Социология утопии

Глава 6

Очевидный вывод: Братья вовсе не стремятся к всестороннему описанию этого своего Мира (да и нет перед ними такой задачи). Они, раз за разом, имеют дело с одной единственной социальной группой: это те, кто погружен с головой в «интересную работу» (введено как термин в «Стажерах») — в сАмом широком ее диапазоне, от гастрОнома-дегустатора до безопасника-контрпрогрессора.

«— Вы, кажется, структуральный лингвист?

— Да.

— Интересная работа?

А разве бывает неинтересная работа?»

Группа эта в принципе не может быть слишком обширной (на все 20 тогдашних миллиардов такой, штучной, работы точно не напасешься); у группы довольно специфические социальные установки и модели поведения — не подразумевающие, как видно, детишек и домашних питомцев (это всѐ им просто неинтересно). А дети, пытаясь спасти которых героически жертвуют собой коммунары с Радуги — это ЧЬИ-ТО ЧУЖИЕ дети; «чужие» — в смысле как те варшавские сироты для Януша Корчака, на чью историю отсылка в эпизоде с «ловлей Шерхана» дана — прямей некуда. В том-то и суть.

«Стажеры» формально не входят в Десятикнижие о Мире Полудня (авторы в своей прогностике слишком уж сильно промахнулись с конкретными датами), но это-то как раз точный и несомненный Полдень in statu nascendi. В том тексте многое сформулировано в лоб, с публицистической прямотой — чем и ценно.

Вот списанный из космоса по здоровью ветеран-планетолог Григорий Дауге:

«— Жизнь дает человеку три радости, тезка. Друга, любовь и работу. Каждая из этих радостей отдельно уже стоит многого. Но как редко они собираются вместе!

— Без любви, конечно, обойтись можно, — вдумчиво сказал Гриша.

Дауге мельком взглянул на него.

— Да, можно, — согласился он. — Но это значит, что одной радостью будет меньше, а их всего три.»

Красивая триада: «Друг, любовь и работа»… Дети, как мы видим, в этот шорт-лист не попали. Как выразится позднее один малолетний прото-люден: «Именно то, что наиболее естественно менее всего подобает человеку». (Не отсюда ли, кстати, этот буквально режущий глаз гендерный дисбаланс в мирах Братьев?)

А вот его антагонист-собеседник, Маша Юрковская:

«— Сумасшедший мир. Дурацкое время, — сказала она устало. — Люди совершенно разучились жить. Работа, работа, работа… Весь смысл жизни в работе. […] Ты знаешь, недавно я познакомилась с одним школьным учителем. Он учит детей страшным вещам. Он учит их, что работать гораздо интереснее, чем развлекаться [выделено мною — КЕ]. И они верят ему. Ты понимаешь? Ведь это же страшно! Я говорила с его учениками. Мне показалось, что они презирают меня. За что? За то, что я хочу прожить свою единственную жизнь так, как мне хочется?»

Да, презирают: дети, как всем известно, существа жестокие и бестактные. А помянутые выше малолетние прото-людены брезгливо просуммируют жизненные устремления всех обычных взрослых как «Выпивать и закусывать квантум сатис».

И да, Братья не любили обывателей (вроде как Михаил Афанасьевич, устами профессора Преображенского, не любил пролетариата): стоило им затронуть эту тему, как сразу выходила злобная карикатура («Хищные вещи века», «Второе нашествие марсиан»). А диагностический признак, определяющий человека как «обывателя», выглядит очень простым и функциональным: если тебе развлекаться интереснее, чем работать.

Само название «Понедельник начинается в субботу» (текст тоже формально не входит в Десятикнижие, но являет собою ярчайшую проекцию Мира Полудня на Славные Шестидесятые) — это совсем уж дословно про то, что работать интереснее, чем развлекаться.

«„От добра добра не ищут“, — сказал я. „Столичный город и приличная зарплата“ — сказал бородатый негромко, но я услышал. „Не надо, — сказал я. — Не надо мерять на деньги“. — „Да нет, я пошутил“, — сказал бородатый. „Это он так шутит, — сказал горбоносый. — Интереснее, чем у нас, вам нигде не будет“ [выделено мною — КЕ]».

Вот так оно и выглядит — «предложение, от которого невозможно отказаться»! Это, разумеется, отсылка к чеканному определению то ли Ландау, то ли Арцимовича: «Наука — это способ удовлетворения собственного любопытства за казенный счет»; что же до помянутого там вскользь «Счастья человеческого» (в смысле — Человечества), то оно проистекает из этого занятия само собою, как побочный продукт: «Нет ничего практичнее хорошей теории» (опять-таки — то ли Больцман, то ли Кирхгоф).

«„Нам нужен не всякий программист, — сказал горбоносый. — Программисты народ дефицитный, избаловались, а нам нужен небалованный“. — „Да, это сложнее“, — сказал я. Горбоносый стал загибать пальцы: „Нам нужен программист: а — небалованный, бэ — доброволец, цэ — чтобы согласился жить в общежитии…“ — „Дэ, — подхватил бородатый, — на сто двадцать рублей“. — „А как насчет крылышек? — спросил я. — Или, скажем, сияния вокруг головы? Один на тысячу!“ — „А нам всего-то один и нужен“, — сказал горбоносый. „А если их всего девятьсот?“ — „Согласны на девять десятых“».

То есть вы поняли, да? Человеку не предлагают РАБОТУ, соблазняя его КАРЬЕРОЙ. Человека ПРИЗЫВАЮТ К СЛУЖЕНИЮ.

Потому что те, кому работать интереснее, чем развлекаться — это классический МОНАШЕСКИЙ ОРДЕН, с весьма жестким уставом, нарушения которого караются беспощадно: уши обрастают шерстью. А вокруг, во множестве, — миряне, которые знай себе «выпивают и закусывают квантум сатис», и им при этом — заметьте! — никакая шерсть на ушах совершенно не грозит. Но Братьям те миряне — с их семейными радостями, котиками-канарейками и много еще чем — просто неинтересны.

(Чур-чура! — неинтересно им всѐ это только и исключительно в рамках Мира Полудня; в нашем здешнем же Мире у альтер эго авторов, писателя Феликса Сорокина, по части тех простых человеческих радостей и семейных привязанностей — «Всѐ как при Бабушке».)