Смута на Руси. Выбор пути

Россия на краю гибели

Официально считалось, что с 17 августа 1610 года новым московским государем (пока еще нареченным) стал польский королевич Владислав Жигимонтович (Сигизмундович). В очередной раз вопрос о верховном правителе Российского государства был решен одними московскими боярами. Жителей других городов лишь известили о свершившемся событии и повелели им целовать крест — давать клятву верности Владиславу. Однако самоуправство московской знати очень не понравилось многим городовым воеводам. Категорически против польского королевича были настроены и новгородцы во главе с митрополитом Исидором. Они полагали, что под нажимом отца Владислав откажется принимать православие и будет насаждать на Руси католичество.

Вскоре выяснилось, что жители поволжских городов, в первую очередь Казани и Астрахани, больше склоняются к кандидатуре Лжедмитрия II и готовы перейти на его сторону. Самозванца поддерживали жители Чернигова, Новгорода-Северского и Путивля, боявшиеся польской экспансии. На его стороне были владимирцы, ростовцы, суздальцы, галичане и юрьевцы. Последнее обстоятельство оказалось особенно опасно для москвичей.

Находились и такие территории — на Севере и в Сибири, которые не желали подчиняться вообще никому. Страна оказалась на грани окончательного распада.

В сентябре 1610 года было отправлено представительное посольство к королю Сигизмунду под Смоленск. Его возглавили ростовский митрополит Филарет и боярин В. В. Голицын. Всего в составе делегации насчитывалось 1246 духовных и светских лиц. Им надлежало обговорить условия воцарения Владислава и, став его почетной свитой, привезти в Москву. «Седьмочисленным» боярам казалось, что с воцарением королевича все проблемы сразу же будут решены: юный Владислав окажется в их многоопытных руках, король Сигизмунд из противника превратится в самого верного союзника и поможет разгромить Лжедмитрия II, он оставит в покое Смоленск и разберется со шведами, которые после ухода из-под Клушина осадили Новгород, требуя платы за свою службу.

Но этим надеждам не суждено было сбыться. Сигизмунд очень скоро понял, что Русское государство настолько ослабело, что будет легкой добычей и для него самого. К тому же он опасался за юного Владислава. Через своих бывших тушинских сторонников он велел передать московским боярам, что желает сам взойти на царский престол и под своей рукой объединить два государства.

Тушинцы побоялись сразу высказать королевскую волю и решили сначала подготовить для этого почву. Они настоятельно советовали членам временного правительства ввести в Москву польский гарнизон. Это, по их мнению, нужно было для защиты города от Лжедмитрия II, неожиданно получившего поддержку от жителей многих городов. Бояре возражать не стали и уже в сентябре приняли в столице польских воинов из полков Жолкевского. Они надеялись, что те будут подчиняться им и выполнять их требования.

Однако все вышло по-другому. Начальник польского гарнизона А. Гонсевский потребовал ключи от городских ворот, всюду расставил польскую стражу и принялся наводить свои порядки: горожанам запретил носить оружие, привозить дрова, которые можно было использовать в качестве дубинок, и передвигаться по улицам в ночное время. Кроме того, шляхтичам и гайдукам следовало платить очень высокое жалованье из царской казны.

После того как власть в столице оказалась в руках у поляков, сторонники короля сообщили боярам о его желании объединить Россию с Польшей под своей рукой. При этом ни о каком принятии им православия не было и речи.

Следует отметить, что Сигизмунд уже давно подумывал о том, чтобы заполучить московскую корону. В разработанном в сентябре 1609 года «Универсале» писалось о том, что король является ближайшим родичем прежних российских государей и потомком великого князя Литовского, сына русской княжны и женатого на русской княжне. Поэтому он вполне мог считать Российское государство своей вотчиной и носить царский венец. Вступая на территорию России, король якобы ставил перед собой только одну цель — защитить престол от посягательств недостойных людей: Бориса Годунова, самозванцев и Василия Шуйского и установить в государстве мир и покой. Он клятвенно заверял россиян, что «веру православную, правдивую, греческую, все уставы церковные и все обычаи старинные целыми и нерушимыми будет держать». При этом не только оставит все пожалования монастырям и церквам, но и одарит новыми землями, честью и вольностью.

Некоторые люди поверили обещаниям короля и посчитали его избрание на престол вполне возможным. В числе сторонников Сигизмунда оказалось немало бывших тушинских бояр: М. Г. Салтыков (выдвиженец Годунова) с сыном Иваном, В. М. Мосальский Рубец (бывший фаворит Лжедмитрия I), Ю. Н. Трубецкой (конюший Лжедмитрия II), окольничие М. А. Молчанов («заводчик» авантюры Лжедмитрия II) и Т. В. Грязной, а также тушинский казначей Ф. Андронов, которого в Москве подозревали в разворовывании царской казны. Вскоре эти люди начали верховодить в московском правительстве, оттесняя на второй план «седьмочисленных» бояр.

Несомненно, Сигизмунд был хорошо осведомлен о ситуации в Москве. Верные ему люди постоянно курсировали между его лагерем под Смоленском и столицей, поэтому во время переговоров с русскими послами он всячески демонстрировал свое нежелание выполнять условия, согласованные в договоре с Жолкевским. В вопросах выбора веры, по его мнению, Владислав должен был быть свободен; никто не вправе указывать, на ком ему жениться; он может беспрепятственно переписываться с любым адресатом и так далее. Сам Сигизмунд отказывался отойти от Смоленска под предлогом того, что городской гарнизон держит сторону Лжедмитрия II.

Наконец, после всевозможных отговорок и проволочек, 15 октября 1610 года король заявил, что отпустит сына в Москву только тогда, когда в государстве будет покончено со смутами. Для наведения порядка он готов предоставить войска, которые должны войти в главные российские города. По существу это означало, что Россия должна была согласиться на добровольную оккупацию.

Патриотически настроенные бояре не могли согласиться с таким предложением. Среди членов Смоленского посольства начался раскол. Одни соглашались признать своим государем Сигизмунда и были готовы выполнить все его требования, другие категорически возражали, заявляя, что после присоединения к Польше Русь лишится национальной самостоятельности и независимости. Все знали, что именно это произошло с великим княжеством Литовским, когда оно в 1569 году заключило унию с Польским королевством.

О сложностях в переговорах с королем узнали и в Москве. Среди членов правительства тоже возник раскол. Самым ярым противником воцарения Сигизмунда стал патриарх Гермоген. Он не слишком одобрял и кандидатуру Владислава, но был готов ее поддержать при условии принятия королевичем православия. В противном случае патриарх вообще отказывался вести с поляками какие-либо переговоры. На сторону Гермогена перешли и некоторые «седьмочисленные» бояре, в частности князья А. В. Голицын и И. М. Воротынский.

Их критика в адрес короля стала известна А. Гонсевскому, и за боярами был установлен особый надзор. Тушинский казначей Ф. Андронов, желавший выслужиться перед Сигизмундом, тут же принялся писать доносы на членов правительства. В составленный им «черный список» попали: князья и бояре И. С. Куракин и Б. М. Лыков, окольничий Д. И. Мезецкий, стольник В. С. Куракин, В. И. Бутурлин, А. П. Львов, Г. Ф. Хворостинин, И. Н. Одоевский-младший, кравчий С. В. Прозоровский, постельничий И. Г. Одадуров и многие другие служители двора и дьяки. Андронов надеялся с помощью короля избавиться от недругов и посадить на их место своих людей. Иногда ему это удавалось. В конце концов в руках бывшего торговца кожами оказалась сосредоточена вся царская казна, которой он начал распоряжаться по собственному усмотрению. Даже бояре не осмеливались одернуть всесильного временщика, решавшего все дела вдвоем с А. Гонсевским.

Следуя примеру Андронова, некоторые представители знати стали лично обращаться к Сигизмунду с различными просьбами: выпрашивали чины и новые земельные владения и строчили кляузы на недругов. Король, желая всем понравиться и плохо разбираясь в'делах русского двора, почти никому не отказывал и щедро раздавал свои милости. Так, боярин Ф. И. Мстиславский за верность и преданность получил самый высокий боярский чин конюшего, Ю. Н. Трубецкой и И. М. Салтыков стали боярами, Ф. Ф. Мещерский, И. В. Головин, Ю. Д. Хворостинин и В. А. Звенигородский добились окольничества, А. Ф. Мосальский выпросил чин кравчего, И. Н. Чепугов — ясельничего, И. Р. Безобразов — ловчего, Г. Г. Хрипунов — думного дворянина, И. Чичерин — думного дьяка. Семнадцать человек получили деньги и поместья. К Сигизмунду обратилась даже бывшая царица Марфа Нагая с просьбой дать ей на содержание земельные владения. Но получить их она так и не успела, поскольку в 1611 году умерла.

Словом, очень многие люди желали извлечь для себя выгоду из создавшегося положения. Судьба родины и православия их интересовала в гораздо меньшей степени, они верили обещаниям короля, изложенным им в грамотах, отправленных в Москву:

«Хочу кровь христианскую унять, государство утишить, прежнюю недружбу между русскими и поляками обратить в любовь, прежние войны — в покой и тишину».

Истинные планы Сигизмунда III относительно Российского государства были совсем иные. О них известно из его переписки с Папой Римским и некоторыми европейскими монархами, которую он вел в 1611–1612 годах. Так, главе католической церкви король писал, что истинная цель его похода на Русь — распространение католической веры среди «диких и нечестивых северных народов». Он утверждал, что «война предпринята для искоренения ересей и расколов, для безопасности и защиты государства. Все предпринятое сделано на пользу святой католической церкви». Сигизмунд заверял Папу, что будет вводить католичество во всех своих новых владениях.

В письмах испанскому королю Филиппу польский монарх писал, что предпринял справедливую войну против наследственных врагов королевства и силой оружия стремится утвердить законные права своих предков на российские территории. Он вновь подчеркивал, что его цель — «распространение истинной католической веры среди диких варварских народов, врагов всего христианского мира и еретиков». Свои действия в Московии он сравнивал с походами испанцев в Америку и Африку, а русских людей — с представителями диких африканских племен и индейцами, находящимися на ранних стадиях развития и далекими от европейской цивилизации.

Турецкому султану польский король хвастался, что «счастливо закончил дела в Московии, покорил всех неприятелей, далеко распространил пределы своих владений и принял весь русский народ в свое подданство, хотя и остаются трудности для полного усмирения непокорных».

К числу своих успехов Сигизмунд, видимо, приписал и гибель Лжедмитрия II, хотя она случилась безо всякого его участия.

После неудачного похода на Москву Лжедмитрий вернулся в Калугу и стал искать виновников провала. Под подозрением оказался касимовский хан Ураз-Магомед. Соглядатаи донесли, что он вступил в переписку с Сигизмундом и, видимо, задумал переметнуться на сторону поляков. Разгневанный самозванец приказал казнить изменника. Это вызвало возмущение у татар, находившихся в Калуге, а князь Петр Арасланович Урусов даже задумал отомстить неблагодарному бродяге, который не имел никаких прав ни на царский титул, ни на расправу с таким знатным человеком, каким был касимовский хан.

В это время положение Лжедмитрия II было очень шатким. Сил для захвата Москвы у него не было, а царствовать, сидя в Калуге, самозванец считал для себя унизительным. Он решил вступить в переговоры с польским королем и договориться с ним по-хорошему. За помощь в воцарении он обещал Сигизмунду дать многочисленное войско для борьбы со Швецией и помочь в овладении всей Ливонией. Кроме того, он соглашался отдать Польше ряд городов вместе с Черниговом.

Однако король не стал с самозванцем ни о чем договариваться, поскольку полагал, что московский трон уже и так принадлежит ему. Тогда Лжедмитрий II решил переехать в какой-нибудь более безопасный город на окраине государства, чтобы создать в нем свою отдельную державу. После некоторых размышлений он выбрал Астрахань — столицу бывшего Астраханского ханства. Она была расположена далеко от центральных районов, лежала на важных торговых путях и вместе с окружающими землями могла стать особым государством.

Для разведки в Астрахань был отправлен отряд с грамотой, в которой писалось о желании «царя Дмитрия Ивановича вместе с царицей Мариной Юрьевной переехать на юг, поскольку большая часть Русского государства захвачена «проклятыми латынянами-поляками». Астраханцы согласились принять у себя православных государей, поскольку всегда хранили верность «Дмитрию», то есть первому и второму самозванцам.

Переезд решили отложить на весну — в зимнее время передвигаться по бездорожью было сложно, к тому же Марина вскоре должна была разрешиться от бремени. Пока же «царик» тешился охотой, пирами и прочими развлечениями. В этом отношении он был похож на своего предшественника Лжедмитрия I.

Утром 11 декабря 1611 года все, как обычно, собрались в лес на охоту за зайцами. Свиту самозванца составляли несколько слуг и татарский отряд во главе с Петром Урусовым. Когда Лжедмитрий в пылу погони далеко ускакал от своих сопровождающих, находившийся рядом Петр выстрелил в него из ружья. Самозванец от неожиданности или от легкой раны упал. Тогда убийца подскакал, спешился и со всего размаха отсек ему голову. Стоя над трупом, Петр сказал следующее: «Я проучил тебя за то, что ты топил в реке татарских мурз, сажал их в темницы, угощал плетьми и бил кнутами. Сам-то ты — не что иное, как плут, обманщик и вор. Они же были твоими верными слугами».

После этого он снял с трупа богатую одежду, забрал его породистого скакуна и вместе с другими татарами бросился бежать по направлению к Крыму.

Слуги, нашедшие обезглавленное тело Лжедмитрия, в ужасе поскакали в Калугу. Там испуганная Марина Мнишек приказала бить в набат и стрелять из пушек. Она думала, что татары нападут на город. Но все было тихо. Тогда калужане отправились в лес, привезли тело, соорудили помост и на нем установили гроб со своим правителем. Две недели все желающие могли с ним проститься. Потом его захоронили в местном соборе.

Через некоторое, время Марина родила сына, которого назвала Иваном и крестила по православному обряду. Считая себя законной царицей, полячка полагала, что и ее сын имеет все права на московский трон. И. М. Заруцкий тут же объявил себя главным защитником вдовы и младенца. Он решил сделать все возможное, чтобы добыть для них вожделенную царскую корону. Так дело, начатое первым Лжедмитрием, продолжилось.

Конец 1610 — начало 1611 года были самыми тяжелыми за весь период Смуты. В стране воцарилась полная анархия. Никакого реального управления не существовало: временное боярское правительство было лишено поляками власти, Сигизмунд стоял под Смоленском, не решаясь двинуться дальше, в новгородской земле хозяйничали шведы, многие города перешли на самоуправление, казаки из окружения Лжедмитрия II занимались грабежами и разбоем…

Очевидец происходившего Авраамий Палицын описал это время так:

«Бысть тогда разорение святым Божиим церквам от самих правоверных. В святые Божии церкви затворяли коней, псов кормили в алтарях. Церковные ризы раздирали на свою потребу, носили на плечах. Те вещи, к которым и прикоснуться нельзя без благоговения и страха, носили блудницы, ими украшали бессловесных животных. И ни один русский человек не избежал этих бед. Чин иноческий и священнический сразу смерти не предавали, а прежде жестоко мучили, огнем жгли, пытали. Некоторых монахов воинские люди заставляли на себя работать: сторожить лагерь, варить пиво, готовить еду, кормить и пасти лошадей. Иереев заставляли молоть муку, рубить дрова, прислуживать блудницам, носить им воду и дрова, стирать их одежду. Старых светолепных мужей казаки заставляли валяться у своих ног или скакать и петь срамные песни. Всех непокорных тут же убивали».

Из рассказа Авраамия следует, что бывшие тушинцы относились к вере с полным пренебрежением.

Они грабили церкви, а священников и монахов превращали в своих слуг. Сами же вели крайне разгульный образ жизни: пьянствовали, развлекались с продажными женщинами, издевались над престарелыми людьми. Словом, считали себя хозяевами жизни, попирая прежние устои, обычаи и законы.

Для простых людей наступили страшные времена:

«Жилища человеческие переменились на звериные. Медведи, волки и лисицы, а также птицы веселились на великой пище — на трупах человеческих. Птицы в черепах человеческих себе гнезда вили. Горы убиенных лежали во многих местах. Одни из них сражались за правду, другие — против нее».

Казаки в это время превратились в разбойников и грабителей. Их набеги на населенные пункты стали для жителей настоящим бедствием. По этому поводу Авраамий Палицын писал:

«Стали прятаться люди в дебрях непроходимых, в чащобах темных, в пещерах неведомых. Ни днем, ни ночью не было покоя бегающим. Вместо луны большие пожары освещали ночью поля и леса. Казаки и изменники где не пожгут домов и все не пограбят, там оставшееся добро мелко порубят и в воду бросят, в домах же все сломают, чтобы никто в них жить не смог».

Некоторые люди пытались защитить своих домочадцев и имущество. С ними расправлялись с наибольшей жестокостью: одних сбрасывали с высоких башен, других с камнем на шее сталкивали с крутого берега в реку, третьих расстреливали из луков и самопалов, а иным ломали ноги и бросали умирать мучительной смертью.

Казаки доходили до настоящего зверства. Они хватали маленьких детей и на глазах у родителей поджаривали их на огне. Младенцев вырывали из рук матерей и с силой бросали на землю или разбивали им головы об угол дома. Красивых женщин и девушек насиловали целым отрядом, и те от мучений умирали.

Особенно привлекали казаков молодые монахини. Их забирали из монастырей и превращали в наложниц. Издеваясь над их верой, заставляли в постные дни есть мясо и сыр, пить молоко. Во время блуда подстилали вышитые иконы и покровы со святых мощей, топили печи порубленными образами. Так казаки демонстрировали свое полнейшее пренебрежение к православию и церковным святыням.

Авраамий Палицын полагал, что обрушившиеся на русских людей несчастья стали Божьей карой за измены, сребролюбие, угнетение бедных, чванство, ростовщичество и прочие грехи. Так, после разграбления Иваном Грозным Новгорода в 1570 году, через год крымским ханом Девлет-Гиреем была сожжена и разорена Москва, а Борис Годунов, мечтавший прославиться на века строительством храма Святая Святых, оказался проклят современниками. Василий Шуйский также пострадал, поскольку ради борьбы с врагами нещадно обирал подданных, грабил церкви и монастыри. Но больше всех, по мнению Палицына, пострадали москвичи, оказавшиеся в польском плену. Это стало наказанием «за разграбление Годуновых и иных неповинных людей, за безумное крестное целование Ростриге и Сандомирскому (Лжедмитрию I и его тестю), за дружелюбство с ложным царем (Лжедмитрием II), с поляками, казаками и грабителями. Все это делалось ради власти и богатства».

В сочинении Авраамия нарисована страшная картина гибели некогда могучей и богатой державы и ее народа:

«Где неоскверненные святые Божии церкви и Божии образы? Где иноки, многолетними сединами цветущие? Где инокини, невесты Христовы, добродетелями украшенные? Где всякое благолепие российское? Не все ли это до конца разорено и обругано злым поруганием? Где народ общий христианский? Не весь ли скончался горькой смертью? Где множество бесчисленных в городах и селах работающих людей, чад Христовых? Не все ли без милости пострадали и в плен уведены? Никого не пощадили: ни старших возрастом, ни украшенных многолетними сединами, ни младенцев невинных, сосущих молоко».

Писатель призывал людей, стремящихся к власти и обогащению путем злодеяний, одуматься, вспомнить заповеди Христовы и научиться делать добро. В противном случае всех их неизбежно постигнет лютая смерть.

В это тяжелейшее время не только церковные деятели осознавали, что Русь стоит на краю гибели, и пытались найти путь спасения. Понимать происходящее начали и некоторые члены московского правительства, и многие городские воеводы. До нас дошло анонимное сочинение одного московского дьяка, размноженное и в виде грамот отправленное в другие города. В нем он так описал ситуацию, сложившуюся в стране к концу 1610 — началу 1611 года:

«Злой же супостат король в злонравии своем ничего того не хотел и в уме своем не помышлял того, чтобы было так, как нам годилось. С давних лет замышляют против нашего великого государства все те окаянные безбожники, что были и прежде того из его же братии. Все они думали, как бы им великое государство наше похитить, веру христианскую искоренить. Понадеялся окаянный король на то, что по Божьему изволению царский корень у нас перевелся, что земля наша без них, государей, овдовела и за великие прегрешения наши в великую скорбь повергнута. А горше всего то, что разделилась она и многие из-за гордости своей и ненависти не захотели из рода христианского царя из-, брать и ему служить, но пожелали среди иноверных и безбожников царя сыскать и тому служить. И вот его (Сигизмунда III. — Л. М.) доброты, а наши злодеи, растлились умом своим и пожелали обманом мира сего в великой славе быть и сана почетного достигнуть не по своему достоинству. Те ради этого от Бога отпали, от православной веры отстали и к нему, супостату нашему королю, всей душой пристали и почти полностью они уже Российское царство ему, врагу, отдали. Российское царство ему хотят отдать целиком ради своей мимолетной славы и величия».

Как видим, автор сочинения считает короля Сигизмунда главным врагом Русского государства, желающим его полностью разорить, искоренив православную веру Он скорбит по поводу междоусобия и желания некоторых людей ради славы и богатства отдать родину врагу. Но в то же время он указывает и на примеры истинного патриотизма:

«Подивимся великому городу нашему Смоленску, который противостоит Западу. Как в нем наши же братья православные христиане обороняются, терпят всякие невзгоды и лишения, но крепко стоят за православную веру, за святые Божии церкви, за свои души и за всех нас и общему нашему врагу и супостату королю не покоряются и не сдадутся. И какое же мужество они показали, какую славу и похвалу снискали во всем нашем Российском государстве!»

Вторым примером было «крепкостоятельство» патриарха Гермогена:

«Еще подивимся на пастыря нашего и учителя, великого святителя и отца, что стоит непоколебимо, как столп, посреди нашей великой земли, посреди нашего великого государства. Он православную веру защищает от всех тех волков, явившихся погубить наши души, увещевает и стоит один против всех. Подобно мужу исполину вместо оружия только словом Божиим всем нашим соперникам заграждает уста и посрамляет их и нас всех укрепляет, учит страха и угроз не бояться, от Бога не отступать, а стоять крепко и единодушно за данную нам от Христа веру и за свои души, как стоят осажденные смоляне и посланцы наши под тем же городом».

В данном случае автор указывал на членов Смоленского посольства, которые не желали идти на сговор с польским королем.

В сочинении, названном позже «Новой повестью», не только описана сложившаяся ситуация, но и указан выход из нее:

«Вооружимся на общих супостатов наших и врагов и постоим сообща и стойко за православную веру, за святые Божии церкви, за свои души, за Отечество свое и достояние, что Господь дал. Изберем славную смерть: если и случится нам умереть, то лучше после смерти обрести Царство Небесное и вечное, нежели здесь бесчестную позорную и горькую жизнь под рукой врагов своих».

Автор прямо обращался ко всем русским людям, которые еще не примкнули к противникам и желали стоять за веру и отечество:

«Мужайтесь и вооружайтесь! Держите между собой совет, как бы от врагов избавиться. Время, время пришло! Время в деле показать подвиг и на страдание идти смело! Бог наставит вас и подаст помощь».

Недовольство поляками стали выражать даже члены временного правительства. Так, на одном из заседаний Боярской думы боярин А. В. Голицын заявил следующее:

«Господа поляки! Кривду великую мы от вас терпим. Признали мы королевича государем, а вы его нам не даете и пишете нам грамоты не от его имени, а от имени короля, раздавая дани и чины, что и теперь наглядно видно. Люди низкого звания с нами, большими, поднимаются, будто ровня. Или впредь так. не делайте, или нас от крестного целования освободите, и мы сами о себе помыслим».

Выступление Голицына поддержал и И. М. Воротынский, недовольный тем, что всеми делами стали заправлять королевский наушник Ф. Андронов с бывшими тушинцами Ф. Мещерским, Ю. Хворостинским, М. Молчановым, И. Салтыковым, И. Грамотиным и другими. В их руках оказались даже казна и все основные приказы. Более того, в Думе стал заседать безродный торговец Соловецкий, находившийся в приятельских отношениях с Андроновым. Вместе они распоряжались царскими сокровищами: часть отсылали королю Сигизмунду, другую отдавали в качестве платы за службу польскому гарнизону. Многое оседало в карманах самого Андронова, его родственников и друзей. В итоге большая часть царских сокровищ, собранных несколькими поколениями московских государей, была расхищена.

Самым активным противником поляков и их сторонников был патриарх Гермоген. Он не только резко критиковал их во время проповедей в Успенском соборе, но и начал рассылать по городам грамоты, в которых рассказывал о положении в столице и призывал православных не идти на сговор с королем Сигизмундом, а вооружаться и начать борьбу с польскими интервентами — главными врагами Отечества.

Его призывы находили отклик у многих. Особенно воодушевился рязанский воевода П. П. Ляпунов, всегда чувствовавший свою личную ответственность за судьбу родины. В переписку с Гермогеном вступили нижегородцы, которые не хотели служить ни Владиславу, ни Сигизмунду. Их примеру последовали и жители других волжских городов. С начала 1611 года патриотическое движение стало охватывать страну. Медленно, но верно она излечивалась от прежних хворей: междоусобицы, братоубийственной войны, всеобщей ненависти, массового стремления к личному обогащению и возвышению не по заслугам.

Вскоре в города начали приходить грамоты от смолян. В них писалось о том, что оккупанты захватывают в плен их родственников и отправляют в Польшу.

Они призывали всех объединяться, чтобы окончательно не погибнуть:

«Если же вы не объединитесь, не будете вместе со всей землей, то будете горько плакать, рыдать неутешным плачем, Вера наша будет заменена латынством, божественные церкви со всей красотой будут разорены, род наш христианский будет убиен лютой смертью, поработят, осквернят и уведут в плен матерей, жен и детей наших».

Смолянам даже якобы удалось узнать, что король намеревался «вывести лучших людей, опустошить всю землю, овладеть всей землей Московской».

Читатели грамот из Москвы и Смоленска пришли к выводу, что им пора объединяться, брать в руки оружие и очищать землю от захватчиков.