Детство

Солнце одинаково светит всем, раскаляет крыши машин, жжет и без того чахлый газон, а у детей, сидящих на земле у двери, покрывает загаром кожу, пробираясь под слой пыли. Ряды дешевых пятиэтажек с балконами, где стоят велосипеды и сушится белье. Иногда там можно увидеть еще и холодильник или телевизионную антенну, но это лишь подчеркивает окружающее убожество.

Через дорогу, на той стороне проспекта Генерала Леклера, лето совсем другое, оно так и сияет на лужайках, для которых, казалось, и были придуманы всякие высокие стаканы, куда наливают оранжад, или, например, газонокосилки. Дорогу переходить опасно – нет тут ни светофора, ни правил. Дорога нужна, чтобы удерживать на расстоянии обитателей социального жилья, именно дорога служит границей, последним укреплением, ограждающим здешних жителей, и без того уже защищенных стенами собственных домов, решетками частных садов, полицией своего квартала.

Машина притормозила, пропуская Флоранс, и девочка вежливо помахала водителю в знак благодарности. Надо всегда оставаться вежливой, особенно в богатом квартале. А еще надо держаться прямо и идти уверенно, как будто ты ничем не отличаешься от здешних. Флоранс дочиста отмыла белые сандалии, на потрескавшейся коже остались следы тряпки. Носки она надела тоже белые, купленные неделей раньше в «Monoprix» и хранившиеся до этого дня в ящике комода вместе с кусочком картона, к которому были пришиты. Надеть новые носки ей удавалось нечасто, потому что на дне пакетов с вещами, полученными от хозяев, на которых работала ее мать, всегда валялось несколько пар. И трусики тоже попадались, иногда с метками – с именами незнакомых детей. Метки Флоранс не смущали, она привыкла донашивать чужие вещи, но только не носки, с этим она смириться не могла. Девочки, которые надевали в школу новые носки, ходили обедать домой, и в половине пятого их встречала мама, уже купив благоухающую горячим маслом шоколадную булочку. А Флоранс всегда возвращалась из школы одна, ключ от квартиры висел у нее на шее. Да нет, на это она не жаловалась, ей совсем не хотелось, чтобы ее видели рядом с матерью, но пообедать дома – совсем другое дело! Флоранс ничего не имела против столовской еды, просто завидовала девочкам, которые, если с утра прохладно, а к середине дня вдруг потеплеет, возвращались в школу нарядными, в легких платьях. Едва ли не самой нестерпимой из всех мелких неприятностей, способных отравить жизнь детям, для Флоранс было обливаться потом в одежде не по погоде. Вот и сегодня на ней шерстяная юбка, нелепая, когда ноги голые. Она надеялась, что мадам Гара даст на этот раз летние вещи, и хорошо бы ее размера. Именно для того, чтобы получить эту подачку, она и перешла на другую сторону проспекта.

Мадам Гара встретила ее, как всегда, приветливо.

– Как ты выросла!

Мало кто из взрослых способен начать разговор с ребенком с чего-нибудь другого.

– Ну, как дела в школе?

– Да так, нормально, – пробормотала Флоранс.

– Скромничает! – воскликнула мать. – Лучше всех учится, никогда ни одной ошибочки в диктанте не сделает! Флоранс у нас в семье самая умная!

– Садись, садись! – пригласила мадам Гара. – Пирог будешь есть? Мы тут как раз чай пили и болтали о своем, о женском.

Мадам Гара была либеральной хозяйкой. Она не ленилась вытащить чашки темного стекла ради прислуги – при условии, что чай будут пить на кухне. Жанин Мельвиль чувствовала себя здесь как дома. Она всегда тщательно укладывала волосы – и всегда одинаково, она непременно подкрашивалась, она сознавала, что от нее тут требуется меньше того, что она может, но что поделаешь, времена настали трудные. Она сумела преувеличить свою роль в доме, оказывая мелкие услуги, о которых ее никто не просил: отвечала по телефону так, как когда-то научили в школе секретарш, встречала гостей и приносила почту на посеребренном подносе, который сама же и раздобыла. Это позволяло ей гордо именовать себя экономкой и намекать, что с тряпкой она возится только потому, что хочет услужить бедняжке мадам Гара, не имеющей средств нанять еще и уборщицу.

– Я как раз говорила Николь… Надо же, совершенно из головы вылетело, о чем же это я рассказывала Николь!

Жанин хихикнула, довольная тем, что ей удалось дважды назвать хозяйку по имени. Вот вам и доказательство, что мадам Мельвиль тоже вполне достойна коттеджа с кирпичным мангалом в дальнем конце сада! Ее место не там, по другую сторону проспекта Генерала Леклера, ее место всегда было не там. Если бы только Дени мог признать эту ошибку! Но нет, она не начнет снова себя изводить теперь, когда почти что на «ты» перешла с Николь Гара. Еще немного – и все наконец-то изменится, теперь она нисколько в этом не сомневалась.

– Смотри, это все для тебя, – сказала мадам Гара, показывая Флоранс два пластиковых пакета. – Нет-нет, не надо благодарить! Я очень рада, что все это еще послужит, а не окажется в мусорном баке.

Флоранс поджала пальцы ног в беленьких носочках, ее собственных, чистеньких, только сегодня в первый раз надетых.

– Юбки, конечно, придется ушивать, – вмешалась Жанин. – Она куда тоньше Анн-Лор. В точности как я в ее возрасте.

– Вы были худенькая? – удивилась мадам Гара, нисколько не боясь обидеть прислугу.

– А кто бы меня выбрал «мисс Пуату- Шаранта», если б я не была как статуэточка? Цельный купальник ничего не скрывает, особенно когда к нему еще и туфли на каблуках высотой в двенадцать сантиметров. И уж поверьте, я победила безо всякого труда!

Флоранс съежилась на стуле. Мама снова взялась мусолить единственную славную страницу своей биографии, а мадам Гара, хоть и знала эту историю наизусть, просто- таки впитывала каждое слово. Вот только девочке очень не нравилось, какое у нее при этом лицо.

– Неужели я никогда не показывала снимки? Хорошо бы вы как-нибудь зашли к нам на аперитив, заодно и посмотрели бы, у меня целый альбом с конкурсами. Что за ножки у меня были тогда! А зубки-то! Самые красивые во всем моем родном Пуату! Мне еще тогда не поставили мост…

Глаза Жанин при упоминании о былой красоте затуманились, и она, отставив мизинец, глотнула чаю.

– Да вы и сейчас очень даже ничего, – подала голос мадам Гара, побуждая тем самым бывшую «мисс Пуату-Шаранта» продолжать рассказ.

– Ну, теперь-то я уже не первой молодости. Да и растолстела. Заботы, дети, что тут говорить, вы ж и сами знаете, как оно бывает.

– Мне ли не знать! – вздохнула мадам Гара, у которой в списке обязательных дел значились два пункта: еженедельные занятия теннисом и ежемесячно – перманент.

– Ох, уж до того обидно!… Как взгляну на витрину с моими кубками, так и подумаю: а ведь могла бы стать актрисой. Ведь пять раз побеждала, пять раз! Первый раз – в двенадцать лет, я тогда была мажореткой. Вот видишь, Флоранс, как раз в твоем возрасте! И ты, если бы захотела, могла бы пойти по стопам матери. Чего молчишь?

– Может быть, Флоранс несколько… замкнута, сосредоточена на своих переживаниях? – заступилась за девочку мадам Гара.

– Это уж точно, кроме своих книг, она… Да и потом, талант ведь не всегда передается по наследству, а?

Флоранс покраснела. Она слишком тощая, слишком долговязая, матери за нее стыдно. Еще сильнее съежившись на стуле, она уставилась на свои носки. Они такие новенькие, посмотришь на них – и соберешься с силами, чтобы не заплакать. Она вообще сюда пришла только для того, чтобы помочь матери: Жанин одной не унести никому больше не нужные обноски. И она старалась выполнять это унизительное дело с достоинством, на какое только способен человек в двенадцать лет. А теперь мама все испортила, в очередной раз припомнив свою судьбу несостоявшейся старлетки… Недоставало еще двух заключительных фраз, последних поворотов трогательного романа. Флоранс ждала их как сигнала: сразу после этого можно возвращаться домой. И боялась их услышать: вдруг и сама вляпается заодно с матерью, выставившей себя на посмешище!

– А потом этот утюг, поставленный на «лен». И вот мое левое бедро навсегда суродовано…

Жанин умолкла и опустила глаза: затертым, заученным движением она словно требовала почтить минутой молчания память усопших грез. Мадам Гара с трудом удержала рвущийся с губ испуганный возглас. Флоранс в который раз задумалась над тем, как это можно суродоватъ бедро. Жанин сложила руки на объемистом животе и, философски подойдя к собственной печальной истории, вывела из нее мораль:

– Главное в человеке – красота внутренняя.

– Очень хорошо, что вы это понимаете, – одобрила мадам Гара. – И потом, у вас же есть дети, а дети приносят столько радости… Да, кстати! Флоранс, детка, поскольку твоя мама говорит, что ты очень хорошо учишься, тебе полагается награда. Хочешь в воскресенье пойти с Анн-Лор на концерт?

– На концерт? – переспросила Флоранс.

– Ну да, на концерт. Ты что, никогда не бывала на концертах? Я записала Анн-Лор в молодежное музыкальное общество, это дополнительное образование, и там устраивают концерты. Обычно моя дочь ходит туда со школьной подругой, но сейчас у той, к сожалению, свинка, а билеты вернуть нельзя. Так что, если хочешь воспользоваться случаем, запомни: концерт состоится в Центре Поля Элюара, начало в три. По-моему, будут играть на скрипке. А может, на пианино. Да в общем, какая разница! Выйдешь в свет, будет повод надеть красивое платье.

Флоранс покосилась на пластиковые пакеты, раздумывая над тем, сунула ли туда мадам Гара что-нибудь подходящее для такого выхода в свет.

Чуть позже, идя между коттеджей по изнемогающей под тяжестью глициний улице, Жанин на ходу приплясывала.

Николь, прощаясь, ее поцеловала! А она в ответ прижала хрупкую хозяйку к своей материнской груди!

– Видишь, мы с ней почти что на равных! – ликовала Жанин, стараясь убедить дочку. – Никогда не поздно подняться по социальной лестнице. Только представь себе любую богачку в уборной – и сразу поймешь, что мы ничем друг от друга не отличаемся.

– Если мы ничем друг от друга не отличаемся, к чему тогда подниматься по социальной лестнице!

– Хватит умничать! Начиталась своих книжек – слишком уж ты много читаешь. Хотя… и правильно делаешь, читать полезно для общего развития, для культуры. А культура придает элегантность. Читать – это все равно как сходить на концерт. Надо же, ты ведь теперь подружишься с дочкой Гара, а она ходит в школу Святой Марии, и у них там темно-синяя форма и все такое! Надо выбрать тебе какой-нибудь такой наряд на воскресенье…

Лучше умереть, чем идти в старом платье Анн-Лор, подумала Флоранс.

– Посмотрим в «Monoprix», может, там найдется что-то подходящее по сходной цене, – предложила Жанин.

На другой стороне проспекта Генерала Леклера солнце палило куда яростнее. Флоранс и Жанин миновали школьный комплекс Дени Дидро, четыре низких здания на плешивых лужайках, по одному для каждой ступени обучения. Флоранс поднялась уже на третью, а конца-краю унылой равнине детства и отрочества все еще не было видно. Ручки пластикового пакета прилипли к взмокшей ладони, мыски белых носочков, там, где в них упирался большой палец, посерели. Мелкие горести.

Лифт корпуса «Б» в проезде Мопассана опять сломался. Жанин и Флоранс поднимались на пятый этаж пешком, мать – отдуваясь, дочь – скорее довольная тем, что не надо утыкаться носом в непристойные картинки, выцарапанные на металлических стенках. На площадке третьего этажа вокруг вспоротого пакета виднелась засохшая молочная лужица.

– Два дня как напакостили здесь, – не прерывая восхождения, ворчала Жанин, – и хоть бы кто подумал вытереть! Всем задницу лень согнуть!

Флоранс бегом пробежала последние два этажа, подметки ее сандалий звонко щелкали по крапчато-серым ступенькам. Четыре пролета, по шестнадцать ступенек в каждом, она каждый раз их пересчитывала и радовалась тому, что над ними уже никто не живет. У двери она оказалась раньше матери, отперла своим ключом. Отец сидел в гостиной – как она его оставила, уходя к мадам Гара, так и не сдвинулся с места. Равнодушный к жаре, от которой плавился линолеум, он ни теплой фуфайки не снял, ни шторы не опустил. Дени Мельвиль устало улыбнулся любимой дочке. Флоранс выключила телевизор, вынула у него из рук спицы, с которых свисали сорок сантиметров шарфа платочной вязкой, спрятала вязанье за диванную подушку и положила отцу на колени раскрытую книгу.

– Папа работает! – сказала она входящей в комнату матери.

Жанин, пожав плечами, бросила к ногам мужа сумку с вещами:

– Одежки для нашей девочки! Раз уж кто-то не способен прокормить семью, приходится жить подаянием.

Флоранс скрылась в комнате, боясь, как бы и ее не замарало унижение, которое испытывал отец.

– А ты что здесь делаешь? Отдавай сейчас же кукол!

– Ты в них никогда не играешь! – заупрямился Венсан.

Папа вяжет, пятилетний братишка играет в девчачьи игры – да где ж в этом доме мужчины? Ну вот, опять он взял мои книги, чтобы построить дом для кукол. Флоранс решила не злиться – день слишком жаркий.

– Книги трогать нельзя, – только и сказала она.

– А почему мама кричит? Фло, я боюсь! – захныкал малыш.

– Не бойся, дружок, и не лезь в их дела, взрослые сами разберутся!

Флоранс обняла брата. Ей казалось, он страшненький, и пахнет от него всегда противно, но она его жалела. Если Венсан болтается тут, то ведь только из-за того, что деваться некуда – он спит на диване в гостиной. А чужие вещи хватает, потому что у него, считай, нет собственных игрушек. Братишка Флоранс родился как раз в тот день, когда матери исполнилось тридцать, и ее такой подарок не сильно обрадовал. Отец же с тех пор нет-нет да и отпустит шуточку насчет чудес Духа Святого. Наверное, и сейчас ссора за стенкой разгоралась по той же причине.

– Кукол можешь оставить себе, – предложила Флоранс, видя, как сморщился от страха Венсан. – Но с книгами надо обращаться аккуратно. Они библиотечные.

И в животе у нее что-то тоскливо сжалось. Давным-давно надо было вернуть «Трех мушкетеров» и «Черный тюльпан», но она потеряла «Край, куда никогда не доедешь» и с тех пор не смела показаться в библиотеке. Она преступница, она украла три книги и теперь навеки лишилась доступа в светлые читальные залы, где, устроившись на обтянутых оранжевым трикотажем пуфах, можно было вволю надышаться запахом бумаги, с каждой страницей все дальше уходя от родительских ссор, поношенных вещей, безобразных улиц.

– Ты куда?

– Думочку свою возьму.

– Тебе что, так хочется посмотреть, как родители грызутся?

Говори, не говори – Венсан уже вышел из комнаты… Флоранс растянулась на постели, заложив руки за голову. Еще четыре дня – и она впервые в жизни пойдет на концерт. Она не представляла себе, как это будет, представить трудно, но догадывалась, что услышит настоящую музыку, такую, какую иногда передают по радио. Родителям она кажется нестерпимо скучной, а потому они сразу же выключают приемник. Она однажды слушала такую музыку через наушники в музыкальном отделе библиотеки и почувствовала тогда разом и печаль, и счастье. Чувство оказалось тягостным, она не старалась ни вернуть, ни понять его. Когда родители перестанут наконец лаяться друг с другом, мама, может быть, вспомнит про свое обещание. Новое платье, по крайней мере, дает основание радоваться тому, что идешь на концерт.

– Возьми! Мама велела тебе разобрать это барахло.

Венсан приволок оба пластиковых пакета с обносками.

– Они все еще живы?

– Кто?

– Родители.

– Ну, папа курит на балконе, мама красит ногти.

– А жаль!

Мальчик в негодовании вытаращил на сестру глаза, но не посмел спросить, чего ей жаль. Флоранс вытряхнула вещи из пакетов. От смятой одежды повеяло запахом чужого дома, чужой жизни. Эти тряпки влекли к себе, но прикасаться к ним было противно, они пробуждали, как та музыка, противоречивые чувства. Флоранс высунулась из окна и одну за другой побросала вниз старые одежки Анн-Лор. Сверху они выглядели куда красивее – увядшие цветы на асфальтовой дорожке.

– С ума сошла, – спокойно заметил Венсан.

– Когда-нибудь я отсюда уеду, – прошептала Флоранс.

– А меня с собой возьмешь?

– Отстань!

Флоранс подобрала с пола последнюю блузку. Ну конечно – пуговицы срезаны, все до единой, слишком красивые были для того, чтоб и их отдать. Девочка потрогала обрезки ниток: интересно, кто из них, Анн-Лор или Николь Гара, нанес ей это оскорбление? Содрала присохшую корочку на руке и стала аккуратно прикладывать ткань к свежей царапине – теперь на месте каждой пуговицы появилось пятнышко крови.

– С ума сошла! – завороженно глядя на сестру, повторил Венсан.

– Знаю, – отозвалась Флоранс.

Она сняла носки, совсем уже не нарядные после целого дня. Нашла в ящике комода, под трусиками, еще одну пару.

Новенькие, с неразглаженной складкой и картонкой, удерживавшей их вместе. Флоранс приложила носочки к щеке и улеглась на кровать. Родители в соседней комнате снова принялись орать друг на друга.

Загрузка...