Советское государственное строительство. Система личных связей и самоидентификация элиты в Советской России

I. Государственное строительство и сравнительная теория

Два десятилетия назад государство вновь оказалось в центре внимания специалистов по сравнительной теории[3]. То, что начиналось как зарождавшийся вызов послевоенному «бихевиористскому» статус-кво в этой области, вскоре стало основным направлением, представленным обширнейшей литературой по общественным наукам, когда-либо выходившей на Западе. Оглядываясь на эти усилия, можно различить три этапа в развитии сравнительной теории государственного строительства, в целом отличающиеся единицами анализа. На первом этапе сторонники «признания роли государства» реагировали на игнорирование — как они считали — специалистами по сравнительной теории причинной роли институционных структур государства в определении политических результатов[4]. В этих работах государство было представлено как сравнительно автономное действующий актор — в зависимости от того, в какой степени оно могло развивать свои обособленные интересы и действовать, исходя из них, и независимо от интересов и действий сил общества. Таким образом, утверждалось, что сильное государство — это государство, которое успешно обособилось от общества.

По мнению многих, «государственники» отстаивали свою позицию в этой области, подчёркивая свои разногласия с бихевиористами 1950-х и 1960-х годов и полемизируя с ними[5]. Возможности государства, пусть под другим названием, были одной из главных тем некоторых наиболее известных работ этого раннего периода[6]. Более того, критики позиции государственников осуждали первоначальное акцентирование ими концептуального разделения государства и общества за его «поверхностную» и «обманчивую привлекательность»[7].

Несмотря на критику, в 1980-е годы исследования государства на основе сравнительной теории были на подъёме[8]. На втором этапе исследований в них было привнесено больше оттенков в понимание государства как причинного фактора и более тонко прослежено взаимодействие государства и общества. В этом плане имеет важное значение статья Майкла Манна. Манн разграничивает «деспотическую» власть, или захват полномочий на принятие решений государством, и его «инфраструктурную» власть, или полномочия на реализацию этих решений, и таким образом вносит необходимую ясность в дискуссию[9]. Благодаря такому разграничению внимание было сосредоточено на возможностях государства, которые представляют собой более конкретный объект для анализа. Возможности относились к «инфраструктурным» полномочиям государства, то есть появившимся на раннем этапе развития современного государства функциям по территориальному управлению, применению военной силы и изъятию доходов, а также к сформировавшимся позже его социальным и экономическим функциям[10].

Целью исследований в области государственного строительства было определить, до какой степени центральные, или стратегические государственные действующие лица были способны развивать прочные институционные формы, через которые могли быть реализованы эти функции, или возможности[11]. Учёные определяли эти возможности как «высокие — низкие». Государства, которые развили высокую способность осуществлять эти функции независимо от общества, определили как «сильные» государства, а государства, у которых такая способность была низкой, были названы «слабыми» государствами[12]. Было также выявлено, что на деле большинство государств демонстрирует высокую способность выполнять одни функции и низкую способность осуществлять некоторые другие функции, из-за чего использование концепций «сильного» и «слабого» государства становится проблематичным[13].

К началу 1990-х годов казалось, что интерес к проблемам теории государства наконец исчерпан. Была вновь подвергнута критике неспособность учёных объяснить различия результатов государственного строительства разных стран. Почему усилия одних стран были успешными, а у других терпели провал? Почему одни государства сильные, а другие слабые? До этого времени теоретики государства была склонны подчёркивать соответствующие формуле Гершенкрона причины макроуровня для объяснения результатов государственного строительства. Структуру международной обстановки часто называли определяющей силой, формирующей процессы государственного строительства. Соответственно чем более враждебной казалась международная обстановка главным действующим лицам государства, тем выше была вероятность того, что будут приняты меры для создания сильного государства, или по меньшей мере — государства с хорошо развитыми способностями к применению силы и изъятию доходов[14]. Аналогичным образом утверждалось, что сильные государства с большей вероятностью появятся в тех обществах, где социально-экономические структуры макроуровня становятся препятствием для промышленного развития[15]. Однако даже учёные, которые в целом поддерживали эту точку зрения, не считали эти объяснения достаточными. Барбара Гедде подытожила общую неудовлетворённость работами на эту тему, отметив, что «недостаток этих объяснений с точки зрения макроуровня в том, что в них описаны фактически все развивающиеся страны»[16].

Это предопределило особенности третьего этапа в развитии сравнительной теории государства, на котором учёные отошли от концепций макроуровня и искали новые области анализа. Интересу научных кругов к государственному строительству способствовали события конца 1980-х — 1990-х годов, когда крушение авторитарных и коммунистических режимов в корне изменило ситуацию[17]. Научное сообщество пока не пришло к единому мнению в отношении недавних исследований, однако существует общая убеждённость в необходимости разработки новых концепций государства и его мощи как единиц сравнительного анализа. Специалисты по сравнительной теории двигались в трёх направлениях: рациональный выбор; государство в обществе; неоразвитие.

Подход на основе «рационального выбора» предусматривал объяснение различий в результатах государственного строительства изменением концепции государства как единицы анализа на микроуровне. В центре исследования находятся отдельные ведущие действующие лица, их предпочтения и структурные ограничения, в которых они действуют. Большой вклад в эти исследования внесла Маргарет Леви, призвавшая «вернуть людей в государство» (если говорить точнее, то речь идёт о правителях, стремящихся к получению доходов)[18]. Леви, начавшая с утверждения, что все руководители государств стремятся к максимизации доходов, представила широкое сравнительное историческое исследование, объяснявшее результаты государственного строительства как следствие разработанных лидерами стратегий в качестве наиболее эффективного средства увеличения изымаемых доходов. Концепция рационального выбора получила дальнейшее развитие в исследовании Барбары Гедде, посвящённом радикальным политическим и экономическим реформам в Латинской Америке. Она исходила из концепции государства как собрания индивидуумов, преследующих свои политические интересы[19]. Гедде подчёркивает, что для всех действующих лиц государства на первом месте стоит стремление продвигать свои политические карьеры. Стремясь к этой цели, они сталкиваются с «политической дилеммой», которая возникает тогда, когда варианты политического выбора связаны с ограничениями на продвижение карьеры. Таким образом, эта политическая дилемма объясняет представляющуюся парадоксальной ситуацию, когда действующие лица государства с готовностью проводят в жизнь реформы, ограничивающие полномочия государства. Эти работы, переориентируя внимание на предпочтения руководства и структурные ограничения на микроуровне, предлагают одно решение головоломки различия результатов государственного строительства.

Стараясь избегать конкретизации, свойственной подходу на основе концепции «государство как рационально действующий актор», Джоэль Мигдал, Атул Коли и Вивьен Шью двигались в другом направлении. Они высказывались за подход на основе концепции «государство в обществе», чтобы «разбить на составные части» государство как единицу анализа и поместить входящие в него компоненты в конкретные социальные условия[20]. Сторонники подхода на основе концепции «государство в обществе» стремятся выявить социальные основы политических институтов. Чтобы избежать использовавшихся ранее бихевиористских посылок, они подчёркивают, что влияния государства и общества интерактивны. И строя более продвинутую, чем существующие концепцию государства, они предлагают принять его модель в виде четырёхъярусного образования, включающего: центральное руководство, центральную администрацию, региональную администрацию и властные структуры на местах. Каждый ярус, заявляют они, представляет собой арену, на которой идёт борьба за власть между конкурирующими действующими акторами государства, а также между государственными и негосударственными действующими акторами. В конечном счёте «структуры власти» в целом в отношениях между государством и обществом оформляются в итоге суммирования результатов борьбы за власть на этих уровнях.

Одним из вариантов концепции «государство в обществе» была разработанная Питером Ивэнсом концепция «встроенной автономии», целью которой было объяснить, почему одни эволюционно развивающиеся государства успешнее способствуют промышленному развитию, чем другие[21]. Ивэнс начал с пересмотра концепции автономии государства: со степени обособленности от влияния общества к степени организационной сплочённости и профессиональных стандартов внутри государственного аппарата. Однако автономия сама по себе не обеспечивает увеличения потенциала государства. Он подчеркнул, что для создания потенциала государства необходимо, чтобы действующие акторы государства получали информацию и сотрудничество со стороны действующих акторов общества. По этой причине, отмечал Ивэнс, потенциал государства возрастает, когда автономное государство встраивается в общество. Средство, с помощью которого достигается эта «встроенная автономия», это социальные сети. Между государством и обществом происходит постоянный обмен информацией и людьми на основе связей через неформальные системы. Концепция встроенной автономии не только обеспечивает развитие концепции «государство в обществе», но, по-видимому, будет считаться важным вкладом в сравнительную теорию государства.

Подходы на основе концепций рационального выбора и государства в обществе отражены в обширной литературе, основанной на сравнительной теории государства. Подход на основе концепции неоразвития, напротив, отвергает эту теоретическую базу. В противовес «государственникам» сторонники идеи неоразвития начинают с посылки, согласно которой институционные формы государства формируются под влиянием общества. Они ссылаются на наблюдавшийся в последнее время переход многих стран к демократическому правлению как на своего рода подтверждение появившейся ранее теории политического развития. Самым активным критиком концептуальных основ сравнительной теории государства с позиций неоразвития был Роберт Джекмэн[22]. Он заявил, что концепция потенциала государства, изложенная в работах «государственников», ошибочна и по сути является искажённым мерилом мощи государства. Он подчеркнул, что более точное мерило мощи государства — это «политический потенциал», то есть способность государства достигать своих политических целей, не прибегая к использованию силы или бюрократическим указам. Политический потенциал показывает, в какой степени общество считает легитимными государственные институты. Таким образом, мощь государства не определяется реализацией таких функций как, например, изъятие доходов, а является результатом использования стратегий, предложенных руководителями государства для выполнения этих функций.

Настоящее исследование вносит вклад в предпринимаемые в последнее время усилия дать более широкое объяснение проблем государственного строительства. Оно основано на концепции «государство в обществе» и описывает социальные структуры на микроуровне, из которых вырастают политические институты макроуровня. Таким образом, предлагается новое объяснение для одного из наиболее широко изучаемых примеров государственного строительства в XX веке: государственного строительства Советского Союза.

II. Государственное строительство и Советская Россия

Русская революция примечательна тем, с какой сравнительной лёгкостью Владимир Ленин и его небольшая партия радикальных социал-демократов (большевиков) пришли к власти в октябре 1917 года. Однако процесс упрочения власти в новых институционных формах был длительным и конфликтным. Потенциал государства развивался по нарастающей на протяжении двух десятилетий. Вопрос, почему советское государство развивалось именно так, а не иначе, по-прежнему вызывает споры среди западных учёных. В ходе этой полемики, которая ведётся столько же лет, сколько существует советология, предлагались самые разные объяснения: от структурных до идеологических, от культурных до институционных, от основанных на идее общества до основанных на идее личности.

Однако существует и другой вопрос — почему усилия большевиков по государственному строительству были успешными? Послереволюционный режим сталкивался с множеством препятствий. Даже Ленин сначала выражал сомнение в том, что большевики смогут удержать власть больше года. Более двух десятилетий западные учёные придерживались фактически единого мнения по вопросу об успешности советского государственного строительства. Они указывали на сильных лидеров, использование насилия и особенно на официальную организацию[23]. Согласно этой точке зрения, к началу 1920-х годов коммунистическая партия создала жёстко организованную и централизованную официальную структуру, с помощью которой государственные центральные власти получили возможность управлять огромными пространствами Советской России. Возглавлял эту структуру генеральный секретарь партии Иосиф Сталин, твёрдо державший в своих руках организационные рычаги власти. Говорили, что «щупальца Секретариата ЦК достигали самых малых территориальных единиц по всей России»[24].

Это описание страноведами средств, с помощью которых в послереволюционной Советской России было построено сильное государство, стало образцовым примером для сравнительной теории государства. Согласно общепринятой точке зрения, большевики во главе с Лениным являлись своего рода «организационным оружием», позволявшим им побеждать все проявления общественного сопротивления и с помощью которого было успешно построено однопартийное государство[25]. В 1960-е и 1970-е годы, когда сложившиеся демократические государства казались все более «неуправляемыми», а о переходе к новым демократическим режимам ещё не было и речи, теоретики-компаративисты изображали однопартийное государство как институционно целесообразное для будущих строителей государств в постколониальном мире[26]. Самой привлекательной чертой однопартийного государства была внутренняя сплочённость и дисциплина, которые отличали организационную структуру ленинской партии. И в самом деле, в последние 30 лет некоторые наиболее авторитетные исследования в области сравнительной политологии непосредственно из советологической литературы черпали материал в поддержку более общего утверждения, что официальная организационная структура — это главный ингредиент успеха в деле государственного строительства.

Книга «Политический порядок в меняющихся обществах» (Political Order in Changing Societies) Сэмюела Хантингтона на десятилетие опередила «возвращение к государству» в сравнительной политологии, однако фокусируя внимание на «политическом порядке», он фактически исследует дилеммы, перед которыми в постколониальный период оказываются государства, стремящиеся развить свой потенциал управления. Хантингтон демонстрирует советскую модель как образец эффективного строительства политических институтов для других модернизирующихся стран. Так же как французский абсолютизм и британский парламентаризм некогда были образцами институционных форм для остального мира, подчёркивает Хантингтон, советское однопартийное государство стало институционной моделью для государств постколониального периода в XX веке. В частности, объясняя достигнутые в Советской России результаты государственного строительства, он подчеркнул роль официальных организаций. «Сравнительный успех коммунистических государств в обеспечении политического порядка, — писал он, — в значительной степени — следствие того, что сознательный акт политической организации является для них приоритетом»[27].

В более недавнее время работа «Государства и социальные революции» (States and Social Revolutions) Теды Скокпол стала одним из наиболее выдающихся исследований в литературе, посвящённой «возвращению к государству». Позиция Скокпол, возможно, отличается от подхода Хантингтона несколькими аналитическими и методологическими моментами, однако она пишет о советском государстве, используя похожую терминологию. Она представляет Советскую Россию как один из наиболее успешных примеров государственного строительства в XX веке. Указывая на международные и социально-экономические структуры макроуровня для объяснения, почему в послереволюционной России появилось сильное государство, она также приняла на вооружение обычный аргумент советологических исследований, согласно которому средством для достижения этой цели была официальная организация. Она утверждала, что Коммунистическая партия «состояла из иерархически организованных кадров, которые назначало высшее партийное руководство и которые подчинялись жёсткой дисциплине, что таким образом обеспечивало более эффективную централизованную координацию, чем у царя»[28]. Доказывая правомерность своего описания процесса государственного строительства в Советской России, и Хантингтон, и Скокпол прямо ссылались на опубликованную ранее страноведческую литературу[29].

Однако сравнительная теория государства отставала от советологических исследований. В последнее десятилетие новые эмпирические работы были посвящены самым разным темам, но только не жёстко организованной и централизованно координируемой партийной структуре, существовавшей гораздо дольше десятилетия после Гражданской войны[30]. В своём всестороннем исследовании политики на местах в 1920-е годы Роджер Петиридж описал то, что стало сейчас распространённой точкой зрения страноведов на официальные организационные структуры нового государства, действовавшие на периферии: «Царил хаос. Распоряжения поступали от вышестоящих инстанций в сыром виде. Часто их не понимали и поэтому игнорировали»[31].

Но если работающие централизованные организации были в то время в советской глубинке исключением, а не нормой, тогда один из главных вопросов — как для страноведов, так и для специалистов по сравнительной теории — остаётся без ответа. Как это государство со слабой «инфраструктурой» осуществило коренные экономические преобразования в стране? Эти преобразования стали причиной серьёзных экономических катаклизмов и даже встретили общественное сопротивление, тем не менее режим не только уцелел; были построены фундамент и структура того, что впоследствии стало социалистическим государством с административно-командной системой управления. Именно в этот период, когда официальные организации были ещё слабыми, возможности нового государства по управлению территориями и изъятию доходов у населения весьма существенно расширились. Если прежние предположения учёных относительно официальных организаций были ошибочными, то что тогда является недостающим элементом головоломки под названием «советское государственное строительство»?

Среди страноведов этот вопрос вызвал полемику между приверженцами традиционной точки зрения, считавшими таким элементом насилие и организационные факторы сверху, и новым поколением сторонников пересмотра теории («ревизионистов»), указывавших на классовые силы снизу[32]. Эмпирические исследования последних показали ограниченность некогда традиционных объяснений средств советского государственного строительства. Однако их ориентация на классовые силы не стала основой для нового консенсуса. Комментируя теоретический тупик в этой области Марк фон Хаген заметил, что «границы между государством и обществом зафиксированы нечётко. Это справедливо для всех стран, но, вероятно, особенно явно проявляется в Советском Союзе». Он призвал учёных изучить «большой компромисс социальных групп и политических формирований», который впрямую формировал процесс государственного строительства в Советской России[33].

Автор настоящего исследования, целью которого является объяснение результатов советского государственного строительства, следует совету фон Хагена. В центре его внимания первое поколение региональных руководителей нового государства, которые описываются не как действующие лица государства как такового и не как представители общества. Автор исследует их в качестве внутригосударственной элитной группы, вовлечённой в стратегии сотрудничества и конфликта друг с другом и с другими внутригосударственными акторами. В этом исследовании говорится, что в конечном счёте процесс советского государственного строительства формировался под воздействием маневрирования внутри этой группы, которое временами усиливало, а временами ограничивало мощь государства.

III. Объяснение результатов государственного строительства: реконструкция ситуации в Советской России

В этом разделе очерчены аналитические рамки и изложены концепции, используемые в настоящем исследовании, в котором предлагается новое объяснение результатов советского государственного строительства. Важно подчеркнуть: в этой работе не говорится, что силовые структуры и бюрократические силы сверху и общественные силы снизу не влияют на процесс государственного строительства. Скорее в ней высказано предположение, что эти элементы сами по себе не дают исчерпывающего объяснения этих результатов. В данном исследовании также говорится, что неформальные ресурсы власти — системы личных взаимоотношений и самосознание элиты — являются недостающим элементом, с помощью которого можно объяснить, как «инфраструктурно» слабой Советской России удалось развить свои возможности территориального управления и изъятия доходов в десятилетие после Гражданской войны. Более конкретно, в исследовании отмечается, что механизмом, с помощью которого в послереволюционной Советской России были реализованы возможности государства, была структура системных связей на основе переплетения формальных и неформальных ресурсов власти.

Концепция «государства» применительно к Советской России иногда приводит к путанице. Советская Россия управлялась двумя параллельными политическими структурами: аппаратом коммунистической партии и министерствами правительства. В советской терминологии словом «государство» иногда обозначались конкретно министерства правительства, отдельно от аппарата партии. Это узкое определение также применяли некоторые западные учёные. Однако в настоящем исследовании использовано принятое в общественных науках более широкое определение государства. Государством называется образование, выступающее с монопольными притязаниями на выработку правил для населения ограниченной территории. Государство осуществляет эти притязания через комплекс административных, силовых мер и мер по изъятию. В этой работе понятие «государство» включает и партийный аппарат, и министерства правительства, хотя практически в центре внимания автора находятся региональные администрации на территориях, где партийный аппарат играл главенствующую роль. В этом исследовании также использованы традиционные определения понятий «потенциал государства» и «мощь государства», в частности, определение Мигдала, согласно которому потенциал государства относится к функциям, которые обычно ассоциируются с современным государством, таким как управление территориями, силовое давление и изъятие доходов; а под мощью государства понимается просто степень, в которой эти функции могут быть реализованы по усмотрению действующих лиц центральных органов власти государства[34].

В настоящем исследовании рассмотрен процесс послереволюционного государственного строительства в Советской России на основе анализа отношений между центром и регионами. Сидни Тэрроу различает три концепции «отношений между центром и регионами» в западных общественных науках: социокультурную, социально-экономическую и политико-административную[35]. В этой книге речь идёт о «политико-административной» концепции отношений между центром и регионами. Автор идёт по пути учёных, являющихся его предшественниками и обогативших основанную на сравнительной теории литературу по государственному строительству на базе эмпирического исследования стратегий и борьбы центральных действующих лиц государства, стремящихся развивать потенциал территориальной администрации[36].

Это исследование состоит из трёх частей, в которых содержатся данные для более широких выводов о динамике советского государственного строительства: (1) выявляются региональные лидеры и неформальные источники их власти; (2) представлены направления, при следовании которыми государство усиливало свой потенциал или ограничивало вследствие переплетения неформальных и формальных структур; (3) показано, как менялись ограничения на власть в отношениях между центром и регионами и как они, в свою очередь, влияли на результаты государственного строительства.

Структура и самосознание элиты в послереволюционном государстве

Данная работа уникальна, так как в ней рассматривается процесс государственного строительства на основе конкретного изучения первой когорты региональных руководителей нового государства. Несмотря на то, что они играли заметную роль в строительстве советского государства, в западных научных кругах об этих акторах мало что известно. Автор предлагает альтернативную точку зрения на государственное строительство, освещая неформальные ресурсы власти этой группы и показывая, как они использовались. В настоящем исследовании концепция «неформальных ресурсов власти» относится к системам личных взаимоотношений и самосознанию элиты региональных руководителей. Системы личных взаимоотношений были одним из неформальных ресурсов власти, поскольку они создавали неформальную социальную структуру, на основе которой происходили обмен информацией, получение ресурсов и планирование совместных действий. Самосознание элиты служило неформальным ресурсом власти, поскольку представления о самих себе были одним из источников статуса, не зависимого от официального поста. Восприятие своего статуса региональными руководителями, в свою очередь, влияло на их предпочтения в плане распределения власти и разграничения политических ролей в новом государстве. Концепция «формальных ресурсов власти», напротив, относится к бюрократическим управленческим структурам и силовым органам.

Системы личных взаимоотношений возникли в дореволюционном подполье, но стали более чётко определёнными и более сплочёнными во время Гражданской войны. На основных фронтах Гражданской войны появились неформальные группы бойцов-организаторов, использовавших личные взаимоотношения внутри своих систем для завоевания территорий и политической консолидации. Когда военные действия, наконец, закончились, эти системы военного времени не исчезли, они приспособились к новым задачам послереволюционного регионального управления. В 1920-е годы отношениям между центром и регионами мешали слабое развитие бюрократических структур и институциональная разобщённость. В результате связь центра с регионами была восстановлена на основе систем личных взаимоотношений. В регионах конкурировавшие системы состязались в борьбе за доступ к распределявшимся центром скудным организационным и материальным ресурсам и за контроль над ними. Те системы, которые добивались наибольших успехов в этом состязании, в конечном счёте получали власть в административном аппарате своего региона. Соперничавшие с ними системы в этом регионе либо вытеснялись, либо поглощались этими системами. Первая послереволюционная когорта региональных руководителей входила в такие доминирующие системы, основанные на личных взаимоотношениях.

Автор подчёркивает, что системы личных взаимоотношений играли в процессе государственного строительства гораздо более значительную роль, чем это ранее признавали западные учёные. Безусловно, специалистам по коммунистическим системам было давно известно о функционировании систем личных взаимоотношений внутри сложившихся политических и институционных структур[37]. Однако роль систем личных взаимоотношений в реальном процессе создания институтов оставалась по преимуществу незамеченной[38]. Используемый в настоящем исследовании термин «системы личных взаимоотношений» близок к определению группировки, данному Уорнером и Лантом: не основанное на родственных связях неформальное объединение, внутри которого существуют мнение группы и тесные дружеские отношения, а также групповые нормы поведения[39]. Дэвид Ноук разграничивает два вида политических систем личных взаимоотношений: системы на основе «влияния», в которых идёт обмен информацией между сравнительно равными членами, и системы на основе «доминирования», в которых скудные блага распределяются на основе неравных отношений[40]. В Советской России региональные руководители принадлежали к системам, где существовали отношения обоих типов. Они включали товарищеские отношения между равными, сформировавшиеся на основе общего опыта, приобретённого в подполье и во время Гражданской войны. Позже, когда отношения на основе этих систем стали переплетаться с официальными организациями в новом государстве, всё шире развивались отношения иерархического типа, характеризовавшиеся зависимостью, отношения, сформированные персонифицированной системой наград и продвижения по службе, существовавшей в новом государстве.

Вторым неформальным ресурсом власти региональных руководителей была самоидентификация элиты. Элитарное самосознание первых региональных руководителей базировалось на представлении об услугах, которые они оказали партии во время её продвижения к власти. В частности, региональные руководители указывали на свою деятельность в дореволюционном подполье и во время Гражданской войны, представляя себя как элитную когорту бойцов-организаторов. Участие в этих событиях для региональных руководителей и других членов элиты стало одним из определяющих условий обретения элитарного статуса при большевистском режиме. Прежние условия, определявшие принадлежность к элите при царском режиме: благородное происхождение, богатство, служебное положение были дискредитированы. Поскольку бюрократические управленческие структуры ещё не были окончательно оформлены, элитарный статус не мог быть просто дополнением к официальному посту.

Вебер определял статус-группу как совокупность лиц, которые внутри большей группы успешно претендуют на особое общественное уважение на основе присвоения привилегий и власти[41]. Участники событий, приведших к созданию нового государства, отличались от других подгрупп элиты в новом государстве: от интеллигентов, которые после 1905 года предпочли не продолжать работу в подполье, а бежать за границу; от пришедших после Гражданской войны новых членов партии, которые были либо слишком молоды, либо пришли слишком поздно для того, чтобы участвовать в боях Гражданской войны; и от бывших государственных служащих царского режима, которые, несмотря на свою квалификацию, были скомпрометированы прежними политическими связями. Региональные руководители считали, что они заслужили статус членов элиты, благодаря своим прежним заслугам перед партией. Это представление было официально подкреплено красочными и героическими описаниями революции и Гражданской войны историками партии, освещавшими её деятельность на раннем этапе, официальными мифотворцами нового государства. Кроме того, эти образы неофициально закреплялись через системы личных взаимоотношений.

Однако региональным руководителям было мало просто иметь статус элиты. Они стремились упрочить этот статус путём официального присвоения государственной власти. Региональные руководители заявляли, что распределение власти и определение ролей в новом государстве должно отражать их статус элиты. Что важнее всего, они пытались выступать с собственническими притязаниями на официальные посты региональных правителей. Заслуживает также внимания тот факт, что этот конкретный источник статуса элиты — данные о заслугах — существовал независимо от действий или мнения центральных государственных руководителей.

Неформальные источники власти в послереволюционном государстве

В данном разделе книги говорится, что структура систем личных взаимоотношений создавала механизм на микроуровне, который непосредственно влиял на административные возможности молодого советского государства на макроуровне. В этом новом государстве неформальные системы личных взаимоотношений переплетались с официальными бюрократическими управленческими структурами. В результате этого переплетения неформальных и формальных структур мощь государства одновременно укреплялась и ослаблялась. В этом утверждении нет противоречия, если принимать во внимание обоснованную Манном концептуальную разницу между «инфраструктурной» и «деспотической» властью государства[42].

Инфраструктурная власть государства отражает его способность проводить в жизнь свою политику. Мощь государства определяется тем, в какой степени осуществляется государственная политика. Если государство в состоянии постоянно управлять своей территорией, изымая ресурсы и применяя силу, его считают «инфраструктурно» сильным. Однако государства не используют одинаковые методы для реализации своего управленческого потенциала[43]. Характер инфраструктурной власти государства определяют различные средства, с помощью которых осуществляется политика. Томас Эртман, автор серьёзного сравнительного исследования, посвящённого проблемам строительства современного государства на раннем этапе, выделил два вида инфраструктуры: «бюрократический» и «патримониальный»[44]. Бюрократическая инфраструктура напоминает описанную Вебером рационально-правовую систему, для которой характерен «комплекс стандартных рабочих процедур, ограниченных формализованным, обезличенным административным правом». В этой системе должностных лиц государства выбирают на основе профессиональной компетентности, и существуют механизмы для их упорядоченного отстранения от должности. Патримониальную инфраструктуру отличает персонифицированная система, для которой характерно присвоение государственных ресурсов теми, кому доверено их использование. В рамках этой системы должностных лиц государства выбирают на основе покровительства, и существуют механизмы, гарантирующие успех их собственническим притязаниям на должности.

В послереволюционной Советской России остро не хватало организационных, финансовых и людских ресурсов, необходимых для создания «бюрократической» государственной инфраструктуры. Из-за их отсутствия управление территориями осуществлялось новым государством через «патримониальную» инфраструктуру. Говоря конкретнее, системы личных взаимоотношений стали тем средством, с помощью которого центральные органы государства были вновь соединены с регионами. Существовавшие в регионах системы личных взаимоотношений обеспечивали неформальную социальную структуру, на основе которой осуществлялся обмен информацией, распределялись ресурсы и координировалась деятельность.

Однако широкое распространение систем личных взаимоотношений в регионах само по себе не обеспечивало развития способности к управлению территориями. В настоящем исследовании говорится, что на потенциал государства влияла структура связей на основе систем личных взаимоотношений: то, как неформальные системы переплетались с формальными бюрократическими структурами[45]. В этой связи особенно важны две черты отношений на основе систем: радиус действия и местоположение ведущих членов этих систем. Во-первых, является ли охват взаимоотношений в рамках систем ограниченным, или они распространяются за пределы физических и институционных границ региона пребывания? Во-вторых, находятся ли ведущие члены систем в регионе пребывания, или они перебрались в центральные органы государства или на другие стратегически важные посты за пределами региона пребывания? Структура отношений на основе системы является внешней, если они выходят за пределы региона пребывания, и если ведущие члены этой системы переводятся в центральные органы. Структура этих отношений — внутренняя, если у неё ограниченный охват, и если ведущие члены этой системы остаются в регионе пребывания. Отношения на основе системы с внешней структурой образуют неформальный механизм, с помощью которого может быть укреплено управление территориями. Системы с внутренней структурой, напротив, уменьшают способность государства к управлению территориями.

В послереволюционной Советской России внутренняя структура отношений на основе систем сначала мешала развитию способности к управлению территориями. Однако в 1920-е годы ситуация изменилась, и была создана внешняя структура: охват отношений на основе систем выходил за границы регионов, и ведущие члены систем переводились в центр. Отношения внутри систем создавали неформальную общественную структуру, на основе которой происходил обмен информацией, распределялись ресурсы и координировалась деятельность. С помощью таких средств административная власть нового советского государства распространилась на сельскую и многонациональную глубинку Кроме того, укрепилась инфраструктурная власть государства. Однако по своему характеру инфраструктурная власть в Советской России была патримониальной, а не бюрократической, что, в свою очередь, было сдерживающим фактором для деспотической власти государства.

Деспотическая власть государства отражает процесс выработки правил: кто участвует в этом процессе? Какова природа их участия? Кто для кого создаёт правила? Какие сдержки существуют для тех, кто наделён полномочиями создавать правила? Ответы на эти вопросы дают представление о характере деспотической власти государства, или типе режима. В Советской России характер деспотической власти, безусловно, указывал на авторитарный режим, однако, какой именно вариант авторитаризма, не было определено до конца 1930-х годов. В тот момент места правителя и элиты в процессе выработки правил для государства были, наконец определены после почти десятилетнего конфликта.

В Советской России интенсивное использование систем личных взаимоотношений для развития инфраструктурной власти государства непреднамеренно привело к созданию ограничений на деспотическую власть государства, которая была официально сосредоточена в центральных органах партии и правительства; а более конкретно — в ведомстве генерального секретаря партии. Однако в отношениях с региональными лидерами официальная власть центра деформировалась неформальными ресурсами власти. Нахождение ведущих членов систем личных взаимоотношений в центральных органах власти обеспечивало региональным руководителям неофициальный доступ к процессу выработки правил. То, что такие системы выходили за рамки организаций, ограничивало механизмы исполнения решений и контроля центральных органов государства. Более того, управление центральными органами периферией зависело от региональных руководителей и их личных связей на основе систем. И, наконец самосознание региональных руководителей как элитной статус-группы укрепляло их убеждённость, что они должны быть включены в процесс выработки правил.

Переплетение неформальных и формальных структур создавало основное ограничение на деспотичную власть, определяя параметры взаимодействия между действующими лицами центра и регионов. В этом плане ограничения на власть можно рассматривать как своего рода институционную структуру в новом государстве[46]. Однако центр не удовлетворяла эта структура. Москва стремилась изменить эти ограничения на власть таким образом, чтобы иметь возможность полностью реализовать свои притязания на деспотическую власть государства, что вскоре спровоцировало внутригосударственный конфликт.

Внутригосударственный конфликт и изменение ограничений на власть

Ограничения на власть в новом государстве выявились в 1930-е годы, когда произошло столкновение действующих лиц из центра и регионов из-за проведения в жизнь политики коллективизации сельского хозяйства. Если бы в то время были задействованы только формальные ресурсы власти, центру не пришлось бы вступать с региональными лидерами в этот длительный конфликт. Однако в первой половине этого десятилетия с помощью неформальных ресурсов власти, находившихся в распоряжении региональных руководителей, можно было эффективно ограничивать формальные ресурсы власти центра. В то время Сталин выразил недовольство существованием ограничений на деспотическую власть государственного центра. Говоря о системах личных взаимоотношений региональных руководителей, он заметил: «…подбирая в качестве работников лично преданных людей, эти товарищи хотели, видимо, создать для себя обстановку некоторой независимости как в отношении местных людей, так и в отношении ЦК партии»[47]. Он также подверг критике самосознание элиты региональных руководителей, заявив: «Один тип работников — это люди с известными заслугами в прошлом, люди, ставшие вельможами, люди, которые считают, что партийные и советские законы не для них, а для дураков»[48].

Однако конфликт 1930-х годов между центром и регионами был не просто спором из-за методов проведения в жизнь политики центра. Это было столкновение между правителем и элитой нового государства из-за институциализации власти и статуса. Разрешение этого внутригосударственного конфликта впрямую влияло на результаты процесса государственного строительства в Советской России. Акторы в центре и регионах по-разному представляли себе тип режима нового государства.

Сталин, как представитель центра, стремился построить бюрократическое абсолютистское государство. В государстве этого типа деспотическая власть государства должна была оставаться персонифицированной и неограниченной. Процесс выработки правил напоминал бы политическую жизнь при дворах средневековых правителей. Правитель, имевший полную свободу действий, по собственной воле устанавливал бы процедуры выработки правил. Участие в этом процессе и распределение власти показывало бы, к кому благоволят при дворе Сталина. Однако для того чтобы создать такую систему власти, было необходимо преобразовать характер инфраструктуры власти с патримониального на бюрократический. Предполагалось деперсонифицировать систему управления, рационализировать её и сделать контролируемой. Членам государственной администрации власть и статус предоставлялись бы в строгом соответствии с формальной бюрократической иерархией.

Региональные руководители, напротив, стремились построить государство с протокорпоративным типом режима. Они стремились прежде всего к тому, чтобы устранить самоуправство деспотической власти. Предполагалось рационализировать процесс выработки правил и контролировать его. Региональные руководители хотели, чтобы их включили в государственный процесс выработки правил, особенно по вопросам, имеющим непосредственное отношение к сферам их ответственности. Таким образом, деспотическая власть была бы официально разделена с элитарными, или корпоративными, органами государства. Создавая процедурные ограничения на деспотическую власть, региональные руководители надеялись укрепить патримониальную систему инфраструктурной власти. Они выступали с собственническими притязаниями на свою официальную позицию как региональных правителей, а также на другие, имевшие стратегическое значение государственные посты в пределах своей юрисдикции. Они хотели свободы действий в решении внутренних вопросов, включая распределение организационных и финансовых ресурсов. Они хотели, чтобы средства государственной администрации оставались персонифицированными, обеспечивая таким образом выживание своих политических аппаратов.

В начале 1930-х годов параметры взаимодействия между лидерами из центра и региональными руководителями определялись основными ограничениями на власть. В то время ни одной из сторон не удавалось создать тип режима, который был для неё предпочтительным. Однако в середине десятилетия и центр, и региональные руководители для достижения своих целей предпринимали попытки выйти за пределы существовавших ограничений. В этом противостоянии региональные руководители потерпели поражение, а центр в конечном счёте добился успеха. К концу 1930-х годов ограничения на власть были изменены таким образом, что центр смог свободно применять официальную бюрократическую власть и силу в своём конфликте с регионами. В результате возник режим, который больше напоминал бюрократическое абсолютистское государство, за которое выступал Сталин, чем протокорпоративное государство, создания которого хотела региональная элита.

IV. О настоящем исследовании

В центре внимания данного исследования находится первое поколение региональных руководителей в послереволюционном советском государстве. В этом исследовании они именуются провинциальными[49] комитетчиками (руководителями провинциальных партийных комитетов). Провинциальные комитетчики контролировали основные сельскохозяйственные и зернопроизводящие районы со второй половины 1920-х годов до второй половины 1930-х годов. В это время на них была возложена задача развивать потенциал государства по территориальному управлению в сельской глубинке и в районах с нерусским населением на периферии. Они возглавили кампанию по коллективизации сельского хозяйства, от успеха которой зависело, получит ли государство средства для прямого изъятия доходов в сельской местности. Однако их правление как региональных руководителей оказалось недолгим. В 1930-е годы провинциальные комитетчики были вовлечены в конфликт с лидерами из центра, который к концу этого десятилетия привёл первых к политической и физической гибели.

В ранних западных исследованиях руководители партийных комитетов на местах чаще всего изображались как приспешники Сталина или невольное орудие в его руках[50]. В последние двадцать лет эта точка зрения изменилась, и сторонники новой позиции в большей степени признают независимость региональных руководителей в отношениях с генеральным секретарём партии[51]. А некоторые учёные сейчас утверждают, что именно провинциальные комитетчики подтолкнули Сталина к радикальному политическому курсу в начале 1930-х годов[52]. Несмотря на растущее признание значения руководителей провинциальных партийных комитетов, эти деятели никогда не были объектом специального исследования и оставались малоизвестной группой в западной историографии.

В советской историографии второй половины правления Сталина сведения о руководителях партийных комитетов на местах были фактически стёрты со страниц трудов по истории партии. Провинциальные комитетчики были официально реабилитированы при пересмотре истории партии в начале 1960-х годов[53]. Затем более двадцати лет их официально считали героями и жертвами интриг Сталина. Реабилитация руководителей партийных комитетов на местах, известных как «ленинская старая гвардия», происходила в рамках усилий Никиты Хрущёва, стремившегося возложить вину за сопровождавшиеся насилием перегибы 1930-х годов исключительно на Сталина и его ближайших соратников, не оспаривая, однако, непогрешимости административно-командного государства. В ходе происходящего сегодня в постсоветской России пересмотра исторических событий вновь переоценивается роль руководителей провинциальных партийных комитетов. Сейчас их оценивают более критически, что временами напоминает точку зрения, принятую ранее на Западе[54].

Данная работа — это первое систематическое исследование в западной науке роли руководителей провинциальных партийных комитетов. В ней отвергается и некогда бывшее наиболее широко распространённым их упрощённое изображение Западом как приспешников режима, и более недавнее их упрощённое изображение как провокаторов, и давнее советское — также упрощённое — их представление как героев. Суть этого исследования отражает сказанная более двадцати лет назад Стивеном Коэном фраза: «Как администраторов и политиков их чаще всего отождествляли с генеральным секретарём. Однако большинство из них было не его безмозглыми политическими креатурами, а самостоятельными, независимо мыслившими лидерами»[55].

Эти люди не называли себя «провинциальными комитетчиками». Этот термин был пущен в обращение в данном исследовании, так как он включает в себя две характерные особенности этой группы. Во-первых, до вступления в партию, в годы подпольной деятельности, во время Гражданской войны и на государственной службе эти люди оставались региональными «игроками». В конце 1920-х — начале 1930-х годов они выделились в новой государственной элите как подгруппа, расположенная на верхнем уровне региональной администрации. В это время они служили промежуточным звеном между государственным центром и сельской провинцией. Во-вторых, эта когорта выделилась из значительно более многочисленной дореволюционной группы членов подпольных партийных комитетов, или комитетчиков. Их социальный и политический опыт отличался и от опыта старшего поколения основателей партии, и от опыта более молодого послереволюционного поколения. Это отличие стало одной из устойчивых черт самосознания членов этой когорты.

Большинство провинциальных комитетчиков на протяжении всей своей карьеры оставалось работниками партийных комитетов. В качестве региональных руководителей они занимали официальные посты первых секретарей региональных партийных комитетов. Однако в этом исследовании уделено внимание двум неформальным чертам провинциальных комитетчиков: связям на основе систем личных взаимоотношений и их самоидентификации как элиты. Во время их продвижения к власти и в последующем конфликте с центром неформальными источниками их власти были связи на основе систем личных взаимоотношений и самосознание элиты.

В этом исследовании сделана попытка выявить системы личных взаимоотношений и конкретизировать их методы влияния, чтобы представить в новой перспективе процесс государственного строительства в послереволюционной Советской России. Анализ систем помогает идентифицировать общественные отношения на микроуровне, которые существуют в социальных или институционных условиях макроуровня. Как писали Б. Уэллмэн и С.Д. Берковиц, «системный анализ — это не метод и не метафора, а один из основных интеллектуальных инструментов для исследования социальных структур»[56]. Системный анализ сформировался в западных общественных науках в последние три десятилетия. Впервые разработанный британскими антропологами в 1950-е и 1960-е годы, он поставил под сомнение существующие теории «массового общества» на основе изучения социологических последствий городской внутренней миграции[57]. В 1970-е и 1980-е годы системный анализ активно применялся американскими социологами, использовавшими новый количественный метод для выявления основных социальных связей на различных экономических рынках[58]. В политологии системный анализ успешно применялся для описания структур власти на уровне сообществ[59] и объяснения процессов выработки политики[60]. Однако в центре внимания этих исследований, как правило, находились системные связи в сложившихся институционных условиях; гораздо реже этот анализ использовался для изучения процессов строительства политических институтов.

В данном исследования для характеристики нескольких систем личных взаимоотношений послереволюционной государственной элиты Советской России использована одна из стандартных форм системного анализа. Нами предпринята попытка показать системы личных взаимоотношений руководителей провинциальных партийных комитетов. Связи на основе систем личных взаимоотношений определяются на основе двух критериев: (1) существование рабочих отношений (в течение одного или более лет) по крайней мере в одной из трёх сред (дореволюционного подполья, Гражданской войны, послевоенной региональной администрации); и/или (2) существования дружеских или родственных отношений[61]. Информация об отношениях провинциальных комитетчиков взята из следующих источников: личной переписки, автобиографий, официальных личных дел, опубликованных мемуаров, дополнительных биографических справок и исторических материалов[62]. В исследовании использовано также понятие «ведущие члены систем» — для описания лиц с наибольшим количеством прямых связей среди всех членов систем[63]. Ведущие члены систем — это важнейшие фигуры, играющие роль посредников между центром и региональными руководителями. В этом исследовании также сделана попытка реконструировать элитарное самосознание руководителей провинциальных партийных комитетов. Настоящее исследование полагается в большей степени на автобиографические материалы (личные воспоминания и личные анкеты), представленные в Общество старых большевиков, которое запрашивало эти материалы, рассматривая заявления о приёме. Общество старых большевиков было своего рода братством ветеранов партии дореволюционного периода. Членство в этой организации в наибольшей степени обеспечивало элитарный статус. Сначала эта организация была очень малочисленной, в неё входили избранные партийцы, преимущественно интеллектуалы, вступившие в партию до 1905 года. Большинство провинциальных комитетчиков стали вступать в это Общество лишь после конца 1920-х и начала 1930-х годов. Для них членство в Обществе стало одной из форм признания их заслуг перед партией и статуса элиты.

Эти автобиографические материалы не использовались ранее в научном анализе послереволюционной государственной элиты. Они лишь недавно стали доступны для западных учёных благодаря открытию долгое время закрытых архивов КПСС[64]. Эти источники используются в настоящем исследовании не для «реалистичного» описания жизни провинциальных комитетчиков. Скорее они позволяют сконструировать образ идеального партийного работника. Поэтому будет точнее определить их представления о самих себе, отражённые в этих автобиографиях, как самосознание «элиты», а не как социальное самосознание. В этих автобиографиях подчёркиваются желательные в политическом плане личные качества, социальное происхождение и отличительные черты служебной деятельности, которые были явно ориентированы на официально санкционированную модель. Однако именно способность руководителей провинциальных партийных комитетов соответствовать такой модели поддерживала их притязания на элитарный статус в новом государстве. По этой причине коллективный портрет провинциальных комитетчиков, составленный на основе этих материалов, даёт представление о культуре ценностей послереволюционной государственной элиты.

Книга состоит из трёх частей. В часть I входят две главы, посвящённые послереволюционной элите. В главе 2 составлен коллективный биографический портрет руководителей провинциальных партийных комитетов с упором на неформальные политические и социальные структуры, определившие их возвышение к власти в новом государстве. В главе 3 описано самосознание провинциальных комитетчиков как элиты, и в центре внимания находятся их представления о себе, о своей деятельности и о государстве. Часть II состоит из двух глав, в которых говорится о том, как неформальные системы личных взаимоотношений переплетались в новом государстве с официальными организационно-управленческими структурами. В главе 4 показано, как связи на основе систем личных взаимоотношений использовались для распространения административной власти нового государства на регионы, на примере исследования системы, существовавшей в Закавказье. В главе 5 рассматривается, как системы личных взаимоотношений среди региональных руководителей стали ограничивающим фактором для государственных лидеров из центра. В часть III входят две главы, в которых основное внимание уделено конфликту между центром и регионами, развернувшемуся в 1930-е годы. В главе 6 конфликт между центром и регионами анализируется на основе исследования кампании коллективизации и вызванного ею кризиса региональной администрации. В главе 7 показано, как ограничения на власть, вызванные переплетением неформальных и формальных структур, были изменены лидерами из центра, что привело к гибели руководителей провинциальных партийных комитетов. В заключительной главе подытожены выводы исследования и рассматривается их значение для сравнительной теории государственного строительства.