, как если бы все еще собирался оседлать ее.

Гибкая и рослая женщина, лежа на столе рядом с жертвой, глядит ему в глаза.

Садовник открывает рот, льется чуть-чуть крови (без фанатизма, несколько капель – В. Л.). Мишель шепчет, все еще глядя ему в глаза.

Эти песни-хуесни, – шепчет она по-испански.

Декларация Независимости Наших Отцов, – шепчет она.

Ебаный твой мексиканский рот, – шепчет она.

Грязный сраный блядь пожиратель сраных и грязных тортильяс, – шепчет она.

Хуеплет мексиканский, – шепчет она.

Я-э… к-х… арх.. – шепчет садовник.

Поникает, как не сдавший экзамен водитель. Вид сверху. Мы видим, что шпиль, хоть и вонзился в сердце мужчине, не прошел его насквозь. Мишель, отведя руки назад и разжав кулак Родригеса на своих волосах, становится за мужчиной, обхватывает его сзади и рывком переворачивает. Камера поднимается и показывает вид стола сверху.

Мишель, перевернув Родригеса, рывком вынимает из его груди шпиль пирамиды.

Она все еще обнажена, уже в крови, и выглядит, как и всякая женщина в момент мистерии, очень соблазнительно и опасно.

Проще говоря, как женщина.

Коротко – крупный план век жертвы. Те, трепыхнувшись, – как бабочки под сачком любознательного энтомолога Володи Набокова, – замирают. Мишель улыбается, гладит садовника по щеке. Внезапно, с размаху, вонзает пирамиду в грудь Родригеса снова и наносит несколько колющих ран. Потом – мы убеждаемся, что грани у пирамиды режущие, – проводит между ранами разрезы, как скальпелем.

Идет в угол помещения, возвращается с ведерком. Подняв его над головой, начинает громко говорить, глядя вверх (мы все еще видим их – ее и жертву – сверху). Постепенно входит в транс, мы слышим лишь гул голоса, слышим его издалека, пока камера медленно скользит по кабинету, показывая нам – освещение все еще плохое, но мы уже свыклись с ним (а на самом деле мы использовали пленку с другим эффектом – В. Л.). Пока голос Мишель звучит фоном, мы видим черно-белые фотографии, прикрепленные к мебели, стенам…

Жаклин и Джон Кеннеди на яхте, Тедди Рузвельт с теннисной ракеткой, Линкольн на стуле, Рейган с собакой и бейсбольной перчаткой, Буш-старший с книгой, Буш-младший с женой и девочками… Каждая фотография подписана, почерки разные, судя по всему, принадлежат тем, кто на них сфотографирован. Камера возвращается к фото Джона и Джекки. Замирает. Потом – нехотя, – переползает на соседнее фото. Крупно – фотография Линдона Джонсона – единственная официальная здесь, Президент в костюме, в полный рост. Подпись:

«Я не делал этого, чтобы вы об этом не думали, еб вашу мать!»

Камера, под укоризненным взглядом Джонсона, разворачивается.

Мы видим Мишель и мы различаем все, что она говорит,

…илу всего этого, мы, представители Соединенных Штатов Америки, – говорит она.

Собравшись на общий Конгресс, призывая Верховного судью мира, – говорит она.

Объявляем от имени и по уполномочию народа, – говорит она.

Что, Отец, – говорит она.

Вся власть мира должна принадлежать, – говорит она.

Свободных и независимых Сестрам, – говорит она.

И их полосатому Отцу, – говорит она.

О ты, Отец, давший нам власть над миром, – говорит она.

Ты, подорвавший продовольственную безопасность Тираний, – говорит она.

Тот, кого породили горы Колорадо, – говорит она нараспев.

И кто породил эти горы сам, – говорит она.

Наш Отец… полосатый Отец… – говорит она и плачет.

Ты, кто ценой своего тела выкупил наш народ, – говорит она.

Кого сжигают в банках с керосином и рвут на части, – говорит она.

Травят ядом и ломают тело ногами, – говорит она.

Но кто возвеличил свой Народ на весь мир, – говорит она.

Отец, наш Отец, – говорит она.

Ты, Отец, я надеюсь, – говорит она.

Остался доволен жертвой, – говорит она.

Хоть она, жертва, и воняла, как козел, – говорит она.

Ебливый козел, – говорит она.

И ужасно говорила по-испански, – говорит она.

Ты ушел блуждать во внутренности жертвенного козла, – говорит она (ретроспектива – колорадский жук крутит усиками, в то время, как на шпиль падает грудью незадачливый садовник Родригес).

Но ты оставил нам свой маленький полосатый народ, – говорит она.

Ешьте же, братья Отца, – говорит она.

Опустив ведерко, ссыпает колорадских жуков прямо в раскрытую грудную клетку несчастного Родригеса. Крупно – кишащие в крови и мясе жуки, – глаза Мишель, свеча, стол, лицо Родригеса…

Кровь, стекающая на пол.

ХХХ

Общий план города сверху.

Мы видим чуть поодаль узкую – практически неразличимую – ниточку городской речушки, поросшей камышами. Видим фигурки двух мужчин, – очень маленькие, – которые возятся возле третьего мужчины, почему-то голого и с дипломатом в руке. Поодаль стоит, выжидающе глядя, бездомная собака.

Камера теряет реку из виду, мы видим мост, несущиеся по нему автомобили, старика, который, несмотря на костыли, довольно ловко справляется с трафиком, и перебегает таки на другую сторону – правда, перед ним резко тормозит машина с нарисованным на всю крышу орденом Победы.

Камера плавно уходит от моста, дороги, автомобилей, показывает нам другую сторону дороги и выше от моста – мы видим церковь на холме, она в сине-белых цветах, купола золотые, но это потускневшая позолота, которая не очень блестит, несмотря на то, что этот эпизод отснят солнечным днем. Мы слышим колокольный звон. Кроме него, мы слышим голос.

Киристись, киристись давай, гарила ебаный! – говорит он с сильным армянским акцентом (в дальнейшем он так и звучит, а транскрипция, для удобства читателя, будет грамотной – В. Л.).

Давай билядь крестись, – говорит он (но «билядь» для колорита оставим).

Крестись, ебаный твой рот, – говорит он.

Ты что хуй, как не родной, – говорит он.

А ну давай, гандон, – говорит он.

Слева направо, справа налево, – говорит он.

Туды сюды обратно, и как мине приятно, – говорит он.

Ха-ха, – говорит он.

Да крестись, горилла! – говорит он.

Ебаный твой рот, с автамат бегать научился за двадцыть лет, – говорит он.

И кириститься ебаный твой рот научишься! – говорит он.

Звук удара, повизгивание, жалобный скулеж.

Мы слышим, что колокола звонят все громче. Снова общий план дороги. Автомобили останавливаются, из них выходят люди, с Просветленными лицами становятся лицом в сторону церкви, крестятся… Видно остановившийся троллейбус, из него выходят пассажиры – как бывает, когда штанга навернулась и надо пересесть в другой троллейбус, – и тоже крестятся, многие кланяются. Откланявшись и открестившись, садятся в троллейбус, тот едет, за ним – многие автомобилисты… Когда останавливается очередная машина, шоферу которой охота перекреститься, все терпеливо ждут, ни одного звукового сигнала (эту сцену снимать не нужно, возьмите любой документальный кадр городской хроники Кишинева последнее время – прим. сценариста). Камера разворачивается, и мы видим, что в нескольких стах метров от моста через реку – купол огромного (по меркам Кишинева, конечно) здания.

Оно напоминает яйцо, забытое после пасхи где-то в углу кухни: поставленное на тупой конец, и слегка завалившееся набок.

Сходство с яйцом усиливают паутины трещин, разбегающиеся по всему зданию.

Мы видим в самом его низу провалы без окон. Камера приближается к зданию, мы видим, что его когда-то украшала лепнина, которая местами отвалилась, видим разобранную перед зданием мостовую, местами просто асфальт, местами плитка, местами – земля… Надпись выцветшими буквами на фасаде здания.

«ЦИРК КИШИНЕВА ПРИВЕТСТВУЕТ ВАС!!!»

Буквы «в» в слове «Кишинев» нет, но мы видим, что, несмотря на разруху, здание находится в руках рачительного хозяина, который подобрал эту самую букву «в» и водрузил ее на место. Правда, не на то. Поэтому на самом деле надпись выглядит так:

«ЦИРК КИШИНЕА ПРИВЕТСТВУЕТ В ВАС!!!»

Камера показывает овраг рядом. Над ним – на колонне – гигантский футбольный мяч. На нем на румынском языке написано:

«На этом месте будет построен в 2019 году олимпийский стадион»

Надпись выполнена по кругу, – мяч же круглый! – и ее невозможно прочитать.

Камера разворачивается и плавно опускается от мяча к заколоченным дверям здания цирка, в трещинах на асфальте поросла трава, мы видим стайку кур, забежавших сюда из частного сектора, расположенного по соседству. Они клюют по зернышку, кудахчут. Крупно – безумный, мечущийся глаз курицы. Шум, гомон. Отъезд камеры. Мы видим, что курица – в руках невысокого, щетинистого мужчины в, почему-то, гимнастерке и галифе. У него большой нос, он похож на актера из кинофильма «Мимино» (как там его самая знаменитая реплика, которую Повторял Весь Союз… «я твой мама ибаль, да?!», ну или что-то в этом роде – прим. Сценариста).У него седые волосы на голове (ну, откуда мы знаем, что там внизу – прим. Сценариста), и добрый взгляд дядюшки-сказочника из мультипликационного фильма «Ереван-студия фильм».

Ай, еб твою мать, – говорит он, обращаясь к кому-то за собой.

Помню, снимали мультфильм на «Ереван-студия фильм», – говорит он.

Сколько этих курей-шмурей озвучивал, – говорит он.

Тетушка Мино, иди к дядюшке Дидо, – говорит он голосом Сказочной Курицы.

Принеси ему водицы, напиться, – говорит он все тем же голосом.

Пять рублей в сутки, плюс обед и профсоюзные, – говорит он.

Потом – путь нормального биля интеллигента, – говорит он.

Дороги, БАМ, билядь, дожди, – говорит он.

Труд в сфере культуры, Кишинев-фильм, – говорит он.

А там и Цирк, – говорит он.

И вот, полюбуйся, Эрнестик, – говорит он.

Что билядь за хуйня с нами случилась, – говорит он.

Все время, что мужчина говорит, время от времени поворачивая лицо к нам в профиль (как бывает, когда обращаются к собеседнику за спиной – В. Л.), он проворно сворачивает курице голову, вертит ее, с усилием отрывает. Идет за цирк, оглядываясь, с таким видом, как будто это Не Его курица. Завернув за одну из колонн, – которые опоясывают брошенное здание, словно лишай, – быстро садится на корточки и начинает с бешеной скоростью ощипывать несчастную птицу. Мы буквально видим взрыв перьев и пуха на месту мужчины. Их кружит ветер… Одна пушинка улетает, медленно кружась, чтобы осесть где-нибудь в США, попасть в кадр камеры «Ворнер бразерс» и стать началом отличной американской мелодрамы про любовь.

Камера, проводив взглядом пушинку, возвращаемся.

Перья поулеглись, мы снова видим мужчину, который, сидя на корточках, заканчивает ощипывать птицу. Все время, что мужчина ловил ее, отрывал голову и шел за угол, мы видели лишь какую-то тень… что-то, очень быстро перемещающееся, неразличимое. То, к чему обращался мужчина. И вот, он, обернувшись, глядит перед собой – прямо в камеру, – и говорит:

Эрнест, билядь, – говорит он.

Ты жрать будешь или нет? – говорит он.

Что за хуйня? – говорит он.

Кто не работает, тот хуй ест, – говорит он.

Разворот камеры. Мы видим перед мужчиной небольшого, очень задумчивого, и довольно тощего шимпанзе. Видимо, все дело в тренде, заданном владельцем обезьяны, но мы, почему-то, находим некоторое сходство шимпанзе с молодым кавказским интеллектуалом, изрядно отощавшим в горах. А может быть, все дело в бурке и горском кинжале, которые прикреплены к поясу – золотому, – шимпанзе. Глядя на нас, обезьяна задумчиво сует палец в ухо, прислушавшись к чему-то, трясет очень сильно пальцем, потом вынимает его, тщательно рассматривает…

В общем, выглядит, как типичный водитель междугородного рейса в Молдавии.

Хоть бы ты, сука, водить машину умел, – говорит мужчина.

Устроили бы представление, срубили бы бабок, – говорит.

А так… – говорит он.

Объедаешь ты меня, Эрнест, ебаный твой рот, – говорит он.

Объедаешь и обпиваешь, – говорит он.

Обезьяна, закончив рассматривать палец, сует его себе в рот. Мужчина с сомнением глядит на шимпанзе, потом, нехотя, отрывает от курицы ножку, протягивает – сырую – со словами:

На, сука, подавись, – говорит он.

Шимпанзе берет ножку, проглатывает (буквально, как алкоголик рюмку водки – словно слизал). Смотрит на мужчину. Снова раздается колокольный звон. Мужчина говорит обезьяне:

Крестись, ебать тебя в ухо, – говорит он.

Крестись, вошь подзалупная, – говорит он.

Брынза перхотная, – говорит он.

Шимпанзе неуклюже – видно, что дрессировкой его научили делать движения, но смысла их он не понимает, не получается Истово, – крестится. Мужчина кивает, бросает обезьяне голову. Говорит:

Летом у Кафедрального собора, – говорит он.

Кучу денег с тобой заработаем, – говорит он.

Веришь ли ты мне Эрнестик? – говорит он.

Обезьяна почесывает живот. Мужчина ласково треплет шимпанзе по голове, в этот момент обезьяна стремительно впивается в оставшуюся в руках человека курицу и двумя-тремя заглатываниями, – словно питон, – справляется с птицей. Камера поднимается вверх и мы видим бегущие по нему облака. Мы слышим дикую ругань. Картинка становится мутной… Бликует… Появляются огоньки… Шум становится громче… Отъезд камеры.

Ретроспектива

Мы видим советский цирк – праздничный, в иллюминации, совершенно новый, – дети галдят, взрослые смотрят вместе с ними на арену (только взрослые – на трусики той тетки, что выходила в короткой юбке объявлять номера – В. Л.), играет музыка.

Советский цирк, – играет музыка.

Тра-та-та-та-тара-та-та, – играет она.

Советский на… – поет она.

Раздается треск барабанов. На арену выходит мужчина в гимнастерке, – только он сейчас моложе лет на 15, – и шум стихает.

Цирк как искусство, – говорит голос.

Заездом в МССР из братской республики, – говорит голос.

Номер артиста Армянской СССР, – говорит торжественно голос.

Заслуженного артиста РФСФСР, – говорит он.

Магистра искусств Ереванской Школы Цирка, – говорит он.

Почетного работника Армянского Гостелерадио, – говорит он.

Ибрагима Варданяна, – говорит он.

К 57-летию переправы на Малой Земле… – говорит он.

Аплодисменты (советским людям все равно было, кому хлопать в конце 70-хх годов: хорошее питание, избыток сил и эмоций, легкая истерика из-за предчувствия того, что этот небывалый для совка продовольственный рай вот-вот навернется… – В. Л.).

Мужчина вздыхает вместе с гармонью и говорит:

Переправа, переправа, – говорит он прочувствованно.

Переправа, переправа, – говорит он.

Весь зал, с лицами Остро Интересующихся Происходящим Советских Людей (горящие щеки, блестящие глаза, полураскрытые рты… да они все блядь под кетамином! – прим. В. Л.), смотрит на циркача. Многие даже привстали с мест. Мы видим мужчину, который искоса поглядывает на зад своей привставшей соседки. Зад хорош, он округлый, мягкий, большой… мы словно чувствуем исходящее от него тепло… Зад-печка… мы буквально течем взглядом по тому намеку на впадине – юбка натянута – который расположен между двумя великолепными полужо…

Женщина поворачивается и укоризненно смотрит на нас.

Покраснев, мы, вместе с камерой переводим взгляд на арену. Там мужчина в форме красноармейца, разведя гармонь, которую держал на груди, говорит:

Переправа, переправа, – говорит он.

Берег левый, берег правый, – говорит он.

Где тропинка, где лучинка, – говорит он.

Где изба, где самовар, – говорит он.

Садится на край арены, Пригорюнивается, становится похож на актера Леонова, который изображал старого грустного еврея по пьесе очередного Шалом Алейхома из Союза Писателей СССР («сделай мне вселенскую грусть, Миша» – В. Л.), играет на гармошке.

На весь цирк раздается мелодия «Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам»

Общий план цирка. Люди постарше пригорюнились тоже, кто-то подпирает щеку рукой. На глаза одной женщине набегает слеза, медленно капает, падает на макушку зрителя, сидящего в следующем ряду… Снова арена. Мужчина в кителе играет что-то задумчивое, мы, почему-то, слышим музыку инструмента типа дудук, хоть это по-прежнему, гармонь.

Переправа, вах нанай, – поет мужчина.

Весь в крови, весь в золе, – поет он.

Весь в огне, весь билядь, полыхает, – поет он.

Никто в зале не возмущается, потому что мужчина поет по-армянски.

Ебаный твой рот, горила, – поет мужчина.

Где ты на хуй там застряла, – поет он.

Я те я рот блядь дзы и в уши, – поет он.

Ебать в сраку, – произносит он кодовую, очевидно, фразу.

Общий план арены сверху. Внезапно из-за кулис (да, я как и вы, забыл, как называется та хуйня, из-за которой выбегают в цирке – прим. Сценариста) стремительно выбегает что-то черное! Шум в зале. Черный комок останавливается, распрямляется.

Гомерический хохот.

Крупный план – шимпанзе Эрнест, в форме бойца СС, с фуражкой – почему-то офицера люфтваффе, – и автоматом «Шмайсер» на боку. На ногах шимпанзе – начищенные до блеска сапоги. Обезьяна скалится и совершает круговой разворот. Мы видим цирк его глазами: огни, хохот, раскрытые рты, вытянутые пальчики детишек («мама, мама, смотри!»). Мужчина в галифе встает, растянув гармонь – снова хрип инструмента, и, дождавшись, когда зал стихнет, – говорит:

Гуттен морген, дранг нахт остен! – говорит он.

… – вскидывает руку в нацистском приветствии шимпанзе.

… – умирает от счастья зал.

Битте дриттте, айн цвайн митте! – говорит с армянским акцентом человек в галифе.

Только быть вам фрицы битым! – говорит он.

Ихтен шмихтен дринге бюст, – говорит он.

Баты шматы дирли дюст, – говорит он.

… – кивает шимпанзе под рев счастливого зала.

Как вас звать, величать? – говорит мужчина.

… – ждет обезьяна.

Может, Ганс? – спрашивает циркач.

… – молчит шимпанзе.

Адольф?! – говорит циркач, зал снова грохочет.

…мотает головой шимпанзе.

Эрнест?! – говорит циркач.

Шимпанзе яростно кивает. Циркач, разведя гармошку, играет что-то вроде марша Мендельсона, после чего говорит:

Небось, в честь штурмовика Эрнеста Рема назвали? – говорит он.

Шимпанзе кивает, выкидывает лапу в нацистском приветствии. Гогот зала. Мужчина начинает играть на гармошке что-то бравурно-патетическое, из-за чего становится похож на клоуна Карандаша, развлекающего советских солдат на передовой. Поет поганым голосом старшего Райкина, но по-прежнему с сильно выраженным армянским акцентом:

Вы уж будьте так любезны милый фриц, – поет он.

Вы при виде наших танков лягте ниц, – поет он.

Как дойдет наша пехота до Берлина, – поет он.

Вы поймите сдаться вам необходимо, – поет он.

Обезьяна мотает головой, пытается убежать от циркача, который, уподобившись Цезарю, делает три дела одновременно: скачет вокруг животного, танцуя гопака и играя и напевая одновременно («пусть цветут сто цветов» как сказал товарищ Мао – В. Л.). В общем, перед нами обычная третьесортная поделка, которыми потчуют солдат на передовой во всех странах. Кружась, постепенно шимпанзе теряет автомат, каску, начинает выглядеть очень растерянно – примерно как А. Шикльгрубер в 1944 году, – и становится на колени. Зал смеется и аплодирует в такт песне.

…от и так, ебать вас в сраку! – заканчивает петь циркач.

Обезьяна убегает за кулисы (нет, не вспомнил – В. Л.), роняя по пути штаны, и показывая голый зад. Экстаз зала. Камера стремительно возвращается на какой-то из рядов – и мы снова видим тот Зад, что привлек наше внимание. Его обладательница вновь поворачивается и смотрит на нас уже несколько иначе, с поволокой… Мы видим в ее взгляде обещание, она Раскраснелась… перед нами – стандартное начало советского романа (а еще они начинались в библиотеке, в колхозе и на стройке – В. Л.)

Огни, шум.

Фокусировка кадра. Мы видим артиста в галифе, который пересчитывает рублевые купюры. В углу помещения – заставленного кассовыми аппаратами, афишами, реквизитом, – резвится с бананом шимпанзе (да-да, именно то, о чем вы подумали – В. Л.). Мы видим директора цирка. Он выглядит, как настоящий коммунист из эпопей «Вечный зов» и щурится так же придурковато. На нем – серый советский костюм. Он (директор, хотя мог бы и костюм) говорит:

Браво, товарищ Варданян, – говорит он.

Еще полгодика и поднимем Вам ставку! – говорит он.

А, ара, спасибо, – говорит он.

Эрнестика моего не забудь, – – говорит он.

Он мине как сын билядь, – говорит он.

Эрнест Варданян! – говорит он.

Шимпанзе подпрыгивает, скалится. Циркач ладит скотину, натешившуюся с бананом, по голове. Уходит, взяв обезьяну за ру… лапу. Мы глядим им вслед глазами директора. Раскрытая дверь, свет, шум. Камера выглядывает из-за двери и мы оказываемся в следующей ретроспективе.

Ретроспектива-2

Все тот же зал, те же лица, только штукатурка кое-где потрескалась и ковер уже потертый. Красные цифры под куполом. «В 1989 год!!!».

Мужчина– циркач одет в галифе и гимнастерку, но знаки отличия и звезды на ней спороты. Мужчина снова поет по-армянски.

Ебаный твой рот, горила, – поет мужчина.

Где ты на хуй там застряла, – поет он.

Я те я рот блядь дзы и в уши, – поет он.

Ебать в сраку, – говорит он фразу, на которой шимпанзе приучен выбегать на арену.

Снова выбегает шимпанзе.

Гомерический хохот.

Крупный план – шимпанзе Эрнест, в форме бойца НКВД, с фуражкой – почему-то офицера танковых войск, – и автоматом «ППШ» на боку. На ногах шимпанзе – начищенные до блеска сапоги. Шум, смех, крики «браво». Мужчина играет на гармони и говорит:

Добрый день товарищ вертухай! – говорит он.

… – отдает честь по-советски шимпанзе.

… – умирает от счастья зал.

Что, братишка, норму поднял?! – говорит с армянским акцентом человек в галифе.

Снова пайку у нас отнял?! – говорит он.

На лесоповал послал, – говорит он.

И посылку отобрал, – говорит он.

… – кивает шимпанзе под рев счастливого зала.

Как вас звать, величать? – говорит мужчина.

… – ждет обезьяна.

Может, Никита? – спрашивает циркач.

… – молчит шимпанзе.

Иосиф?! – говорит циркач, зал снова грохочет.

…мотает головой шимпанзе.

Эрнест?! – говорит циркач.

Шимпанзе яростно кивает. Циркач, разведя гармошку, играет что-то вроде марша Мендельсона, после чего говорит:

Небось, в честь коммуняки Эрнеста Тельмана назвали? – говорит он.

Шимпанзе кивает.

Зал ревет, люди размахивают газетами, мы видим мельком заголовки.».. ласность и перестро…», «Ускорени… и хозрасче..», «… ожектор перестрой…».

Снова кабинет директора, это уже другой человек, он больше смахивает на продюсера Айзеншписа. Небрежно бросает пачку купюр артисту. Тот говорит:

Спасибо, товарищ Айзеншпис, – говорит он.

Тебе спасибо, зема, – говорит директор цирка.

И твоему Эрнестику, – говорит он.

Эрнестику Варданяну! – говорит он.

Шимпанзе, заслышав свое имя, скалит зубы, начинает дрочить. Владелец шимпанзе, подхватив обезьяну на руки, уходит. Открытая дверь, свет… В нее снова выглядывает камера, и мы оказываемся в…

Ретроспективе-3

Совершенно облупившаяся штукатурка, зрителей от силы половина, многие кресла – без спинок и вообще без сидений, просто рама приварена к полу… Окурки, мусор… Плохое освещение. Цифры «1993», намалеванный краской прямо на стене… Косо намалеванные…

Арена освещается всего одним прожектором. На арене наш старый знакомый, в форме офицера румынской армии времен Второй Мировой Войны, играет, уже, почему-то, на скрипке.

Это государственный гимн Молдавии, «Вставай румын».

Следует обычная прелюдия, на сцену выбегает шимпанзе. Люди в зале смеются. На шимпанзе – форма офицера армии Российской Федерации. На плече болтается автомат «Калашников». Бутылка водки в сумке. Стилизованный топор на поясе.

Господин русский, – поет мужчина.

Весь в жопе узкий, – поет он (оргазм в зале – прим. Сценариста).

Ты пришел на нашу землю с сапогом, – говорит он.

Потоптать ее вонючим сапогом, – говорит он.

Ты пришел насрать на нашу землю, оккупант, – говорит он.

Остановит тебя молдавский комбатант! – поет он.

Аплодисменты, затем овация… Шимпанзе убегает, привычно показав зад, и растеряв всю свою амуницию. Камера показывает свет в цирке… Отъезд. Снова кабинет директора. Теперь это лысый мужчина в ужасном – хуже советского (казалось, советских невозможно превзойти, но молдаване побили рекорд – прим. Сценариста) – костюме. Мужчина выглядит, как граф Дракула, которого заставляли дать показания «Сигуранце» и после 20 лет Сотрудничества выгнали на улицу без выходного пособия.

Спасибо, господин Варданяну, – говорит он.

Номер великолепный… – говорит он.

Бля буду, – грустно говорит он.

И Эрнест ваш… – говорит он.

Обезьяна обезьяной а блядь лучше русского соображает, – говорит он.

По крайней мере, гимн Молдовы выучила! – говорит он.

Э, ара, не за что, – говорит грустно циркач.

Он мине как сын, биля буду, – говорит он

В руке артиста – две купюры… На них капает вода, мы поднимаем голову вместе с камерой, видим протекающую крышу… Крупно – дыры, потекшая штукатурка… Отъезд камеры. Это течет крыша цирка. На арену практически льет, артист в гимнастерке стоит на ней в резиновых сапогах, у него в руках флаг Евросоюза. Крупно – фанерка в углу с цифрами.

«2003 навстречу!!!»

В зале – буквально на краю, – несколько мужчин с внешностью европейских функционеров. Они одеты в хорошие костюмы, держат над собой качественные зонты. Сидят на скамье, принесенной, очевидно, специально для них.

Мужчина под дырявым зонтом, уже безо всяких музыкальных инструментов, поет:

Пусть бегут неуклюже, – поет он по-армянски.

Пешеходы по лужа… – поет он.

Ебать в сраку, – произносит он пароль.

На арену выбегает шимпанзе, которого прекрасно было видно, потому что никаких перегородок в цирке уже не было. Шум дождя, выбитые окна, ветер… На обезьяне – плохо подогнанный костюм и на груди табличка «Гомофоб».

Наше вам с кисточкой господин гомофоб! – говорит циркач.

… – вскидывает руку в нацистском приветствии шимпанзе.

… – сдержанно улыбаются мужчины.

Хотите любовь между мужчинами запретить?! – говорит с армянским акцентом человек в галифе.

Весь мир в средневековую дикость воротить?! – говорит он.

Запретить мужчинам красивым и смелым ласкаться, – говорит он.

В губы и не только блядь целоваться? – говорит он.

… – кивает шимпанзе, мужчины переглядываются, улыбаются.

Как вас звать, величать? – говорит мужчина.

… – ждет обезьяна.

Может, тиран Влад Путин? – спрашивает циркач.

… – молчит шимпанзе.

Саддам?! – говорит циркач.

…мотает головой шимпанзе.

Тогда… – говорит циркач.

Муаммар! – говорит он.

Мужчины переглядываются снова, мы видим на их лицах неподдельный интерес. На бейджике одного из них мы успеваем заметить надпись. «… ивная группа ОБС и…… ейского Союза по соблюдению прав сексу…… ств…»

Шимпанзе молчит.

Муаммар, – с угрозой говорит циркач.

… – молчит шимпанзе.

Ара, ебаный твой рот, – говорит циркач буднично по-армянски.

Я все понимаю, 20 лет служению искусству, – говорит он.

Но еб твою мать, я не нашел ни одного злодея под именем Эрнест, – говорит он.

Который бы был против ебли-шмебли в срака, шмака, – говорит он.

Шимпанзе, заслышав слово «Эрнест», яростно кивает.

Муамар, Муамар? – ласково говорит циркач.

… – угрюмо молчит обезьяна.

… – начинают терять интерес к представлению гости.

…Эрнест, может уйдем? – тихо говорит один мужчина другому.

А, Эрнест? – говорит он.

В гостинице такая шикарная двуспальная крова… – шепчет он.

Пожимает ему руку, у него многозначительный взгляд… Эрнест улыбается. Внезапно шимпанзе бросается на гостей, хватает гостя, произнесшего «Эрнест» за лацканы пиджака, трясет, скалится. Переполох, крики.

Что.. что… что за хуйня?! – кричит жертва.

Помогит… – хрипит он.

Эрнест, о, Эрнест, – рыдает, заламывая руки, его Партнер.

Ара, ара, ебаный твой рот не говори это им… – кричит циркач, вцепившись в обезьяну.

Что… за… про… еба… – пыхтит жертва.

… – в шуме и возне пытаются отцепить от мужчины обезьяну остальные гости представления.

Эрнест, о, Эрнест!!! – вопит жалобно возлюбленный Эрнеста.

Ара, ара! – кричит циркач.

ЭРНЕСТ!!! – вопит высокопоставленный евро-гей.

От этих криков шимпанзе словно безумеет, стучит себя в грудь, всем видом пытаясь показать, что это ее зовут Эрнест. Начинает кусаться, драться, крики, кровь, повизгивания…

Камера оставляет группу, поднимается под купол, показывает весь цирк изнутри – состояние ПОЛНОЙ разрухи, кучи говна по углам, – и опускается. Внизу уже никого нет, светит солнце через дыры в куполе, на арене растет трава (то есть, вы вернулись из ретроспективы). Камера выглядывает на улицу. Мы видим, что на разбитых ступенях черного входа плачет мужчина в гимнастерке. Рядом с ним порыгивает, поглаживая себя по животу, шимпанзе. Глядит на дрессировщика с сожалением. Почесывает под мышкой. Встает. Начинает прогуливаться взад и вперед. Он очень напоминает сейчас первобытного человека на стадии становления – он ищет корм на бескрайних полях плейстоцена… (примечание сценариста голосом ведущего БиБиСи, переозвученного голосом полуфиналиста шоу-передачи «Последний герой», Н. Дроздова).

Внезапно резко бросается вперед, быстро поднимает что-то, приносит к хозяину. Показывает, ухая и ахая. Циркач поднимает голову.

Мы видим окровавленное удостоверение.

Фотография мужчины лет сорока, худощавый, черноволосый. Похож на Пьера Ришара, только, в отличие от Ришара, мужчина красивый и у него умные глаза. Фотография тоже запачкана кровью.

Надпись внизу. Piere Loti. Еще ниже – l agent secret (секретный агент – фр.). Еще ниже – DGSE (Direction Generale de la Securite Exterieure – разведывательная служба Франции). Надписи все на французском, – который циркач и его шимпанзе (Особенно шимпанзе – В. Л.), конечно, не понимают, но выражение лица мужчины на фото не оставляет сомнений в том, чем он занимается.

Это или чекист или мошенник (что, в принципе, одно и то же).

Присвистнув, циркач встает.

Шимпанзе берет его за руку, тычет лапой в сторону оврага, у которого нашел «корочку».

Вместе осторожно спускаются в овраг, в лучах солнца они выглядят как символ смены поколений приматов.

Снова крупно – удостоверение.

Лицо мужчины на фотографии…

ХХХ

Мы видим парчовую занавеску на окне. Мы слышим дикие крики, не составляющие сомнений в их природе. Причем кричат люди, говорящие на французском языке.

А-а-а-а-а, – кричит женский голос («аа-а-а-а» – фр.).

А-а-а-а-а, – кричит мужской голос («а-а-а-а» – фр.).

А-а-а-а, – кричат они оба («а-а-а-а» – фр.).

Замолкают. Штора отдергивается и прямо в камеру смотрит невысокий, кучерявый мужчина с эрегированным членом (смех, аплодисменты в кинотеатре – В. Л.). Мужчина отдувается, утирает пот со лба. Мы видим лицо человека, чья фотография была на окровавленном удостоверении, найденном шимпанзе Эрнестом.

Мы видим, что за портьерой – огромный кабинет, портреты с золотыми рамами, стол, кресла…