Советское государственное строительство. Система личных связей и самоидентификация элиты в Советской России

I. Руководители провинциальных партийных комитетов и коллективизация сельского хозяйства

В связи с волной крестьянских выступлений протеста в конце Гражданской войны большевики ввели новую экономическую политику (нэп). Нэп был основан на ненадёжном сосуществовании радикального социалистического режима и крестьянства, владеющего мелкотоварной собственностью[359]. Нэп должен был примирить различные интересы пролетариата и крестьянства на почве регулируемых рыночных отношений, предусматривающих обмен продовольствия и сельскохозяйственной продукции из сельской местности на потребительские и промышленные товары из городских районов. Государство играло и экономическую роль — как сборщик налогов и закупщик зерна, и политическую — как защитник интересов всё ещё слабого рабочего класса. Во второй половине 1920-х годов резко уменьшилось количество зерна, которое крестьяне-производители поставляли государству «через систему рыночных закупок. К концу ноября 1927 года сборы зерна были более чем на 50% меньше чем за тот же период предыдущего года»[360].

Нехватка зерна вызвала ожесточённую полемику в партии по экономической политике[361]. В центре этой полемики находились главные вопросы об идеологическом характере и социально-экономических обязательствах государства в послереволюционный период. Любая попытка государства изменить сложившиеся при нэпе условия торговли ставила под угрозу относительное социальное спокойствие, существовавшее в середине 1920-х годов. Тем не менее недостаток зерна, поставляемого крестьянами государству, оказал негативное влияние на и без того низкий уровень потребления городского пролетариата; замедлились темпы промышленного развития[362]. В этих сложных условиях частную мелкотоварную структуру сельского хозяйства, характерную для нэпа, скоро стали считать главным препятствием для достижения поставленной режимом цели: широкомасштабной индустриализации. В декабре 1927 года было принято решение о коллективизации сельского хозяйства[363]. Однако государство было готово к проведению этого плана в жизнь только ко второму полугодию 1929 года.

Коллективизация стала способом, при помощи которого государство могло бы освободить экономику от пут нэпа. В послереволюционной Советской России сельскохозяйственная продукция была главной формой доходов, которые могло изымать государство. При нэпе государство получало сельскохозяйственные товары через продовольственный налог и рыночные закупки. Целью коллективизации была перестройка структуры сельского хозяйства таким образом, чтобы государство могло напрямую изымать доходы из сельскохозяйственного сектора и перераспределять их в промышленный сектор[364]. За счёт объединения отдельных крестьянских хозяйств в крупномасштабные механизированные производственные единицы коллективизация должна была повысить экономическую эффективность, высвободить трудовые ресурсы и увеличить производство продукции, чтобы кормить растущую рабочую силу в городах и районах индустриализации. Кроме того, планировалось продавать ожидаемые излишки зерна на международных товарных биржах, создавая инвестиционный капитал для закупки за границей техники для промышленности. И, наконец коллективизация должна была подорвать собственнические тенденции крестьянства. Нехватку зерна в 1927 году считали результатом склонности крестьян к спекуляции и их основанной на классовом инстинкте враждебности по отношению к радикальному социализму.

Государственная программа радикальной перестройки экономики, «социалистического наступления», с её риторикой, напоминавшей времена Гражданской войны, была с энтузиазмом поддержана руководителями провинциальных партийных комитетов. На этих руководителей как на ведущих представителей государства в сельских регионах и регионах с нерусским населением была возложена ответственность за коллективизацию колоссального сельскохозяйственного сектора Советской России[365]. Государственные деятели из центра считали, что успех честолюбивых планов модернизации экономики в конечном счёте будет зависеть от исхода кампании коллективизации в сельских районах. По словам Валериана Куйбышева, для индустриализации была нужна «не феодальная эксплуатация крестьянства, а укрепление смычки между рабочим классом и крестьянством…»[366] Политика коллективизации требовала от региональных руководителей контроля над процессом преобразования социальных и экономических отношений в деревне, выполнения масштабных производственных заданий по поставкам государству сельскохозяйственной продукции и ведения классовой борьбы против кулаков, или богатых крестьян[367].

На протяжении второй половины 1929 года деятели из центра и регионов встречались для выработки деталей политики коллективизации сельского хозяйства. В целом эти дискуссии проходили в общей атмосфере согласия, однако наблюдались разногласия по конкретным аспектам проведения этой политики в жизнь. Важно, что эти, казавшиеся в то время незначительными, разногласия были предвестниками конфликта между центральными и региональными руководителями. Речь шла о темпах и масштабах коллективизации, уровнях квот на поставки, о тактике классовой борьбы.

В конце августа 1929 года Хоперский округ в богатой зерном Нижневолжской области принял решение провести полную коллективизацию сельскохозяйственного производства в течение пяти лет. Борис Шеболдаев, который был в то время региональным руководителем Нижней Волги, заявил: «Волна движения за создание колхозов поднимается так быстро, что эти цифры противоречат существующим в жизни возможностям»[368]. Воодушевлённые оптимистическими сообщениями о массовом вступлении крестьян в колхозы, государственные лидеры из центра поддержали всеобъемлющую программу, предусматривавшую сжатые сроки коллективизации. В ноябре 1929 года секретарь ЦК партии Вячеслав Молотов заявил, что настало время «для коллективизации миллионов крестьянских хозяйств в самые ближайшие месяцы, недели и дни»[369]. Он подчеркнул, что можно будет провести коллективизацию целых областей к концу лета, то есть меньше, чем за десять месяцев. Сталин высказал предположение, что если можно будет ускорить движение за вступление в колхозы, то «…нет оснований сомневаться в том, что наша страна через каких-нибудь три года станет одной из самых хлебных стран, если не самой хлебной страной в мире»[370].

Руководители провинциальных партийных комитетов предложили честолюбивую, но менее радикальную программу коллективизации. Шеболдаев выступал за срок от полутора до двух лет, объяснив, что местные должностные лица пока не способны обеспечить более быстрые темпы[371]. На Северном Кавказе Андреев выступил в поддержку такого же срока. Заслуживает внимания, что Андреев только в предыдущем месяце говорил о коллективизации как о «долгосрочной политике», осуществление которой будет завершено не ранее чем через пять лет[372]. И Косиор на Украине предупредил руководителей из центра — при более внимательном изучении выясняется, что оптимистичные сообщения о колхозном движении, которые получал центр, сильно преувеличены. «Мы имели сплошную коллективизацию на территории десятков сёл, — сказал он, — а потом оказывалось, что всё это дутое, искусственно созданное и население в этом не участвует и ничего не знает»[373].

Приток крестьян в колхозы, который якобы наблюдался во второй половине 1929 года, изображался руководителями из центра как добровольное и спонтанное движение. Утверждалось, что сила применялась только против богатых крестьян — кулаков, которых обвиняли в попытках подорвать это движение. Более радикальные сроки коллективизации предлагались на основе такой картины коллективизации. Однако руководители провинциальных партийных комитетов выражали несогласие с таким видением процесса. Они сообщали о постоянном применении силовых и административных методов, чтобы заставить крестьян вступать в колхозы. Они приводили случаи утаивания местными должностными лицами семян, применения штрафов и угроз высылки[374].

Второй проблемой были плановые задания центра по поставкам зерна. Свидетельства о дискуссиях вокруг поставок зерна появились уже в 1929 году, как показывает следующий обмен письмами между Сталиным и Андреевым, руководителем партийной организации Северного Кавказа[375]. В письме Сталина говорилось о необходимости срочных мер и возможной грядущей катастрофе, что отражало представления, характерные к тому времени почти для всех официальных заявлений о коллективизации: «…нынешний темп хлебозаготовок на Северном Кавказе режет нас без ножа, и нужно принять меры к усилению хлебозаготовок. Имейте также в виду, что времени осталось у вас слишком мало». Андреев в ответ перечислил ряд мер, в том числе силовых, принимаемых местными должностными лицами для выполнения требований центра по хлебозаготовкам. Тем не менее он в заключение отметил: «Несмотря на это, мы должны сказать, что выполнить план, очевидно, не удастся. Планом нас переобложили» (курсив мой. — Д.И.).

И, наконец лидеры из центра и региональные руководители спорили о классовой борьбе как элементе кампании по перестройке сельского хозяйства. Режим называл богатых крестьян и традиционных лидеров в деревнях кулаками и намеревался применять в отношении них репрессии. Санкционированная государством кампании «ликвидации кулачества как класса» была предложена как одно из тактических средств для разрушения традиционных политических и социально-экономических структур в сельских районах и на территориях с нерусским населением[376]. Кампания борьбы с кулачеством изображалась государственными лидерами из центра как борьба не на жизнь, а на смерть. Утверждалось, что для успеха коллективизации необходима полная ликвидация оставшихся у Советской России классовых врагов, кулаков. Сталин и Молотов активно выступали за решительную кампанию против капиталистических элементов на селе: «А что собой представляет сопротивление капиталистических элементов города и деревни наступлению социализма? Это есть перегруппировка сил классовых врагов пролетариата, имеющая своей целью отстоять старое против нового», — отмечал Сталин[377].

Руководители провинциальных партийных комитетов разделяли эти антикапиталистическую позицию и выступали за развёртывание на селе классовой борьбы[378]. Они поддерживали кампанию против кулаков, используя риторику времён Гражданской войны. Например, Роберт Эйхе из Западносибирской области призывал нанести «сильный удар по кулакам»[379]. В Казахстане Филипп Голощёкин с энтузиазмом говорил об активизировавшихся новых формах классовой борьбы против баев, традиционных лидеров казахских национальных общин. «Бай, — подчёркивал он, — не так реагировал при переделе луговых угодий, он не так реагировал при конфискации, как он остро реагирует сейчас, когда он почувствовал процесс коллективизации, процесс оседания. Он чувствует, что его час пробил. И сейчас он применяет особенно острые формы борьбы против бедняков, против Советской власти и Коммунистической партии»[380].

Однако между региональными руководителями возникли разногласия из-за того, какие наказания следует применять к кулакам — от конфискации имущества до ареста и ссылки. Осложнения возникли также с определением критериев для различения богатых крестьян и середняков[381]. Одно из более узких критериев стало личное владение скотом — как главный показатель принадлежности к кулачеству. Хатаевич резко критиковал такой подход. Он сообщил, что такой показатель уже используется на Средней Волге, в результате резко сократилось общее поголовье скота, поскольку крестьяне забивают свой скот, чтобы их не считали кулаками. Он заявил, что следует «немедленно найти» другой способ выявления кулаков, «без всяческого московского бюрократизма»[382]. Хатаевич предупредил, что произвольное применение тактики классовой борьбы в деревне дезорганизует процесс производства. Из руководителей провинциальных партийных комитетов с возражениями против применения на селе этой тактики в то время выступил один Хатаевич. Но через несколько лет его опасения стали разделять и другие региональные лидеры.

Несмотря на то, что за коллективизацию выступали все, в конце 1929 года детали этой кампании ещё не были определены. «Я думаю, что мы ещё не готовы к этому движению», — отметил в то время Шеболдаев. Он предложил создать «специальную постоянно работающую комиссию» для решения «принципиальных вопросов социалистического преобразования деревни и повседневного руководства колхозным движением»[383]. В результате руководители провинциальных партийных комитетов постоянно участвовали бы в процессе определения целей, стратегии и тактики. Вместо этого в начале декабря для выработки деталей проведения этой политики в жизнь был сформирован специальный комитет, в который вошли региональные руководители из главных зернопроизводящих районов. Его возглавил недавно назначенный главой наркомата сельского хозяйства СССР Яков Яковлев. Из числа региональных руководителей в состав этого комитета вошли: Андрей Андреев и Вилен Иванов с Северного Кавказа, Борис Шеболдаев и М. Хлопянкин с Нижней Волги, Мендель Хатаевич со Средней Волги, Иосиф Варейкис из Центрально-Черноземной области, Станислав Косиор с Украины и Филипп Голощёкин из Казахстана. В этот комитет входили также пятнадцать членов из различных центральных органов.

После двух недель интенсивной работы комитет опубликовал свои рекомендации[384]. Что касается сроков реализации, то он разрешил основным зернопроизводящим регионам завершить коллективизацию через два-три года, а зернопотребляющим регионам — через три-четыре года. Хотя было сказано, что сроки проведения коллективизации в целом должны отражать уровень готовности крестьянства данной местности, местные партийные организации предупредили о недопустимости ускорения темпов коллективизации путём использования силы или административных методов в районах, где крестьяне не были к ней готовы. Далее комитет отказался поддержать широкомасштабное применение тактики классовой борьбы против кулаков. Напротив, он призвал к дифференцированному подходу, на основе которого некоторым кулакам было бы разрешено оставаться в местах их проживания и даже вступать в колхозы.

Рекомендации комитета основывались на исключительно честолюбивом подходе к коллективизации, они были недостаточно радикальными, чтобы удовлетворить всех государственных деятелей из центра. В частности, Сталин выступил против намеченных комитетом сроков коллективизации. Он призвал основные зернопроизводящие регионы завершить переход к коллективному сельскому хозяйству через один-два года[385]. Сталин призвал также к активизации классовой борьбы с кулаками. Он заявил, что отношения между государством и богатыми крестьянами стали «борьбой не на жизнь, а на смерть», и кулакам — как «заклятым врагам колхозов» — ни при каких обстоятельствах не следует разрешать оставаться в деревнях или вступать в колхозы[386]. 5 января 1930 года центр принял официальную директиву, отражавшую более радикальную стратегию проведения в жизнь этой политики, и коллективизация продолжалась[387].

На этом этапе у кампании появилась собственная динамика; она осуществлялась бешеными темпами, одно за другим следовали заявления и указы, исходящие от всех структур советского бюрократического аппарата. Руководители провинциальных партийных комитетов вносили в эту оголтелую кампанию такой же, а то и более значительный, вклад, что и все остальные. После принятой в январе резолюции региональные лидеры сомкнули ряды и стали поддерживать центральное руководство. Андреев информировал партийную организацию Северного Кавказа, что во всём регионе коллективизация будет проведена к концу года, а в основных зернопроизводящих районах — к концу весны[388]. Он призвал местных должностных лиц «не ограничиваться полумерами, а создавать настоящие колхозы с обобществлёнными скотом, семейными участками и средствами производства»[389]. Шеболдаев обещал, что все бедняки и середняки на Нижней Волге вступят в колхозы к концу года[390]. Варейкис заявил, что полная коллективизация Центрально-Черноземной области будет проведена всего за шесть месяцев. Кроме того, он также провозгласил «тотальное наступление на капиталистические элементы в деревне»[391].

Ускоренные темпы этой кампании быстро переняли и за пределами главных российских зернопроизводящих районов. Иван Кабаков на Урале решил провести коллективизацию 80% крестьянских хозяйств к концу 1930 года и завершить полную коллективизацию в области менее чем через два года, то есть почти на два года раньше намеченного срока[392]. В регионах с нерусским населением тоже шла коллективизация. В январе руководитель Белоруссии Ян Гамарник издал приказ о перенесении даты завершения коллективизации на два года назад. В феврале белорусские руководители пошли ещё дальше, обещав провести к концу весны коллективизацию 75–80% всех крестьянских хозяйств, а к концу года — всей республики[393]. К концу января в этой гонке уже участвовали Закавказье и Средняя Азия. В Казахстане Филипп Голощёкин начал особенно жёсткую кампанию по насильственному переводу на оседлый образ жизни кочевников, составлявших значительную часть населения[394].

Какие бы возражения руководители провинциальных партийных комитетов ни выдвигали раньше, теперь они активно способствовали радикализации кампании коллективизации сельского хозяйства. Центральное руководство поставило задачу, и руководители провинциальных партийных комитетов отозвались в характерной для них манере: инициативно, находчиво, с энтузиазмом, умея повести за собой. Они снова надели свои боевые награды, чтобы «штурмовать зерновой фронт», «уничтожить кулаков» и «выковать пролетариат из крестьянства». Началось соревнование между регионами, в ходе которого руководители провинциальных партийных комитетов давали обещания организовать коллективное производство на все большем количестве территорий. Никто из региональных лидеров не хотел быть побеждённым в этом соревновании. Впоследствии Станислав Косиор вспоминал, трезво переоценивая эту первоначальную горячку: «революционный энтузиазм был настолько силён», что он не считал возможным устанавливать ограничения на эту кампанию[395].

Коллективизация проводилась бессистемно, это ускорило наступление кризиса. Руководители региональных партийных комитетов стремились взять в свои руки контроль над коллективизацией и ограничить возможности центра произвольно навязывать свою политику регионам. В результате между лидерами из центра и региональными руководителями вскоре возник конфликт.

II. Коллективизация и кризис регионального руководства

Кампания коллективизации была внезапно остановлена в начале марта 1930 года. Сигналом к изменению политики стала статья Сталина в «Правде», в которой он признал, что коллективизация вышла из-под контроля. Сталин писал: «Они, эти успехи, нередко пьянят людей, причём у людей начинает кружиться голова от успехов, теряется чувство меры, теряется способность понимания действительности»[396]. В статье назывались менее радикальные сроки осуществления коллективизации в районах, не являющихся зернопроизводящими, и осуждалось применение силы для ускорения этого процесса. В последующие недели многочисленные опубликованные декреты и секретные указания центра регионам подтвердили, что официальная политика стала более умеренной[397]. На тот момент неистовая риторика предыдущих месяцев была смягчена, и внимание было перенесено на весеннюю посевную, оказавшуюся под угрозой из-за нарушения традиционных методов обработки почвы.

Руководителям провинциальных партийных комитетов эта пауза дала возможность пересмотреть прежние оценки хода коллективизации в своих регионах. Данные о размахе колхозного движения, которые региональные лидеры получали с мест, впечатляли, но поражали и сообщения о бюрократических перегибах и использовании силы. Ещё до публикации статьи Сталина региональные руководители все яснее осознавали, к каким нежелательным последствиям ведёт вынужденное ускорение темпов кампании. В феврале Варейкис направил руководителям из центра письмо, в котором подчеркнул, что в связи с коллективизацией возник клубок новых проблем, с которыми местные руководители справляются «на свой страх и риск»[398]. В то же время Хатаевич убеждал лидеров из центра изменить приоритеты кампании с тем, чтобы мерилом успеха было не количество, а качество[399]. А председатель СНК Сергей Сырцов — активный сторонник коллективизации — теперь открыто критиковал «административный экстаз» и «конвейер репрессий», характерные для этой политики[400].

Первый этап коллективизации был остановлен в начале марта 1930 года для её переоценки. Последовавшие за этим публичные дискуссии быстро переросли во взаимные обвинения и выяснения, кого следует винить в том, что кампания пошла по неверному пути[401]. Положение ещё больше ухудшилось, когда местные должностные лица стали сообщать о массовом выходе крестьян из колхозов во всех сельских районах. Однако в начале лета напряжённость спала благодаря сообщениям о высоком урожае. Фактически урожай зерновых 1930 года, 77.1 млн тонн, был самым большим с довоенного периода. Из этого общего количества государство изъяло 22.1 млн тонн зерна, почти на 6 млн тонн больше, чем в предыдущий год и примерно на 11.5 млн тонн больше, чем за два года до этого[402]. В связи с этим во втором полугодии 1930 года центр издал ряд директив, которыми восстанавливались более радикальные сроки проведения кампании коллективизации[403]. Однако последующие урожаи зерна показали, что жёсткие методы изъятия зерна государством не могут применяться долго; эти меры истощали производительный потенциал сельских районов. К 1932 году сложилась катастрофическая ситуация: голодало население в большинстве зернопроизводящих регионов, городские районы испытывали острую нехватку хлеба, плановые задания по индустриализации были снижены, в партии начали возникать оппозиционные группировки.

В начале 1930-х годов нажим центра, добивавшегося проведения в жизнь кампании коллективизации и выполнения заданий по квотам на поставки зерна, спровоцировал в регионах кризис на трёх взаимосвязанных уровнях: административного потенциала, политической стабильности и сельскохозяйственного производства.

Для начала следует отметить, что у региональных руководителей не было достаточно возможностей для осуществления планов коллективизации. Руководителям провинциальных партийных комитетов — как главному промежуточному звену между государственным центром и сельской периферией — было поручено контролировать ход коллективизации. Однако выполнению этой задачи мешали недостаток организационных, технических и людских ресурсов, необходимых для руководства кампанией и её координации. В реальности региональные руководители не столько направляли кампанию коллективизации, сколько реагировали на неё. Они инструктировали должностных лиц более низкого уровня, оказывали на них нажим, запугивали и просили выполнять полученные из Москвы задания по производству зерна. Решению этой задачи мешали их слабые административные возможности, включая ненадёжные средства обмена информацией, постоянную нехватку персонала и слабо развитую функциональную специализацию.

Область как административно-территориальная единица отличалась большим географическим размахом. Как правило, области занимали территории, составлявшие семь или восемь традиционных губерний — какими они были при царском режиме. Являясь главным административным звеном между центром и периферией, региональные руководители на практике были гораздо ближе к центру, чем к деревне. В административно-территориальной структуре управления региональные лидеры были на три уровня удалены от пунктов сельскохозяйственного производства[404]. Более того, из-за слабо развитой инфраструктуры транспорта и связи деревни оказывались вне пределов досягаемости региональных руководителей. На Северном Кавказе более трети партийных организаций окружного уровня не имели телефонной и телеграфной связи со столицей региона Ростовом[405]. Эйхе, работавший в Западной Сибири, и Голощёкин из Казахстана жаловались на то, что отсутствие телефона, телеграфа и дорог затрудняет осуществление коллективизации[406]. Именно по этим причинам системы личных взаимоотношений имели столь важное значение для проведения этой кампании.

Наиболее важная информация передавалась через личные контакты между региональными объектами и объектами более низкого уровня. В региональных организациях партии работали инспектора, которые постоянно совершали информационные и инспекционные поездки для проверки нижестоящих организаций. Эти сотрудники представляли команды региональных руководителей. Однако их остро не хватало, это вело к текучести кадров, что мешало созданию надёжной системы обмена информацией[407]. Нехватка персонала усугублялась вследствие принятого центром в начале 1930 года решения о сокращении штатов региональной администрации с целью модернизировать административно-командную структуру, переместить сотрудников ближе к местам производства и сократить расходы региональной администрации[408]. Несмотря на бурные протесты руководителей провинциальных партийных комитетов, общая численность регионального партийного аппарата была сокращена в период с января по июль 1930 года почти на 30%[409].

Кроме того, деятельность региональной администрации ограничивалась слабо развитой функциональной специализацией. В начале 1930 годов структура региональных организаций была «универсальной», чёткого разделения функций между различными отделами не существовало[410]. Реорганизация партийного аппарата была поручена одному из лидеров центра, Лазарю Кагановичу. «Универсальную» схему вскоре сменила «функциональная»: чтобы облегчить подбор персонала и создать ресурсы для мобилизации в ходе радикальных экономических реформ[411]. Однако функциональная схема не подходила для становившихся все более сложными экономических задач. Каганович показал недостатки функциональной схемы на таких примерах как, например, указание округу — производителю молочных продуктов выращивать кроликов, а округу, где выращивался лён, выполнить план по поставкам картофеля[412].

В начале 1930 годов руководители провинциальных партийных комитетов настаивали на необходимости сохранить по меньшей мере отдел по крестьянским делам — для оказания помощи в проведении коллективизации[413]. Первым шагом к внутренней организационной схеме, основанной на экономической специализации, стало создание в феврале 1931 года специальных территориально-производственных секторов, которые определяли специализацию округов на основе общей экономической деятельности[414]. И наконец в 1934 году в качестве региональной административной внутренней структуры была принята «производственно-отраслевая» схема[415].

Слабо развитый административный потенциал мешал региональным лидерам руководить коллективизацией. Информация, которую региональные руководители получали от нижестоящих должностных лиц, часто была недостоверной и представляла положение дел в деревнях в неверном свете. Например, в первые месяцы кампании региональные руководители сообщали о создании тысяч колхозов, которые в действительности существовали только на бумаге. Региональным руководителям было трудно получать правдивую информацию о ходе коллективизации, что стало одним из постоянных источников напряжённости в отношениях между центром и регионами в начале 1930-х годов[416].

Вторым аспектом кризиса регионального руководства была создаваемая крестьянскими мятежами угроза политической стабильности. Тактика классовой борьбы применялась огульно. Произвольное применение силы и насильственное лишение личного имущества вызвали протесты крестьян в самых различных формах — от массовых демонстраций до беспорядочных актов насилия и организованных вооружённых восстаний[417]. Большевистский режим снова, как в конце Гражданской войны, столкнулся с широкомасштабным крестьянским сопротивлением. Именно сопротивление крестьян, сопровождавшееся насилием, подчёркивает Р.У. Дейвис, было главной причиной, по которой центр призвал в начале марта 1930 года к временному прекращению коллективизации. Дейвис, в частности, ссылается на сообщение в Москву из районов Средней Волги от февраля 1930 года, в котором говорится, что «движение против колхозов никогда ещё не было столь широким, как сейчас»[418].

В начале 1930 годов ответом крестьян на коллективизацию стало большое количество «террористических актов», как официально называли их действия. Глава правительства автономного Удмуртского края в Уральской области, Березнер, рассказал о различных формах сопротивления крестьян. Он сообщил о примерно 500 случаях «кулацкого террора» в первой половине 1931 года, включая 266 нападений, 98 случаев уничтожения машин и оборудования, 45 поджогов, 28 случаев вытаптывания засеянных полей, 26 случаев отравления скота и 35 мелких актов саботажа[419]. Такие акции были широко распространены. С января по май 1930 года на Украине в связи с кампанией коллективизации было совершено более 1500 «террористических актов»; сообщалось о более чем 300 «терактах» в Подмосковье за тот же период[420]. Варейкис из Центрально-Черноземной области информировал Москву, что в период с конца декабря 1929 года по середину февраля 1930 года произошло 38 крестьянских восстаний[421].

Организаторы колхозов в деревнях подвергались самой серьёзной опасности[422]. Куйбышев как представитель центра постоянно получал письма, в которых подробно рассказывалось об убийствах председателей колхозов[423]. Однако и некоторые партийные функционеры более высокого уровня также становились жертвами крестьянских расправ. Особенно опасным для партийных руководителей был регион Северного Кавказа. В начале 1930 года там были убиты инструктор региональной партийной организации Ингушетии и руководитель этой организации[424]. Андреев, региональный руководитель Северного Кавказа, сообщил об убийстве первого секретаря партийной организации Терского округа[425].

Региональные руководители не имели возможностей для подавления крестьянского сопротивления. Государственные лидеры из центра мобилизовали силовые структуры государства — НКВД и Красную армию для оказания помощи на местах. На НКВД была возложена ответственность за искоренение кулачества как класса[426]. На Северном Кавказе ранней весной 1930 года должностные лица НКВД разработали план выявления десятков тысяч кулаков в регионе, экспроприации их имущества и выселения[427]. Было дано также указание Красной армии организовывать колхозы, изымать зерно и вести борьбу с классовыми врагами в деревнях. Однако развёртывание частей Красной армии в сельской местности создало новые проблемы для центра, поскольку новобранцы из крестьян сочувствовали жителям деревень, а командиры возражали против использования войск для решения внутриполитических задач[428]. И хотя в целом региональные руководители сотрудничали с силовыми органами, такое положение нельзя было назвать нормальным. Присутствие силовых органов в регионах провоцировало соперничество между различными бюрократическими структурами и споры о юрисдикции[429].

Третьим аспектом кризиса регионального руководства в начале 1930-х годов являлось сельскохозяйственное производство. Главной задачей руководителей провинциальных партийных комитетов в «социалистическом наступлении» было обеспечить поставку сельскохозяйственной продукции государству для обеспечения продовольствием промышленного сектора экономики и на экспорт. К 1932 году региональным руководителям все реже удавалось одновременно выполнять задания по изъятию зерна и поддерживать жизнеспособность сельской экономики.

Богатого урожая 1930 года хватило ненадолго. Урожай зерна 1931 года был более чем на 7.5 млн тонн меньше предыдущего. Несмотря на то, что зерна для изъятия государством стало меньше, государство всё же смогло получить 22.8 млн тонн, что было немного больше по сравнению с 1930 годом[430]. На 1932 год руководители из центра смело наметили план: изъять 29.5 млн тонн зерна, почти на 7 млн тонн больше, чем в 1931 году. Однако к началу лета стало ясно, что прогнозы Москвы урожай 1932 года не оправдываются. Урожай был значительно ниже чем в два предыдущих сезона. Сравнение цифр по поставкам зерна, фактически полученного государством на июль 1932 года, с цифрами предыдущего года, показало значительное уменьшение количества зерна, доступного для изъятия (см. табл. 6.1). Вклад основных зернопроизводящих районов был особенно скудным: Украина и Центральное Черноземье отставали от темпов предыдущего года примерно на 60%, Нижняя и Средняя Волга — более чем на 80%. В начале сентября государству было поставлено почти на 50% меньше зерна, чем в предыдущем году[431].

По иронии судьбы, резкое падение производства зерна было вызвано успехами в проведении коллективизации. Несмотря на неразбериху начального этапа, урожай 1930 года был рекордным, в государственные закрома поступило большое количество зерна. Благодаря этим результатам удалось уменьшить публичную критику методов проведения кампании, и руководители из центра приняли решение о восстановлении более радикальных сроков проведения в жизнь политики коллективизации.

Однако изъятие зерна на основе административных распоряжений и силовых методов подорвало производительный потенциал сельскохозяйственного сектора. В то время как в первой половине 1930-х годов общий объём производства сельскохозяйственной продукции, особенно зерна, уменьшился, квоты на его поставки государству продолжали расти[432].

По ряду причин ожидавшегося значительного увеличения производства сельскохозяйственной продукции после урожая 1930 года не произошло. Во-первых, на урожай в 1931 году негативно повлияли погодные условия. Особенно большой ущерб нанесли засушливое лето и дождливая осень на Нижней Волге, на Средней Волге, в Казахстане, Западной Сибири и на Урале. Лидеры из центра отреагировали на снижение объёма производства в этих регионах повышением квот на поставки для Украины и Северного Кавказа[433]. Поскольку, несмотря на то, что в целом урожай был меньше, квоты на поставки были увеличены, государство взяло значительную часть резервов зерна и семенных запасов, необходимых для посевной 1932 года[434].

Во-вторых, из-за решения центра об обобществлении личного скота крестьян, как ранее предупредил Хатаевич, крестьяне стали забивать скот, чтобы не сдавать его государству. Массовый забой скота в свою очередь оказал негативное влияние на сельскохозяйственный сектор: уменьшилось производство продуктов животноводства в целом, невозможно стало планировать посевную, не хватало удобрений, необходимых для восстановления истощённых почв[435]. В-третьих, серьёзный ущерб посевной и уборке урожая был нанесён из-за оттока рабочей силы из сельской местности как вследствие добровольной миграции, так и в результате насильственного выселения крестьян. Первоначально планировавшийся перевод сельскохозяйственного производства с ручного труда, требующего больших затрат рабочей силы, на механизированное производство с интенсивным использованием рабочей силы не произошёл[436]. В итоге была потеряна значительная часть сельскохозяйственной рабочей силы. Совокупное действие всех этих факторов привело к голоду зимой 1932–1933 годов[437]. Насильственное насаждение колхозов было особенно болезненным для Украины, Северного Кавказа и Нижней Волги, где сельское хозяйство долгое время основывалось на единоличном владении землёй[438].

Кризис в сельскохозяйственном производстве поставил региональных руководителей в затруднительное положение, поскольку требования центра по квотам на изъятие сельхозпродукции противоречили задаче экономического выживания регионов. В начале 1930-х годов руководители провинциальных партийных комитетов добивались от лидеров из центра сокращения квот на поставки. При этом они действовали не как представители крестьянства или какой-либо конкретной национальной группы. Региональные партийные лидеры просто стремились сохранить жизнеспособность региональной экономики и обеспечить выживание своих политических аппаратов.

Из-за кризиса регионального руководства руководители провинциальных партийных комитетов стали выступать против позиции центра по вопросам, связанным с изъятием сельскохозяйственных ресурсов. Дело было не в разногласиях по поводу политики коллективизации в принципе, а в их стремлении смягчить кризис регионального руководства, вызванный коллективизацией. В этом плане кризис регионального руководства способствовал большему осознанию провинциальными комитетчиками своих конкретных корпоративных интересов внутри институционной структуры нового государства. Он чётче выявлял соперничество интересов центральных и региональных действующих лиц. Последовавший за этим конфликт между центром и регионами был не просто следствием спора из-за политики в отношении поставок, он отражал борьбу вокруг институционализации власти в новом государстве.

III. Коллективизация и конфликт между центром и регионами

В начале 1930 годов коллективизация спровоцировала конфликт между двумя разными центрами власти в новом государстве. Этот конфликт продемонстрировал стремление центрального руководства в целом и Сталина, в частности, присвоить исключительное право на принятие решений по вопросам политики в области национальной безопасности и экономического развития. Коллективизация сельского хозяйства рассматривалась как важная составляющая разработанной центром стратегии выживания государства в послереволюционный период. Попытки региональных руководителей добиться влияния на методы проведения коллективизации вызывали недовольство лидеров из центра, которые воспринимали это как посягательство на их роль в структуре новой власти. Более того, лидеры из центра считали, что сопротивление региональных руководителей различным аспектам политики коллективизации в конечном счёте наносит ущерб интересам нового государства.

В то же время руководители провинциальных партийных комитетов были согласны с программой центра, предусматривавшей превращение Советской России в промышленно развитую и сильную в военном отношении страну. Они также соглашались с политикой, ориентированной на преобразование сельского хозяйства из структуры, основанной на частной собственности и состоящей из мелких крестьянских хозяйств, в коллективную структуру, управляемую государством. Однако они расходились с центром во мнениях относительно организации власти, которая будет проводить в жизнь эту программу. Более конкретно, руководители провинциальных партийных комитетов стремились добиться своего включения в процесс разработки стратегии коллективизации. Они считали, что имеют на это право благодаря своим нынешним позициям региональных руководителей, а также благодаря своей прежней работе как представителей партийной элиты — организаторов революционной борьбы. Руководители провинциальных партийных комитетов полагали, что если не дать региональным руководителям государства право определять оптимальные методы выполнения возложенных на них обязанностей, не будут достигнуты и более масштабные политические цели государства. С их точки зрения, для успеха политики коллективизации необходимо было их участие в её разработке на всех уровнях.

По мнению представителей центра, от успеха коллективизации сельского хозяйства зависело и достижение целей в области национальной безопасности и экономического развития. Сталин особо подчёркивал эту связь: «Можно ли в продолжение более или менее долгого периода времени базировать Советскую власть и социалистическое строительство на двух разных основах — на основе самой крупной и объединённой социалистической промышленности и на основе самого раздробленного и отсталого мелкотоварного крестьянского хозяйства? Нет, нельзя. Это когда-либо должно кончиться полным развалом всего народного хозяйства»[439]. Руководители провинциальных партийных комитетов также соглашались с тем, что административно-командные методы предпочтительнее регулируемых рыночных отношений как средство перераспределения сельскохозяйственных ресурсов для промышленного развития. Однако кризис регионального руководства вынудил их заниматься более неотложной проблемой — обеспечением выживания своих политических аппаратов.

Конфликт между центральными и региональными руководителями разворачивался вокруг ряда практических проблем, связанных с проведением в жизнь политики коллективизации, особенно проблемы поставок зерна. Сколько зерна может ежегодно предоставлять сельскохозяйственный сектор на цели промышленного развития? Кто должен контролировать процесс изъятия зерна у населения? Каков наиболее эффективный метод изъятия урожая? В конечном счёте неутолимое желание центрального руководства получать как можно больше зерна просто превзошло реальные возможности руководителей провинциальных партийных комитетов.

В политических дискуссиях 1930-х годов в ходе обсуждений проблемы поставок зерна наиболее популярными были выражения: «большевистские темпы» и «реалистичные планы». Первое использовали руководители из центра для описания своих радикальных заданий по срокам исполнения и высоких квот на поставки зерна. Под «большевистскими темпами» подразумевалось, что директивы центра можно выполнить при помощи одной только силы воли. Этот волюнтаристский аспект кампании отразился в популярной фразе того периода: «Нет таких крепостей, которые не могли бы взять коммунисты». Невыполнение директив означало отсутствие революционного энтузиазма. Однако руководители партийных комитетов на местах настаивали на том, что выполнить можно лишь «реалистичные планы». Этот означало, что недопоставки зерна — результат непродуманной политики центра, а не показатель политической позиции региональных руководителей. Поэтому руководители провинциальных партийных комитетов требовали от центра принятия реалистичных планов с тем, чтобы сельскохозяйственный сектор мог поддерживать промышленное развитие, не разрушаясь при этом сам.

Из-за катастрофически низкого урожая 1932 года этот конфликт стал явным. Ответственность за поиск выхода из тяжёлого положения несли руководители провинциальных партийных комитетов. Они обратились к руководителям из центра с просьбой снизить задания по сдаче зерна крестьянами, но из центра потребовали, чтобы руководители региональных партийных комитетов повысили свой революционный энтузиазм. На Украине Косиор назвал установленные центром квоты на поставки зерна «нереалистичными», а сроки проведения коллективизации «слишком жёсткими»[440]. Молотов, представлявший в этом споре центр, пренебрежительно заметил, что «украинские большевики не выполнили порученные им задания», и что их просьбы смягчить требования были «антибольшевистской» попыткой уклониться от ответственности[441]. На Северном Кавказе урожай 1932 года был примерно на 40% ниже, чем в предыдущем году, однако установленные центром квоты на поставки зерна были уменьшены лишь незначительно. Шеболдаев убеждал центральную власть, что в таких условиях этот план выполнить невозможно. Однако из Москвы ответили, что подлинная причина нехваток зерна в этом районе — «сопротивление кулаков», с которым надо не мириться, а вести борьбу[442]. Летом 1932 года Центрально-Чернозёмная область тоже вызвала гнев центра из-за невыполнения предписанных ей квот на поставки зерна. В ответ на обвинения центра Варейкис заявил, что «план безоговорочно был выполнен настолько, насколько это было возможно»[443].

В первом полугодии 1932 года руководителям провинциальных партийных комитетов удалось убедить лидеров в центре несколько снизить плановые задания по поставкам зерна на 1932 год. В Москве был создан специальный комитет, который возглавил Куйбышев, уменьшивший первоначальный план примерно на 20%[444]. В мае 1932 года Куйбышев записал в проекте резолюции: «Я считаю необходимым проявлять твёрдость по отношению к регионам, требуя от них выполнения плана поставок», но добавил, что необходимо также «перейти на реалистичный курс»[445]. В конечном счёте задания государства по сдаче зерна были уменьшены до 18.1 млн тонн, что почти на треть меньше по сравнению с первоначальным планом поставок[446]. К середине лета руководители из центра отказались идти на дальнейшие уступки в отношении своих заданий по сдаче зерна. В этот момент конфликт между центром и регионами обострился.

В июле 1932 года руководители из центра подтвердили свою приверженность жёсткому курсу во множестве новых директив, региональные лидеры получили указание выполнить утверждённый план поставок зерна любой ценой[447]. В августе были приняты законы, устанавливающие ряд суровых наказаний, чтобы не допустить утаивания крестьянами и колхозниками от государства даже малейших количеств зерна[448]. Уборка урожая и жёсткая кампания государства по обеспечению поставок зерна велись в исключительно напряжённых условиях. В ноябре центр объявил ситуацию чрезвычайной и мобилизовал специальные продотряды для сбора зерна в основных зернопроизводящих регионах. По существу, на Украине, на Северном Кавказе и на Нижней Волге было введено военное положение. Уполномоченные центра были наделены чрезвычайными полномочиями, позволявшими направлять на места небольшие продотряды и вести там борьбу с классовыми врагами[449]. Советский историк И. Осколков описал эти события как «разгул репрессий в буквальном смысле»[450]. В декабре милиция депортировала всё население попавших в «чёрный список» северо-кавказских деревень в безлюдные северные районы Советской России[451]. К концу 1932 года в результате кампании по изъятию зерна бесчисленное множество деревень оставалось без необходимого количества зерна для весеннего сева, корма скота и без минимума, необходимого для выживания людей.

Руководители из центра и регионов совершенно по-разному, отвечали на вопросы, связанные с кризисом в ходе коллективизации, кто виноват? в чём была ошибка этой кампании? какие решения надо было принимать? Центральное и региональное руководство придерживались противоположных точек зрения на эти проблемы, что отражало различие ролей и их противоположные интересы как соперничающих представителей государственной власти.

Кого следовало винить в кризисной ситуации? При ответе на этот вопрос между лидерами центра и регионов существовало некоторое согласие. Обе стороны возлагали вину преимущественно на местных чиновников. На протяжении всего этого периода сменяемость местных чиновников была крайне высокой, особенно после катастрофически низкого урожая 1932 года. Сталин жёстко критиковал чиновников местного уровня за их неуместное рвение при оценке начального этапа кампании[452]. Руководители областных партийных комитетов постоянно ставили в вину чиновникам более низкого уровня отсутствие порядка в деревнях и невыполнение планов по поставкам. Как подчеркнул Косиор, «мы не толкаем наши местные организации на путь форсированной коллективизации во что бы то ни стало, <…> в погоне за стопроцентной коллективизацией наши местные работники не обращали внимания на реальные условия своего района, наделали много ошибок и перегибов»[453]. Шеболдаев заявил: «Есть ещё у нас одна порода коммунистов в деревне. Это коммунисты, которые потеряли боеспособность, которые <…> на практике палец о палец не ударят за выполнение плана хлебозаготовок, за сев, за всякие мероприятия. Мы считаем их не только балластом, мы считаем это скрытой формой того же саботажа правооппортунистической борьбы с нашей партией»[454]. Во время кризиса 1932 года местные чиновники могли считать, что им повезло, если их воспринимали как плохих работников, а не как классовых врагов. Рассказывая о судьбе этих менее удачливых местных работников, Постышев подчеркнул: «А потом десяток-другой тунеядцев, дармоедов и преступников перед рабочими и крестьянами шлёпнули бы за это»[455].

Сначала лидеры из центра и руководители регионов не хотели впрямую обвинять друг друга. Например, в 1930 году Сталин писал: «Здесь вполне реальна опасность превращения революционных мероприятий партии в пустое, чиновничье декретирование отдельных представителей партии в тех или иных уголках нашей необъятной страны. Я имею в виду не только местных работников, но и отдельных областников, но и отдельных членов ЦК»[456]. Однако после кризиса 1932 года лидеры из центра стали все чаще критиковать руководителей региональных партийных комитетов за отсутствие достаточной «революционной бдительности» и за то, что они ведут себя как «бюрократы-канцеляристы, далёкие от проблем реальной жизни колхозов»[457]. В это время руководители партийных комитетов в регионах в целом старались не критиковать публично лидеров из центра; вместо такой критики они выступали с нападками на планы центра. Варейкис предупреждал об опасности «революционного нетерпения»[458]. Шеболдаев подчёркивал, что любые ошибки, допущенные региональными руководителями в ходе кампании коллективизации, стали результатом чрезмерных требований, содержавшихся в плане хлебозаготовок[459]. Однако Иван Румянцев из Западной области вполне конкретно охарактеризовал распределение ответственности: местные руководители на 50% ответственны за ошибки, допущенные на этапе проведения кампании, а руководители из центра на 40% ответственны за ошибки, сделанные на этапе принятия решений[460].

Что сорвалось в этой кампании? В Москве отказывались признавать, что причиной кризиса в сельском хозяйстве в 1932 году были завышенные требования по сдаче зерна. Сталин настаивал на том, что жёсткая позиция центра во время уборки урожая по существу помогла предотвратить неожиданное нападение на страну потенциальных иностранных агрессоров[461]. Он заявил, что кризис в сельском хозяйстве был результатом «сопротивления последних остатков умирающих классов» наступлению социализма. Поставки зерна, подчёркивал Каганович, стали «одной из конкретных форм классовой борьбы»[462]. В ходе этой борьбы классовые враги социализма в деревне, кулаки, стремились помешать коллективизации в сельском хозяйстве, сдаче зерна государству, и, в конечном счёте, уничтожить большевиков.

Руководители провинциальных партийных комитетов не оспаривали впрямую позицию центра, согласно которой уборку урожая в 1932 году сорвали классовые враги. Однако в своих сообщениях они рисовали иную картину событий. Как правило, речь шла о том, что кризис 1932 года на самом деле не был столь тяжёлым. Хотя в том сезоне задания центра по поставкам зерна действительно не были выполнены, более пристального внимания заслуживает прогресс в преобразовании сельскохозяйственного сектора в целом[463]. Косиор отметил: «Я должен сказать, что, несмотря на трудности и ошибки, которые были в прошлом году в области хлебозаготовок, несмотря на трудности в хлебозаготовках сейчас мне кажется, что не может быть никакого сомнения в вопросе об оценке сельского хозяйства на Украине, что оно по сравнению с тем, что мы имели в начале пятилетки, в первый год пятилетки, несомненно, выросло и сильно окрепло»[464]. Руководители региональных партийных комитетов утверждали, что поставки зерна уменьшились в 1932 году не столько из-за действий кулаков, сколько из-за неблагоприятных погодных условий. Варейкис сообщил, что в Центрально-Чернозёмной области классовая борьба была «не такой уж острой», однако «ситуацию осложняло отсутствие дождей»[465]. Косиор подчеркнул, что существует предел того, «чего могли добиться даже большевики в очень неблагоприятных климатических условиях предыдущего лета»[466].

Каков же был выход из сложившейся ситуации? Реакция центра на этот кризис была разъяснена в секретной директиве, направленной региональным руководителям в декабре 1932 года. В ней говорилось, что кулаки проникли в колхозы и привлекли на свою сторону местных чиновников в попытке сорвать отправку хлеба в остальную часть страны[467]. Соответственно, центр заявил, что любые сокращения плана поставок в дальнейшем означают уступку «самым ярым врагам партии». Таким образом, решение центра состояло в том, чтобы сохранить задания плана поставок и «продолжать решительное большевистское наступление в борьбе с этой оголтелой оппозицией». В результате продолжалось использование силы как средства изъятия сельскохозяйственных ресурсов. Например, Каганович продемонстрировал свою «революционную бдительность», организовав на Северном Кавказе несколько широко освещавшихся казней сотрудников колхозов, обвинённых в утаивании зерна от государства[468]. Сталин требовал «разоружить» этих людей[469].

Региональные партийные руководители предложили четыре альтернативных решения. Во-первых, по их мнению, планы центра по поставкам зерна были составлены произвольно, в них не были учтены конкретные условия в регионах[470]. Шеболдаев отметил, что снижение квот на поставки «в краткосрочной перспективе более выгодно в долгосрочной». Он объяснил, что изъятие в целях выполнения текущих заданий по поставкам зерна из созданных для следующего сезона посевных работ запасов приводит к широкому распространению в деревнях мнения «о столкновении интересов колхозов и государства». Он продолжал: «Мы часто слышим от людей: как вы можете оставлять нас без семян? Необходимо сначала создать семенной фонд, а потом уже выполнять обязательства перед государством. В противном случае классовые враги воспользуются этой позицией»[471].

Во-вторых, руководители провинциальных партийных комитетов призвали к расширению сферы компетенции региональных администраций. Они охотно признавали плохую работу многих низовых организаций. Для исправления положения они стремились добиться увеличения организационно-технических ресурсов и большего контроля над кадровой политикой на низовом уровне. В связи с кризисом 1932 года центр навязал полную реорганизацию партийного аппарата на низовом уровне. Поскольку контроль региональных властей над организациями более низкого уровня зависел от личных контактов, эти массовые отставки ещё больше ослабили региональную администрацию. Руководители провинциальных партийных комитетов также возмущались частыми «вылазками» центра против компетентного персонала региональной администрации, что приводило к хроническому дефициту квалифицированных кадров[472].

В-третьих, провинциальные руководители использовали своё влияние на центр, добиваясь увеличения инвестиций в сельскохозяйственный сектор, особенно давно обещанной механизации производственных процессов в сельском хозяйстве. Хатаевич в ответ на критику по поводу того, что некоторые территории на Средней Волге остаются невозделанными, высказался довольно резко: «Иные даже думают, что правобережье может перескочить через «плужный» период развития, что можно сразу пересесть с сохи на трактор. Такой взгляд ошибочен и вреден»[473]. Роберт Эйхе досадовал по поводу низкого уровня механизации в Западной Сибири. Его высказывания также отражали становившееся порой ожесточённым соперничество между регионами за скудные распределяемые центром ресурсы. «Сейчас центральные аппараты в лице Наркомзема и Наркомсовхозов всё внимание направляют на юг, — заявил он, — и такая мощная зерновая область как Западная Сибирь не получает достаточной помощи»[474].

И, наконец руководители провинциальных партийных комитетов добивались передачи региональным властям контроля над экономической деятельностью регионов и их ресурсами. Они считали, что как политические и экономические руководители регионов лучше знают, как управлять региональной экономической политикой, и активно призывали центр децентрализовать административный контроль над торговлей и инвестиционными ресурсами. Централизованная система распределения, по критическому замечанию Хатаевича, «не работает правильно, она чрезмерно централизована и не учитывает местных условий. Сельские районы иногда по несколько месяцев не получают товаров, и мы не получаем предназначенные нам средства»[475]. Региональные партийные руководители подчёркивали, что для решения нынешних проблем поставок необходимо уделять больше внимания проблеме руководства экономикой. Варейкис разъяснил, что «переход от экономики, основанной на индивидуальных крестьянских хозяйствах, к коллективной экономике <…> требует новой формы и новых методов организаций сельского хозяйства, требует, чтобы коллективом руководили. Нужна организованность, правильное управление, руководство коллективным хозяйством, процессами общественного труда в сельском хозяйстве»[476].

Эти противоположные способы решения задачи выхода из кризиса 1932 года — экономическое руководство в противовес классовой борьбе — стали узловым моментом конфликта между центром и регионами из-за политики коллективизации. Постышев выступил от имени руководителей региональных партийных комитетов: «Сейчас мы имеем дело с крупнейшими хозяйствами, ими надо уметь управлять, и нечего тут прятаться за спину кулака, тем более что спина у него теперь не такая уж широкая, как раньше. Тем, что мы будем кричать, что кулаки, вредители, офицеры, петлюровцы и т.п. элементы срывают уборку или саботируют хлебозаготовки, этим мы положение не изменим. А мы где?»[477] В этом высказывании подразумевалось, что методы классовой борьбы в ходе экономического преобразования сельских районов фактически достигли предела возможностей. Центр выступил против этой позиции. Сталин в ответ заявил: «Некоторые товарищи поняли тезис об уничтожении классов, создании бесклассового общества и отмирании государства как оправдание лени и благодушия, оправдание контрреволюционной теории затухания классовой борьбы и ослабления государственной власти. Нечего и говорить, что такие люди не могут иметь ничего общего с нашей партией»[478].

На протяжении 1933 и 1934 годов несколько предложений руководителей региональных партийных комитетов были приняты центром. Целью изменений государственной политики была не отмена коллективизации, скорее улучшение руководства сельскохозяйственным сектором. Историк Б.А. Абрамов отметил, что «в начале 1933 года коллективизация вступила в новый период организационно-экономического укрепления колхозов»[479]. В эту менее радикальную сельскохозяйственную политику было включено несколько положений по требованию руководителей провинциальных партийных комитетов. Во-первых, были пересмотрены сроки завершения коллективизации всего сельского хозяйства с насильственно установленными темпами. В то время как в основных сельскохозяйственных регионах коллективизация к тому времени уже была осуществлена, этот процесс был завершён в остальной сельской местности лишь во второй половине десятилетия. Во-вторых, была введена новая контрактная система для определения ежегодных заданий государства по поставкам. В соответствии с этой системой поставки государству должны были принять форму обязательного налога на деревни, основанного на фиксированном проценте фактически засеянных площадей. Целью этой контрактной системы было ввести регулярность в «непредсказуемые и произвольно изменяемые» требования центра по изъятию зерна[480]. Колхозникам было разрешено после сдачи этого, заранее определённого количества зерна самим решать, как поступать с излишками. В-третьих, в одной из резолюций центр обещал увеличить поставку средств производства и потребительских товаров в деревню[481]. Наконец, центр пересмотрел методы применения классовой борьбы как инструмента осуществления коллективизации. В начале 1933 года было официально объявлено, что классовая борьба в деревне окончилась победой сил социализма[482].

Целью пересмотра сельскохозяйственной политики было привнести в неё порядок, предсказуемость и реалистичность. Новая политика, в которой были предусмотрены более умеренные сроки и требования по изъятию сельскохозяйственной продукции, была ориентирована на ослабление кризиса регионального руководства, вызванного коллективизацией. Варейкис сообщил, что в то время, несмотря на возражения Сталина, задания по приросту промышленного производства тоже были пересмотрены в сторону понижения: с 21–22% в год до 13–14% в год[483]. Однако на практике отношения между лидерами из центра и региональными руководителями оставались конфликтными. Решения на основе уступок центра, которых добились в начале 1933 года руководители провинциальных партийных комитетов, не были сразу же проведены в жизнь. Проводившиеся жёсткими методами осенние хлебозаготовки продолжались в некоторых регионах ещё и в начале 1933 года. Центральное руководство старалось манипулировать новой контрактной системой поставок зерна с помощью, по выражению Постышева, «механического подхода к распределению квот на посевы»[484]. В 1933 и 1934 годах в отношениях между лидерами в центре и региональными руководителями сохранялась тупиковая ситуация.

Какое значение имел конфликт между центром и регионами из-за политики коллективизации? Для начала необходимо подчеркнуть, что его причиной не являлась коллективизация как таковая. Руководители провинциальных партийных комитетов поддерживали курс на коллективизацию сельского хозяйства и неустанно трудились для проведения в жизнь политики центра. Они выступали за использование административно-командных методов в целях ускоренного экономического развития. Они поддерживали идею сильного государства, вмешивающегося в сельскую экономику и увеличивающего их собственные ресурсы власти. Действительно, руководители провинциальных партийных комитетов сыграли ведущую роль в строительстве этой системы, на основе которой советское государство могло постоянно и напрямую изымать ресурсы из деревни.

Руководители провинциальных партийных комитетов сталкивались с лидерами из центра также не из-за того, что солидаризировались с общественными силами. Они не считали себя политическими представителями крестьян или выразителями интересов этнических групп. До кризиса регионального руководства они с энтузиазмом поддерживали применение методов классовой борьбы против кулаков. Руководители провинциальных партийных комитетов едва ли могли выражать чувства народов, населявших те территории, которыми они руководили: Косиор на Украине был поляком, Хатаевич, работавший в русском и украинском регионах, был белорусским евреем, Варейкис, работавший в русском регионе, был литовцем, Эйхе, работавший в русском регионе, был латышом, Мирзоян в Казахстане был армянином, Гикало в Белоруссии был грузином. Они даже особенно не защищали сотрудников из числа своих подчинённых. Региональные руководители предъявляли местным должностным лицам непомерные требования, выдвигали необоснованные претензии, подвергали суровым наказаниям.

Возражения руководителей провинциальных партийных комитетов вызывало то, каким образом центр проводил коллективизацию и добивался выполнения планов поставок. Их протесты были реакцией на кризис регионального руководства и стремление центра не допускать их к разработке методов осуществления политики коллективизации. Как показали действия нынешних руководителей провинциальных партийных комитетов во время Гражданской войны, они не были против того, чтобы штурмовать крепости и уничтожать классовых врагов. Но за те десять лет, что прошли после Гражданской войны, они изменились. Теперь они возглавляли регионы, были экономическими руководителями и строителями государства. Решения, которые они предлагали, должны были институционно закрепить их роль и статус — как они себе их представляли — в новом государстве. Таким образом, конфликт между центром и регионами отражал внутригосударственную борьбу за власть.

Руководители провинциальных партийных комитетов имели несколько целей. Прежде всего, они хотели преодолеть кризис регионального руководства и укрепить свои политические аппараты. Чтобы достичь этих целей, они добивались своего официального участия в принятии решений по сельскохозяйственной политике. Они стремились к упорядочению политического процесса вместо произвольности, которой так часто отличались директивы центра. Они хотели большего контроля над региональными кадрами и региональными экономическими ресурсами. Им было нужно, чтобы центр считался с их мнением по вопросам, затрагивавшим их регионы. Руководители провинциальных партийных комитетов стремились к институционализации власти и статуса в послереволюционном государстве. Они хотели, чтобы центр признавал их элитарный статус как руководителей регионов и экономических руководителей. Фактически это была протокорпоративная альтернатива бюрократическому абсолютизму Сталина. Однако руководители провинциальных партийных комитетов никогда не предлагали альтернативы государству с административно-командной системой. Они никогда не предлагали изменить отношения между государством и обществом. В лучшем случае они представляли, по выражению историка В.П. Данилова, своего рода «сталинизм с человеческим лицом»[485].

Конфликт между центром и регионами в первой половине 1930-х годов был обусловлен установившимися ограничениями на власть в новом государстве. В целом обе стороны добивались достижения своих целей в пределах этих ограничений. Лидеры из центра использовали свои организационные и силовые ресурсы власти в этом конфликте благоразумно и умеренно. Хотя Москву все больше не устраивало такое положение, попытки центра вытеснить региональных руководителей с их стратегических позиций в процессе проведения в жизнь политики коллективизации и ликвидировать региональные политические аппараты в то период были ограничены. Тем временем руководители провинциальных партийных комитетов использовали свои стратегические позиции в политическом процессе и неформальные ресурсы власти, чтобы отстаивать свои интересы. Они использовали личные связи для влияния на центр, добиваясь более умеренной политики. Защита покровителей из центра придавала им смелости, позволяя выступать против ряда положений политики центра. Пересмотр сельскохозяйственной политики 1933 и 1934 годов свидетельствовал о том, что региональным руководителям удавалось добиваться уступок от центра.

I. Ограничения на власть и пределы реакции центра

В начале 1930-х годов Москва ещё не прибегала к силовым методам в отношениях с руководителями провинциальных партийных комитетов. В то время лидеры из центра пытались использовать свой перевес в официальных организационных возможностях, чтобы навязывать регионам политические решения. С 1930-го по 1934 год для достижения этой цели они разработали ряд мер: (1) манипулирование кадрами, (2) проведение в жизнь принятых в центре решений в обход региональных руководителей, (3) реорганизация аппарата контроля, (4) проведение нормативных кампаний. Эта тактика непосредственно не касалась существующих ограничений на власть и в конечном счёте оказалась неэффективной. Положение, роль и статус руководителей провинциальных партийных комитетов в эти годы были надёжно защищены.

Прежде всего, руководители из центра активно манипулировали кадровым механизмом, стараясь добиться от региональных и местных администраций большей эффективности в работе и большего повиновения. Система партийной номенклатуры была создана в начале 1920-х годов. Полномочия на назначение на почти все элитные посты в новом государстве были сосредоточены в центральных органах партийного аппарата, возглавляемых Сталиным, Молотовым и Кагановичем. Они определяли кадровую политику государства и напрямую контролировали процесс назначений. Официальный контроль центра над подбором персонала был колоссальным, он охватывал многие сектора политической и экономической деятельности. Каганович, например, подчёркивал, что только с 1928-го по 1930 год главный кадровый отдел центра санкционировал около 11.000 назначений[486]. В начале 1930-х годов лидеры из центра дважды использовали свои полномочия, чтобы организовать массовую смену персонала в региональных и местных администрациях. Первая волна смены персонала имела место в середине 1930 года — после первых кампаний коллективизации; вторая — во время кризиса с поставками зерна в конце 1932 —начале 1933 года.

В 1930 году существовало три категории персонала для массовой замены. В первую вошли чрезмерно ревностно выполнявшие свою работу должностные лица, из которых сделали козлов отпущения за перегибы и неразбериху начала кампании коллективизации. Их обвинили в том, что в ходе коллективизации они неосмотрительно вышли за пределы, определённые официальной политикой. Однако эти смещения с постов были скорее символическими, чем карательными и не имели серьёзных негативных последствий для карьеры уволенных: они просто были переведены на аналогичные административные посты в других регионах. Особенно наглядным был перевод Карла Баумана из Москвы в Среднюю Азию[487]. Смена персонала в Закавказье весной 1930 года также должна была продемонстрировать менее радикальный подход центра к коллективизации. Региональные должностные лица, снятые в то время со своих постов, были просто переведены на новые посты за пределами Закавказья; среди этих работников были Криницкий, М. Кахиани, А. Костанян и Н. Гикало[488].

Во вторую категорию входили региональные руководители, которые публично отказались от поддержки коллективизации после катастрофического начала этой кампании. Эти должностные лица открыто критиковали применение центром силовых методов весной 1930 года. Весьма примечательны в этом плане судьбы В.В. Ломинадзе (Бесо), который в 1930 году недолгое время занимал пост руководителя региональной партийной организации Закавказья, и С.И. Сырцова, главы правительства России. Ломинадзе говорил, что крестьянство пока не готово к быстрому переходу к социалистическим формам экономической организации. Он отмечал, что партия, торопясь осуществить этот переход, заняла барственную, феодальную позицию в отношении нужд рабочих и крестьян[489]. Вскоре после этого Ломинадзе и Сырцов были исключены из состава ЦК партии за «оппозиционную» деятельность.

Третья категория — персонал, подлежавший обычному перемещению: это были повышения по службе или переводы, на региональных руководителей этой группы критика центра не распространялась. К этой категории относились, в частности, должностные лица, которые ранее не работали в региональных администрациях. Например, Ян Гамарник, глава партийной организации Белоруссии и Андрей Андреев, глава партийной организации Северного Кавказа, были назначены на посты в региональном руководстве в 1928 году. Ранее они работали соответственно в вооружённых силах и в профсоюзах. В 1930 году Гамарника назначили руководителем центрального военного политико-административного управления, а Андреев был назначен на руководящий пост в центральной контрольной администрации[490]. Борис Шеболдаев, который был назначен вместо Андреева, был переведён горизонтально со Средней Волги на Северный Кавказ, где в начале 1920-х годов он впервые получил пост в структуре региональной администрации[491].

Перестановки 1932 года были прямой реакцией на катастрофически низкие урожаи зерна, голод и кризис с поставками сельскохозяйственной продукции. В основном центр менял работников в главных зернопроизводящих регионах и регионах с нерусским населением. В конце 1932-го и начале 1933 года произошли широкомасштабные перестановки персонала в местной администрации Украины, Северного Кавказа и Нижней Волги. На Украине под руководством вновь назначенного главы её партийной организации Павла Постышева было уволено 237 окружных партийных секретарей, 249 председателей правительственных организаций и 158 председателей контрольных комиссий[492]. На Северном Кавказе к началу 1933 года не только произошли перестановки в местной администрации, но и было исключено из партии почти 45% её членов в регионе[493]. Смена персонала, навязанная центром, станет причиной разногласий позднее, когда в этих региональных организациях будут выявлены «скрытые враги».

Кадровые перемещения 1932 года, аналогичные массовым перестановкам, которые прошли в 1930 году, в большей степени затронули регионы с нерусским населением. Со второго полугодия 1932 года по начало 1933 года новые региональные руководители были назначены в Белоруссии, на Украине, в Одессе, в Закавказье, в Азербайджане, на Средней Волге, в Татарии, в Казахстане и Киргизии[494]. Лидеры из центра особенно следили за проявлениями национализма, которые были ответом на проводившуюся силовыми методами кампанию изъятия у крестьян максимально возможного количества зерна. В Москве опасались, что классовые «враги» в сельских районах используют национальные чувства, чтобы организовать сопротивление хлебозаготовкам. Куйбышев, например, предложил проект закона, запрещавший использование украинского языка в официальной речи на Северном Кавказе и закрыл все газеты на украинском языке, кроме одной. Он заявил, что украинский язык не отвечает «культурным интересам населения», а служит интересам «антибольшевистских» сил в регионе[495]. Постышев конкретно винил в невыполнении планов поставок сельхозпродукции на Украине «националистический уклон»[496]. Аналогичные обвинения были выдвинуты в Белоруссии, где смещённый руководитель республики К. Гей был обвинён в терпимом отношении к движению «националистов-уклонистов»[497].

Исключением был Филипп Голощёкин, который с 1925-го по 1933 год возглавлял организацию партии в Казахстане. Его критиковали не за терпимое отношение к проявлениям национализма во время коллективизации, а за то, что он возглавил беспощадную кампанию по уничтожению всех остатков традиционных казахских общины и культуры, включая насильственный перевод на оседлый образ жизни довольно многочисленную группу кочевников Казахстана[498]. Такое проявление двойных стандартов отчасти объясняется позицией центра, который не относил Казахстан к числу ведущих зернопроизводящих районов, а отчасти — предположением, что национальное самосознание у казахов в целом развито слабо. Голощёкин, который с начала 1920-х годов был одним из руководителей региональной администрации, был в то время переведён на невысокий пост в центральном правительстве[499].

Заслуживает также внимания факт, что в этот период руководители организаций партии в нескольких провинциальных анклавах с нерусским населением оставались на своих постах исключительно долго: Беталь Калмыков (1928–1937 годы) в Кабардино-Балкарской республике, Северный Кавказ; Михей Эрбанив (1928–1937 годы) в Бурятии, Сибирь; Сергей Петров (1926–1937 годы) в Чувашии, Средняя Волга. (Последний находился на этой работе одиннадцать лет, что было одним из самых долгих сроков руководства региональной администрацией в период между Гражданской и Отечественной войнами.)

Несмотря на частые перестановки персонала в сельских регионах и регионах с нерусским населением в начале 1930-х годов, руководители провинциальных партийных комитетов прочно занимали властные посты в региональных администрациях. В то время центральное руководство в целом проявляло по отношению к ним сдержанность. Региональные руководители — в отличие от сотрудников администрации более низкого уровня — относительно долго сохраняли свои посты в эти годы (см. табл. 4.1). Такая ситуация была особенно характерна для районов с русским населением, где Варейкис, Румянцев, Кабаков и Эйхе демонстрировали впечатляющее искусство выживания, учитывая степень политической нестабильности в региональной администрации. Однако под влиянием неформальных отношений такой стабильностью отличались даже районы с нерусским населением. Например, входившие в список регионального руководства 1934 года Николай Гикало, который был руководителем партийной организации Белоруссии, и Левон Мирзоян, глава партийной организации Казахстана, были членами системы личных взаимоотношений Закавказья и имели прочные связи с Орджоникидзе и Кировым ещё со времён подполья и Гражданской войны[500]. Хатаевич (которого нет в списке 1934 года) был просто переведён из Средневолжской области в Днепропетровский район на Украине[501].

Перестановки, осуществлявшиеся в Закавказье, заметно отличались от перестановок в других регионах. С начала коллективизации в этом регионе неоднократно проводились перестановки персонала. Лидеры из центра вели борьбу с Орахелашвили, исподтишка блокировавшим политику центра, и Ломинадзе с его открытым неповиновением и бесконечным противоборством группировок. В октябре 1932 года в Закавказье главой региона был назначен Лаврентий Берия. Хотя Берия и имел личные связи с Орджоникидзе, он не входил в число комитетчиков, а принадлежал к послереволюционному поколению партийных работников. Большую часть своей карьеры он проработал в региональном аппарате органов внутренних дел. На одном из региональных совещаний партии Берия разъяснил, кому он предан: «Выполнило ли закавказское партийное руководство указания ЦК ВКП(б) и тов. Сталина? Сумели ли закавказские большевики в 1930 и 1931 гг. в своей работе сочетать хозяйственное укрепление Закфедерации с максимальным развёртыванием инициативы и самодеятельности республик, входящих в ЗСФСР? Нет, не сумели… Партийное руководство в Закавказье не сумело добиться необходимых успехов в борьбе за хозяйственное и политическое укрепления Закфедерации»[502]. Под руководством Берии члены прежней системы личных взаимоотношений Закавказья систематически смещались с постов, обеспечивавших организационную власть в регионе[503]. Этот подход к смене персонала в Закавказье отражал обдуманную политику центра с целью ликвидировать неформальные связи на основе систем личных взаимоотношений в официальных структурах власти. Важно, что позднее в тридцатые годы эта политика применялась без разбора и с использованием силы.

Другим способом, при помощи которого лидеры из центра стремились обеспечить себе власть над регионами, было уменьшение политической роли руководителей провинциальных партийных комитетов. В период с 1933-го по 1934 год лидеры из центра создали альтернативную организацию руководства сельским хозяйством и сократили организационный аппарат региональной администрации.

В январе 1933 года по инициативе Москвы была учреждена новая административная организация для сельскохозяйственного сектора — политические отделы машинно-тракторных станций (МТС)[504]. МТС были созданы во всех сельскохозяйственных регионах на основе первого пятилетнего плана для оборудования общих парков тракторов и другого механизированного оборудования. Политические отделы были сосредоточены в главных зернопроизводящих регионах. Им было дано указание контролировать осуществление сельскохозяйственной политики и выполнение планов поставок. Эти отделы были официально связаны с центром через самостоятельные в организационном отношении управленческие структуры, находившиеся вне пределов административной юрисдикции региональных и местных партийных организаций. В центре ими руководил Александр Криницкий, который большую часть своей карьеры проработал в региональной администрации[505]. Указывая на преимущества политических отделов по сравнению с существующими административными органами в сельских районах, Каганович подчеркнул, что сотрудники этих отделов набираются за пределами данного региона и, следовательно, не обременены личными связями или противоречащими друг другу привязанностями. Он охарактеризовал их как специалистов, ориентированных на действия, способных преодолевать бюрократическую неэффективность, от которой страдала региональная администрация[506].

Создавая политические отделы МТС, лидеры из центра попытались обойти руководителей провинциальных партийных комитетов в процессе осуществления сельскохозяйственной политики. Не удивительно, что вскоре началась борьба между этими отделами и местными партийными организациями. Несмотря на указание центра местным партийным руководителям «помогать новым людям», эти организации чаще сопротивлялись посягательствам политических отделов на руководство территориями, которые они считали своими[507]. Местных должностных лиц подвергали наказаниям за мелкие притеснения работников политических отделов, включая непредоставление пайков и жилья. Один чиновник был даже исключён из партии за попытку арестовать местного руководителя политического отдела[508].

В конфликтных ситуациях руководители провинциальных партийных комитетов решительно выступали против административной независимости политических отделов МТС и защищали местные партийные организации. Провинциальные комитетчики стремились найти решения, которые помогли бы им сохранить главенствующие позиции в проведении государственной политики на селе. В июне 1933 года Павел Постышев высмеял политические отделы как «самозванцев, претендующих на власть в округах»[509]. Во время съезда партии в феврале 1934 года Постышев, Шеболдаев, Варейкис и Эйхе указали на различные недостатки в работе политических отделов. Шеболдаев особенно резко критиковал политические отделы МТС и призывал немедленно подчинить их региональным административным органам партии[510]. На другом совещании партии в июне 1934 года Косиор и Варейкис заявили, что политические отделы МТС вмешиваются в местные дела в ущерб усилиям центра по обеспечению поставок[511]. Даже Киров затронул эту тему, публично подвергнув критике деятельность политических отделов МТС[512].

Центральное руководство, наконец, прислушалось к постоянной критике, с которой выступало руководство региональных партийных комитетов. В ноябре 1934 года независимость политических отделов МТС была ограничена, а их обязанности переданы существующей региональной административной структуре[513]. Ликвидация политических отделов МТС также вынудила лидеров из центра отказаться от попыток подорвать организационную поддержку региональной администрации. На региональном уровне эти попытки состояли в ликвидации управленческого персонала, а на местном — в преобразовании отделов таким образом, чтобы их работники стали разъездными инспекторами[514]. Таким образом центр стремился подорвать роль команд по проведению в жизнь сельскохозяйственной политики в региональной администрации. Однако эти организационные изменения просуществовали недолго[515]. В период тупика в отношениях между центром и регионами в 1933–1934 годах попытки центра создать альтернативные организационные формы региональной и сельскохозяйственной администрации провалились. Лишить руководителей провинциальных партийных комитетов главенствующих позиций в процессе проведения в жизнь сельскохозяйственной политики не удалось.

Кроме того, лидеры из центра стремились усовершенствовать систему контроля над региональной администрацией. Система контроля, созданная в 1922 году, была бюрократической структурой, параллельной региональному и местному уровням администрации. Сотрудники органов контроля должны были наблюдать за деятельностью региональных и местных чиновников администрации, сообщая о полученных данных Центральной контрольной комиссии. Когда в 1930 году кампания центра по радикальной перестройке сельских районов первоначально встретила сопротивление, лидеры из центра мобилизовали региональные контрольные органы, которые должны были направить свою энергию на осуществление этой политики[516]. Однако аппарат органов контроля оказался не готов к выполнению этого задания. Между сотрудниками региональной администрации и должностными лицами органов контроля существовали неформальные отношения, что подрывало эффективность действий аппарата контроля. Поэтому лидеры из центра перестроили систему контроля, чтобы обеспечить её независимость от региональных и местных руководителей. В январе 1933 года был создан альтернативный орган контроля — Центральная комиссия по чистке для проведения широкомасштабной проверки рядовых членов партии после катастрофического неурожая 1932 года[517]. Лидеры из центра совместными усилиями постарались держать эту комиссию вне сферы влияния регионального руководства. В апреле 1933 года для контроля над процессом проверки членов партии было создано десять специальных региональных комиссий по чистке, подотчётных только Центральной комиссии[518]. Каганович заявил, что региональные комиссии по чистке обязаны сообщать в Центральную комиссию обо всех нарушениях и недостатках в республиках, краях и областях[519].

Тем не менее региональных руководителей обвиняли в препятствовании деятельности комиссий по чистке. Более того, несмотря на многочисленные претензии центра, ответственность за организацию проверки и обмена личных документов всех рядовых членов партии была впоследствии возложена не на комиссии по чистке, а на региональные и местные партийные органы[520]. В 1935–1936 годах региональные руководители контролировали ряд проверок в партии и исключений по их результатам[521]. Хотя этот процесс привёл к массовым исключениям, руководителей провинциальных партийных комитетов и их личные группировки, что примечательно, он не затронул. Маленков впоследствии критиковал руководителей провинциальных партийных комитетов за «механический» и «пассивный» подход к проверке членов партии[522].

И наконец лидеры из центра попытались использовать небюрократические средства контроля. Кампания за «внутрипартийную демократию» была организована центром вскоре после того, как в 1930 году возникли первые проблемы в ходе коллективизации. Целью этой кампании было использовать общественную критику местных должностных лиц в адрес партийного руководства, но всегда в контролируемой форме. Проводились, например, собрания с целью самокритики, на которых рядовым членам партии и беспартийным давали возможность выступать с критикой руководителей партии[523]. К этой кампании были подключены средства массовой информации. Пресса получила указание поддерживать «пролетарскую самокритику» и «беспощадно бороться с бюрократией и теми, кто зажимает самокритику»[524]. Кроме того, летом 1930 года состоялись выборы региональных и местных руководителей партии. В редакционной статье газеты «Правда» подчёркивалось, что «перевыборы должны ещё больше закалить партийные организации в борьбе за генеральную линию партии, за боевые темпы социалистического строительства»[525]. Однако руководители провинциальных партийных комитетов успешно избегали участия и в собраниях, где от них ждали самокритики, и в перевыборах.

Суммируя всё вышесказанное, следует отметить, что в начале 1930-х годов лидеры из центра отреагировали на конфликт с регионами рядом преимущественно мирных организационных мер. Эта тактика — перестановки персонала, организационные инновации и нормативные кампании — была обусловлена существующими ограничениями на власть в отношениях между центром и регионами[526]. Ответные меры центра практически не изменили характер отношений между центром и регионами в том виде, в каком они сложились в 1920-е годы. На положение и власть руководителей провинциальных партийных комитетов в послереволюционном государстве эта тактика центра существенного влияния не оказала. К середине 1930-х годов недовольство центра своей неспособностью добиться своих целей в регионах становилось все более явным. В это время лидеры из центра разработали новую политику в отношениях с регионами. Руководители провинциальных партийных комитетов аналогичным образом стремились изменить ограничения на власть в своих отношениях с центром.

II. Изменение ограничений на власть в отношениях между центром и регионами

Начиная с 1934 года ограничения на власть, которые формировали отношения между центром и регионами в начале 1930-х годов, оказались в центре внимания как лидеров из центра, так и региональных руководителей. Несколько руководителей провинциальных партийных комитетов задумали «дворцовый переворот», в результате которого Сталин должен был быть смещён с поста генерального секретаря ЦК и замещён их покровителем в центре Сергеем Кировым. Обеспечив таким образом смену руководства, эти региональные руководители намеревались придать официальный характер своей власти и статусу региональной элиты государства. Однако их стремление стать людьми, от которых зависит назначение на самый высокий пост в партии, не реализовалось. Им не удалось организовать такое надёжное взаимное сотрудничество, чтобы добиться изменения ограничений на власть в свою пользу. В Москве тем временем предпринимали попытки лишить региональных руководителей неформальных ресурсов власти. В течение следующих двух лет лидеры из центра постоянно старались устранить влияние неформальных структур на официальные властные позиции и нанести ущерб репутации руководителей провинциальных партийных комитетов. К середине 1937 года лидеры из центра смогли лишить региональное руководство неформальной поддержки, создав таким образом условия для прямой конфронтации, которая в конечном счёте привела не только к отстранению от политической власти, но также к физическому уничтожению руководителей провинциальных партийных комитетов.

Партийные руководители на местах первыми предприняли действия для изменения ограничений на власть. В феврале 1934 года в Москве состоялся съезд партии, первый с 1930 года. На этом съезде, «Съезде победителей» было официально объявлено о победе социализма в СССР. Хотя многое ещё предстояло сделать, большевистская элита праздновала свои недавние достижения в строительстве социализма. Лидеры из центра были более сдержанны и в прославлении достигнутого, и в оценке деятельности собравшихся на съезд партийцев. Каганович подверг резкой критике тех в рядах большевистской партии, в рядах Центрального Комитета, кто был неспособен выдерживать большевистские темпы, отставал, и кому не хватило сил и стойкости для нового великого дела[527].

В своих публичных выступлениях на съезде провинциальные комитетчики продолжали петь дифирамбы руководителю партии Сталину, прославлять успехи социализма и восхвалять собственные достижения. Но в узком кругу они обсуждали свой конфликт с центром и планировали, как положить конец направленным против них действиям центра. Встретившись в кремлёвской квартире Орджоникидзе, несколько ведущих руководителей провинциальных партийных комитетов организовали заговор с целью совершить «дворцовый» переворот: официально ограничить власть Сталина. Существование такого заговора было лишь впоследствии подтверждено в мемуарах Анастаса Микояна и Никиты Хрущёва, участников этого съезда[528]. Информация об этом заговоре получена не из первых рук, однако совпадают три важных момента: (1) состав участников, (2) стратегия и (3) то, что он был сорван.

Инициатором и главным организатором заговора был Борис Шеболдаев. Среди главных заговорщиков были также Иосиф Варейкис и Станислав Косиор. Кроме того, в состав этой группы входили Роберт Эйхе, Мамия Орахелашвили и Григорий Петровский. Состав участников важен по нескольким причинам. Во-первых, Шеболдаев, Варейкис и Косиор представляли главные сельскохозяйственные регионы страны. Таким образом, конфликт между центром и регионами, по-видимому, объединил этих региональных руководителей. Во-вторых, пятеро из шести названных заговорщиков были связаны личными отношениями. Организаторами заговора были члены системы личных взаимоотношений Закавказья. Этот заговор был не только организован Шеболдаевым, Варейкисом и Орахелашвили, встречи проходили в квартире Орджоникидзе, и о заговоре знал Сергей Киров. Косиор и Петровский были ведущими членами украинской системы личных взаимоотношений. В-третьих, заговор стал попыткой межрегионального сотрудничества. Участники заговора представляли Северный Кавказ, Центрально-Чернозёмную область, Украину, Закавказье и Сибирь. Особенно заслуживает внимания тот факт, что Эйхе, как сообщалось, был участником заговора, хотя между Украиной и Сибирью в то время существовала ожесточённая конкуренция из-за распределения ресурсов.

Стратегия участников заговора предусматривала использование съезда партии как легального форума для совершения ненасильственного дворцового переворота с целью свержения Сталина. В соответствии с Уставом партии съезд являлся органом, имевшим официальные полномочия на избрание её руководителей. Предыдущий съезд состоялся в 1930 году[529]. Таким образом, этот съезд был первой с момента начала кризиса регионального руководства и активизации конфликта между центром и регионами в 1932 и 1933 годах возможностью официально бросить вызов центру. Переворот предусматривалось осуществить в три этапа. Первый: обнародование на съезде предложения Ленина о смещении Сталина с поста генерального секретаря ЦК, выдвинутого вождём революции десять лет назад. Далее они собирались организовать голосование по вотуму недоверия Сталину как руководителю партии. И, наконец группа намеревалась выдвинуть Сергея Кирова в качестве преемника Сталина и провести голосование для избрания Кирова генеральным секретарём ЦК. Можно утверждать, что Киров был в то время самым популярным человеком в руководстве партии. На выборах в новый ЦК, проведённых на съезде, он получил почти на триста голосов больше, чем Сталин. В конфликте между центром и регионами Киров выступал как защитник регионального руководства. И что самое главное, он был покровителем трёх из шести ключевых участников заговора: Шеболдаева, Варейкиса и Орахелашвили.

Однако заговор провалился. Когда заговорщики обратились к Кирову, тот недвусмысленно отказался принимать в нём участие. Как сообщают, он заявил, что смещение Сталина будет означать отречение от всего, что было достигнуто в последние пять лет. По свидетельству Микояна, Киров сказал, что он и Орджоникидзе уже играют сдерживающую роль в центре[530]. Нежелание Кирова принять участие в заговоре, возможно, было продиктовано его лояльным отношением к Сталину или, что более вероятно, страхом перед ним[531]. Главные заговорщики лично знали Кирова и доверяли ему. Без его участия заговор был сорван. Заговорщики не пытались найти другого претендента на роль преемника Сталина.

Эта неудачная попытка сместить Сталина — единственный известный пример, когда руководители провинциальных партийных комитетов предприняли действия для изменения ограничений на власть в отношениях между центром и регионами. Заговор не продвинулся дальше обсуждения, и это свидетельствовало о том, какие колоссальные препятствия надо было преодолеть региональным руководителям, чтобы изменить эти ограничения. В региональных администрациях системы личных взаимоотношений и региональные интересы часто приводили к соперничеству региональных партийных руководителей. Крах заговора после отказа Кирова принять в нём участие показал, что сотрудничество было не только трудно организовать, ещё труднее было его поддерживать. Этот инцидент также показал пределы возможностей руководителей провинциальных партийных комитетов как государственных деятелей. Их элитарное самосознание солдат революции и строителей социализма, к сожалению, не позволило им взять на себя роль людей, от которых зависят назначения на высокие посты.

Тем временем руководители из центра подготовили свой план изменения ограничений на власть в свою пользу. Главным пунктом этого плана было отделение неформальных систем личных взаимоотношений от официальных государственных структур. Между вторым полугодием 1934 года и первым полугодием 1937-го центральное руководство по нарастающей подрывало неформальные ресурсы власти региональных партийных руководителей. Этот процесс предусматривал: (1) отстранение ведущих членов систем личных взаимоотношений от руководства в центре, (2) устранение выходивших за пределы организаций связей членов этих систем с органами контроля и силовыми органами, (3) ликвидацию монополии руководителей региональных партийных комитетов на осуществление сельскохозяйственной политики, (4) подрыв репутации этих руководителей.

Во-первых, в период между 1934-м и 1937 годом ведущие члены систем личных взаимоотношений Сергей Киров, Серго Орджоникидзе и Валериан Куйбышев выбыли из центрального руководства партии в результате необычных смертей. 1 декабря 1934 года Киров был застрелен в коридоре рядом со своим кабинетом в Смольном институте, штаб-квартире Ленинградской партийной организации[532]. Убийца, как заявили, был сторонником Зиновьева, бывшего партийного руководителя Ленинграда, некогда — соперника Сталина и испытывал неприязнь к Кирову. Среди историков мало сторонников официальной версии этого убийства, они, напротив, обращают внимание на косвенные доказательства и мотивы, которые дают основания предполагать соучастие в нём Сталина[533]. Менее чем через два месяца, 26 января 1935 года Валериан Куйбышев умер от сердечной недостаточности. Хотя обстоятельства смерти Куйбышева вызывают подозрения, он, как сообщают, болел перед смертью[534]. И наконец 18 февраля 1937 года умер Серго Орджоникидзе. Официальная причина смерти Орджоникидзе — сердечная недостаточность; было известно, что за несколько лет до этого он перенёс сердечный приступ. Впоследствии выяснилось, что в действительности Орджоникидзе покончил с собой. Орджоникидзе застрелился после того как имел горячий спор со Сталиным о многочисленных арестах и казнях представителей государственной элиты, которым были подвергнуты и его подопечные из системы личных взаимоотношений[535]. По словам Хрущёва, «товарищ Орджоникидзе видел, что он не может дальше работать со Сталиным, хотя раньше он был одним из ближайших его друзей. Орджоникидзе занимал высокий пост в партии, его ценил Ленин <…>, но обстановка сложилась так, что Орджоникидзе уже не мог дальше нормально работать, и чтобы не сталкиваться со Сталиным, не разделять ответственности за его злоупотребления, решил покончить жизнь самоубийством»[536]. Официальные версии смертей Кирова, Куйбышева и Орджоникидзе — ещё одно отражение неформальных ограничений на власть в государстве. Эти деятели не были публично подвергнуты суду и казнены, как другие бывшие руководители из числа старых большевиков в то время. Вместо этого им разрешили умереть «почётной» смертью, и по иронии судьбы, они были похоронены у Кремлёвской стены, прямо за Мавзолеем Ленина друг рядом с другом. В отличие от других лидеров из числа старых большевиков, у этой группы были обширные личные связи с руководителями провинциальных партийных комитетов, военной и промышленной элитой.

«Выбытие» этих деятелей из руководства ликвидировало важное неформальное ограничение в отношениях между центром и регионами. Каждый из этих троих временами добивался от центра принятия более умеренных экономических планов. В частности, Орджоникидзе и Киров были покровителями и защитниками ряда ведущих действующих лиц во всей государственной элите, особенно среди провинциальных партийных руководителей. Когда они работали, руководители из центра демонстрировали сдержанность в отношениях с региональным руководством. Их безвременная смерть лишила провинциальных партийных руководителей неформального ресурса власти и сделала более уязвимыми для центра, власть которого была основана на организационных и силовых преимуществах. Как справедливо заметил Роберт Конквест, «убийство Кирова стало увертюрой к событиям 1937 года»[537].

Во-вторых, в середине 1930-х годов центру удалось ликвидировать выходившие за рамки организаций неформальные связи между региональным руководством и органами контроля с одной стороны и силовыми органами — с другой. Эти усилия начались с всеобъемлющей перестройки системы контроля. Новая контрольная организация, Комиссия по чистке, созданная после кризиса 1932 года, связанного с поставками сельскохозяйственной продукции, в конечном счёте взяла в свои руки решение кадровых и дисциплинарных вопросов, которыми ранее занимался прежний аппарат контроля. Теперь этот аппарат стал проводником политики центра[538]. В 1934 году была проведена реорганизация НКВД, в результате которой были значительно расширены его юрисдикция и полномочия. НКВД получил оперативный контроль над специальными военными подразделениями, внешней разведкой, органами внутренней безопасности, гражданской милицией, пограничными войсками, пожарными командами и дорожно-патрульной службой. В итоге все силовые органы государства, кроме Красной армии, были объединены в единую административную структуру[539].

В сентябре 1936 года НКВД возглавил протеже Лазаря Кагановича Николай Ежов. В первой половине 1930-х годов Ежов был одним из ведущих игроков, контролирующих региональную администрацию[540]. В то время он выступал как активный критик регионального руководства, твёрдо верящий в тактику классовой борьбы[541]. Например, в декабре 1935 года он заявил, что региональные руководители очень плохо справились с выполнением неоднократных требований ЦК об усилении большевистской бдительности и дисциплины[542]. Эти слова напомнили о конфронтации центра с руководителями провинциальных партийных комитетов во время кризиса с поставками зерна в 1932 году. Теперь Ежов работал над деталями сложной версии теории заговора, в соответствии с которой кризис из-за поставок зерна 1932 года и убийство Кирова связывались с деятельностью внутрипартийных группировок[543].

Ежов провёл чистки аппарата НКВД, изгнав оттуда старых партийных работников, которым, по его словам, не хватало должной решимости для преследования в судебном порядке видных представителей элиты. Он высмеивал своих предшественников за их отношение к политическим противникам, заявил, что то, как те содержались, было больше похоже на пребывание «в доме отдыха, чем в тюрьме»[544]. Отношения между НКВД Ежова и региональным руководством сразу же стали конфронтационными. Если прежде аппарат этого ведомства проявлял сдержанность в официальных отношениях с региональным руководством, теперь лидеры из центра открыто поддерживали его постоянное вмешательство в работу региональной администрации[545]. Эти организационные и кадровые изменения означали, что центру удалось мобилизовать силовые ресурсы. К 1937 году аппарат Наркомата внутренних дел был превращён в личное орудие правления Сталина.

После реорганизации аппарата НКВД лидеры из центра стали расправляться с руководством вооружённых сил. Военная элита так же, как и руководители провинциальных партийных комитетов, представляла в послереволюционном государстве альтернативный центр власти. Военную элиту отличало профессиональное самосознание, кастовый дух и протокорпоративные черты[546]. Так, некоторые военные лидеры выступали в защиту своих обвинённых коллег. Например, когда на одном из заседаний ЦК партии Молотов потребовал, чтобы Ян Гамарник назвал имена конкретных людей, Гамарник, возглавлявший военно-политическую администрацию, не признал, что кто-либо из командиров замешан в якобы имевшем место заговоре, раскрытом НКВД[547].

Весной 1937 года преобразованный аппарат НКВД задействовали против военной элиты. Была быстро и скрытно арестована группа высших командиров, которых судил тайный трибунал, признал их виновными в государственной измене, затем они были казнены[548]. Это стало началом террора против военного руководства, в результате которого к концу десятилетия погибло более двух третей высшего военного командования, и были арестованы десятки тысяч военнослужащих среднего и низшего ранга[549]. Среди тех, кто стал первыми жертвами репрессий, были командиры, имевшие наиболее тесные связи с провинциальными партийными руководителями, включая Тухачевского, Якира, Уборевича, Левандовского и Корка. Гамарник, имевший тесные связи с украинским политическим руководством, покончил с собой прежде, чем его смогли арестовать.

Гибель высшего военного командования весной 1937 года сняла ещё одно неформальное ограничение в отношениях между центром и регионами. Подавив силовые возможности вооружённых сил, лидеры из центра стали ещё смелее в противостоянии с региональными руководителями. Неформальные отношения, существовавшие у всего регионального руководства с военной элитой, были потенциальным силовым ресурсом, который мог быть мобилизован против центра, однако нет никаких доказательств того, что такая стратегия когда-либо рассматривалась военными или региональными руководителями.

В-третьих, в середине 1930-х годов Москва приняла меры для лишения руководителей провинциальных партийных комитетов их стратегических позиций в реализации политики центра. На этот раз вместо создания альтернативных каналов осуществления своей политики лидеры из центра попытались урезать официальную организационную власть, которой обладали региональные руководители, и вступить в союз с новой когортой региональных администраторов.

Для выполнения первой задачи в середине 1930-х годов во все более широких масштабах ликвидировались укрупнённые административно-территориальные единицы, сформированные в конце 1920-х годов. Эти крупные административно-территориальные единицы были официальной базой власти руководителей провинциальных партийных комитетов, предоставляя им политические, экономические и организационные ресурсы. Начиная с 1934 года начала создаваться новая административно-территориальная структура, которая напрямую связывала центр с российскими губерниями и республиками с нерусским населением. В России Борис Шеболдаев традиционно был руководителем Северного Кавказа, однако теперь он руководил Азовско-Черноморским краем, территория которого была более чем наполовину меньше; Иосиф Варейкис раньше был региональным руководителем Центрально-Чернозёмной области, но теперь в его ведении осталась только Воронежская область; Иван Кабаков был региональным руководителем Урала, однако теперь он возглавлял только Свердловскую область. В таких случаях руководители провинциальных партийных комитетов оставались лидерами в тех же регионах, однако их территориальная и организационная юрисдикция значительно сокращались. В середине 1930-х годов в регионах были также ликвидированы региональные комитеты Закавказья и Средней Азии, каждый из которых объединял несколько территориальных с образований нерусским населением.

Поскольку руководителям провинциальных партийных комитетов были переданы под начало территории меньшей площади, соответственно уменьшился объём их ответственности за выполнение экономических планов центра. Кроме того, в январе 1935 года, стремясь лишить региональное руководство контроля над системой раздачи постов и привилегий на местах, лидеры из центра официально взяли на себя ответственность за назначение руководителей на уровне округов[550]. Теперь, когда были урезаны полномочия провинциальных партийных руководителей, центр начал расформирование команды региональных руководителей. Такими методами Москва ослабляла политические аппараты руководителей провинциальных партийных комитетов.

Реорганизованная административно-территориальная структура предоставляла вновь набранным работникам новые возможности продвигаться вверх по служебной лестнице в региональной администрации. В то время произошли изменения в кадровой политике, благодаря которым центр получил возможность напрямую вступать в союз с когортой партийных работников, набранных после Гражданской войны. Целью новой политики было поставить на властные посты в регионах технически компетентных и политически надёжных людей[551]. Проводились специальные учебные семинары для развития отношений между центром и когортой молодых администраторов. Например, в ноябре 1935 года центральным административным отделом ЦК партии были организованы пятнадцатимесячные курсы для группы из трёхсот региональных работников, которым было по 32 года или ещё меньше[552]. А летом 1936 года в Москве была открыта Высшая партийная школа для срочной подготовки новой элиты региональных администраторов[553]. Теперь, когда уже существовала административно-командная экономическая система, Москва в меньшей степени зависела от провинциальных партийных руководителей и их команд в проведении своей политики. Таким образом, центр стал реализовывать стратегию создания коалиции с более молодым поколением региональных администраторов. Сталин, в частности, приветствовал приход в политику поколения, сформировавшегося после Гражданской войны, заявив, что страна «получила бы» от него «эффекта втрое и вчетверо больше, чем она имеет теперь»[554].

Центр проводил в жизнь эту программу подбора кадров одновременно с кампанией «борьбы с бюрократизмом», направленной против провинциальных партийных руководителей. Ко второму полугодию 1935 года региональное руководство как группу почти ежедневно критиковали на страницах центральных газет за ошибочное мнение, будто оно мастерски решает административно-экономические вопросы, за недостаточное внимание к политико-идеологическим проблемам, за бюрократический менталитет и самовосхваление[555]. И снова эти публикации были отражением конфликта между центром и регионами начала 1930-х годов. Кампания «борьбы с бюрократизмом» была тактикой, использовавшейся Москвой, чтобы политизировать существовавший в региональной администрации раскол между поколениями. Сталин, например, использовал эту тактику, когда заявил аудитории из вновь вступивших в партию деятелей: «А между тем мы имеем в целом ряде случаев факты бездушно-бюрократического и прямо безобразного отношения к работникам. <…> у нас не научились ещё ценить людей, ценить работников, ценить кадры»[556].

И наконец лидеры из центра стремились подорвать репутацию руководителей провинциальных партийных комитетов, статус которых отчасти определялся их официальным положением, а отчасти — неформальным самосознанием как элиты. Для элитарного самосознания руководителей провинциальных партийных комитетов главным была их деятельность в имевшей историческое значение борьбе партии большевиков, особенно в подполье, во время революции и в Гражданскую войну. Самоощущение как элиты подкреплялось официальным фольклором истории партии. Однако в середине 1930-х годов история партии подверглась пересмотру, руководителям провинциальных партийных комитетов была отведена гораздо менее значительная роль.

В начале десятилетия Сталин лично вмешался в процесс написания истории партии, обвинив редакционную коллегию одного из ведущих журналов в гнилом либерализме[557]. К середине 1930-х годов вмешательство генсека в и без того уже сильно политизированную область истории — историю партии большевиков — стало постоянным. Это привело к официальному пересмотру прошлого партии, и в результате была изменена оценка роли руководителей провинциальных партийных комитетов в событиях, приведших к созданию нового социалистического государства. Очень важное значение имело то, что Берия стал автором новой истории большевизма в Закавказье, которая с продолжением публиковалась в «Правде». В своей версии Берия пересмотрел историю партии, написанную Орахелашвили и Енукидзе, которые были подвергнуты критике за то, что не осветили вклад Сталина. В версии Берии Сталин был представлен лидером большевистского движения и его побед в регионе, в то время как Орджоникидзе и Киров упоминались как второстепенные фигуры[558]. На самом деле Сталин лишь короткое время находился в этом регионе во время революции и Гражданской войны. Более того, летом 1935 года лидеры из центра распустили две главные организации, которым были доверены хранение и публикация партийного фольклора, — Общество старых большевиков и Общество бывших политических заключённых[559].

Рассказы о личных подвигах, которые до этого времени были обычным делом, теперь стали потенциально рискованным политическим актом. Косиор, как сообщают, решил отказаться от публикации своих воспоминаний о революции после того, как ему сказали, что Сталин лично против этого проекта[560]. А Киров отклонил личную просьбу Сталина стать автором новой истории борьбы большевиков в Закавказье, сославшись на свою некомпетентность как теоретика. К концу тридцатых годов официально санкционированная история большевистской партии претерпела коренные изменения. Партию изображали не как динамичную социально-политическую силу, а как послушное орудие в руках Ленина и его «любимого ученика» Сталина[561]. Описание затмевающей всех роли Сталина в официальном изложении событий, с которых началась история нового государства, полностью противоречило самосознанию провинциальных партийных руководителей как элиты.

Поскольку в середине 1930-х годов неформальные ограничения на власть систематически устранялись, центр стал проводить более конфронтационную политику в отношениях с региональным руководством. Летом 1935 года Москва осудила руководство Саратовского района за «ошибки в партийной работе и экономическом руководстве»[562]. Андрей Жданов был послан в Саратов, чтобы председательствовать на специальном заседании, на котором региональные руководители должны были ответить на обвинения. Выдержки из отчёта Жданова об этом заседании были опубликованы в «Правде», чтобы все могли их прочесть[563]. Резкая критика и личные нападки свидетельствовали об ужесточении позиции центра в отношении регионов. Жданов корил саратовское руководство за «самоуверенность», «ложное самомнение», «необоснованную защиту ошибок», «преувеличение успехов» и «беспринципные выкрики». Далее в своём отчёте Жданов коснулся сути конфликта между центром и регионами, подвергнув региональных руководителей критике за «их ошибочное обсуждение двух центров»[564]. Следующий шаг центра повлёк за собой физическое уничтожение соперничавших с ним элитных центров власти в послереволюционном государстве.

III. Разъединение неформальных и формальных структур: гибель руководителей провинциальных партийных комитетов

К началу 1937 года центральному руководству удалось мобилизовать свои официальные и силовые ресурсы власти, а также подорвать неформальные ресурсы власти регионального руководства. После этого лидеры из центра вступили в прямую конфронтацию с провинциальными партийными руководителями. Ареной этой конфронтации стал пленум ЦК, проведённый в конце февраля — начале марта 1937 года. Этот важный пленум ознаменовал начало кампании репрессий, целью которой было изменения отношений между центром и регионами и укрепление личной диктатуры (Сталина) в государстве. В течение года руководители провинциальных партийных комитетов были сняты с постов, обеспечивавших им власть в регионах, и стали жертвами террора центра против послереволюционной элиты.

В недели, предшествовавшие февральско-мартовскому пленуму, были произведены аресты сотрудников региональных администраций. Органы внутренних дел под руководством Ежова заявили, что раскрыли на высших уровнях региональной администрации широкомасштабную сеть заговорщиков, действия которых были направлены против советского государства[565]. Накануне пленума «Правда» опубликовала редакционную статью с критикой руководства Украины и Северного Кавказа за недостаточную политическую бдительность, позволившую заговорщикам проникнуть в партию[566]. Назвав региональные опорные пункты Косиора, Постышева и Шеболдаева, лидеры из центра дали понять, что теперь они готовы бросить вызов провинциальным партийным руководителям. Пленум был отложен на неделю из-за внезапной смерти Серго Орджоникидзе. Наконец, он был созван в конце февраля и продолжался десять дней, что было самым долгим сроком в истории партии. Ситуация на пленуме была полна драматизма[567]. Руководители провинциальных партийных комитетов рассматривали его как последнюю возможность помешать ширившейся волне радикализма и репрессий в партии или хотя бы добиться, чтобы эти репрессии не были направлены против них. Они стремились положить конец постоянным кампаниям центра по разоблачению врагов в аппарате партии[568]. Однако это им не удалось.

В свою очередь, центр выдвинул обвинения против провинциальных партийных руководителей. В этих обвинениях переплелись воедино темы борьбы с бюрократизмом и заговора «тайных врагов». Московские лидеры критиковали руководителей провинциальных партийных комитетов за неподотчётность, политическую недисциплинированность и бюрократический произвол. Особенно остро их критиковали за создание личных группировок и назначение своих ставленников на властные позиции в региональных администрациях. Эта практика, говорили московские лидеры, способствовала созданию благоприятных условий для того, чтобы якобы подтверждённый документально заговор с целью уничтожения советского социалистического государства укоренился в государственной элите. Лидеры из центра рассказывали о бесчисленных неформальных контактах, связывающих провинциальных партийных руководителей с этим заговором. Руководители провинциальных партийных комитетов были вынуждены защищаться на всех заседаниях пленума, так как их связи на основе систем личных взаимоотношений были использованы для доказательства их собственной вины, поскольку они действительно были близки с обвиняемыми. В первом акте этой драмы провинциальных партийных руководителей критиковали за то, как они сделали себя неподотчётными: создав личные группировки внутри официальных структур региональных администраций. Вопрос о выявлении тайных врагов должен был быть поднят в конце пленума.

Андрей Жданов, один из руководителей центрального аппарата партии и бывший глава Нижегородской области, говорил о личных группировках. Он представлял Волго-Вятскую региональную систему, которая была связана в центре с Вячеславом Молотовым[569]. Жданов осудил подбор руководящих кадров в региональных администрациях на основе принципа «кооптации», когда региональные руководители назначают своих личных знакомых на официальные властные посты. Вредная практика кооптации, отметил Жданов, «имеет глубокие корни и широкий охват»[570]. Он детально рассказал о том, насколько широко распространена эта практика, подчеркнув, что в среднем таким образом было подобрано около 12% членов региональных комитетов партии. Доля кооптированных членов в партийных организациях Украины и Белоруссии, как сообщают, составила соответственно 23% и 26% общей численности. Более того, процент кооптированных членов в партийных комитетах местного уровня в среднем был ещё выше, иногда превышая 50%. Жданов заявил, что «даже в период нелегальной деятельности партии, когда кооптация была необходимостью», при подборе кадров «в целом следовали ряду организационных установок»[571]. Сталин, выступая по этому вопросу, высказывался ещё более критически, чем Жданов. Он подверг резкой критике руководителей провинциальных партийных комитетов за создание политических аппаратов в регионах, за то, что они окружали себя «приятелями» и «подхалимами» и стремились создать обстановку «некоторой независимости» от центра[572].

Отвечая на эти обвинения, руководители провинциальных партийных комитетов не отвергали обвинения в кооптации, а защищали её необходимость — учитывая требования и практику, применяемые центром. Они говорили, что постоянное вмешательство центра в региональные кадровые вопросы мешало им проводить в жизнь государственную политику. Станислав Косиор сказал, что кооптация является одним из следствий «нестабильной и непредсказуемой кадровой политики центра». Он подчеркнул: чтобы изменить систему кооптации, также «необходимо изменить систему переводов и отзывов»[573]. Аналогичным образом Лев Мирзоян отметил, что подлинная причина кадровых проблем в региональных администрациях — это «система постоянных перестановок и переводов людей». Указывая на особые географические и национальные условия в Казахстане, Мирзоян не выразил раскаяния по поводу широко распространённого использования кооптации руководством республики[574]. Как чёрный юмор прозвучало в ходе дискуссии замечание Ефима Евдокимова: «Кооптация в партийных органах широко применялась, тов. Сталин. Из этих кооптированных порядочное количество сейчас сидит в органах НКВД»[575].

Чтобы избавиться от широко распространённой практики кооптации, лидеры из центра предложили провести новые выборы на руководящие посты в региональных и местных администрациях. Косвенно намекая на руководителей провинциальных партийных комитетов, Жданов указал, что некоторые региональные лидеры, включая «ответственных секретарей», никогда не избирались на настоящих выборах[576]. Руководители провинциальных партийных комитетов призвали центр отменить или отсрочить эти выборы как по практическим, так и по политическим соображениям. Иосиф Варейкис заявил, что проведение выборов — не самый удачный способ решения проблем региональной администрации, которую отличает высокий уровень текучести кадров, и выборы только обострили бы эту проблему. По его мнению, должны быть расширены полномочия руководителей на местах, чтобы они имели больший, а не меньший контроль над подготовкой, оценкой и назначениями кадров региональной администрации[577]. Мендель Хатаевич предложил отложить выборы до конца весенней посевной, чтобы обеспечить выполнение ежегодного сельскохозяйственного плана[578]. Мирзоян выразил сомнение в политической целесообразности проведения выборов в Казахстане, где существуют традиционные религиозные элиты[579]. Косиор особо подчеркнул, что региональные руководители не должны выходить на выборы, так как имеют высокий статус и играют важную роль[580].

Руководители провинциальных партийных комитетов предложили провести вместо выборов политические агитационные поездки. Они будут проводить агитационные поездки в регионах, собирая рабочих, колхозников и рядовых членов партии на митинги, посвящённые внутренней и международной политической обстановке, целям и стратегии государственной политики и проблемам повседневной жизни. Эти агитационные поездки дадут партийным руководителям регионов возможность вернуться к корням. Выступая с этим предложением, они напомнили о борьбе, которую вели в прошлом, и о своих победах. Варейкис заявил: «…необходимо возобновить и расширить те традиции, которые мы, большевики, использовали во время Гражданской войны, когда мы постоянно выступали перед рабочими с речами, посвящёнными неотложным проблемам момента»[581]. Хатаевич тем временем признал, что на протяжении последних нескольких лет «большевистские инстинкты у многих из нас притупились или были потеряны». Он призвал к возобновлению «большевистской традиции» собирать рабочих и крестьян, как это делалось в начале пятилетки. «Партия за эти годы, — сказал Варейкис, — достигла величайших славных побед в борьбе за укрепление колхозного строя, за подъём и дальнейшее укрепление нашей социалистической промышленности»[582].

Руководители провинциальных партийных комитетов ревностно оберегали свои позиции и статус в официальной иерархии. В частности, представление о том, как они воспринимали себя, даёт заявление Косиора, что авторитет региональных лидеров не следует ставить в зависимость от народного одобрения. Провинциальные партийные руководители считали, что они выше такого отношения; они полагали, что их авторитет обеспечен их рангом и статусом как государственных деятелей и прежними заслугами. Вспоминая былые победы, они предложили не проводить выборы, а вернуть им роль политических агитаторов. Более того, их реакция на критику центра по поводу практики кооптации свидетельствовала о характерных для них протокорпоративных тенденциях. Они подчёркивали, что кадровую политику следует признать частью официальной институционной юрисдикции регионального руководства, обеспечивающей большую стабильность и эффективность региональной администрации.

В последние дни пленума обсуждался якобы имевший место заговор скрытых врагов, обнаруженных НКВД среди послереволюционной государственной элиты. Эта часть работы пленума была особенно напряжённой, поскольку лидеры из центра подвергли провинциальных партийных руководителей жёсткому допросу, чтоб оценить степень их виновности в том, что этот заговор укоренился на высших уровнях региональной администрации. Выступая с докладом от имени центра Георгий Маленков отметил, что среди членов партии в региональных организациях были обнаружены сотни врагов: 450 врагов в Киевской организации, возглавляемой Постышевым, 500 врагов в Азово-Черноморской организации, возглавляемой Шеболдаевым, 177 врагов в возглавляемой Румянцевым организации Западной области, и 169 врагов в Днепропетровской организации, возглавляемой Хатаевичем[583]. Что ещё более серьёзно, было обнаружено, что враги работали в региональных организациях бок о бок с руководителями провинциальных партийных комитетов. Было установлено, что в региональных партийных аппаратах 35 руководителей отделов, 13 заместителей руководителей отделов и 63 инструктора являются врагами государства[584].

Сталин объяснил собравшимся всю опасность положения[585]. Он перечислил «основные факты», установленные на пленуме: (1) сеть врагов советской власти, включая иностранных шпионов, вредителей и троцкистов, проникла в государственные политические и экономические административные органы; (2) центру известно, что эти враги проникли в административный аппарат государства и пытались подстрекать региональных руководителей к действиям; и (3) региональные руководители не только оказались не готовы выявить врагов в своих рядах, но даже активно назначали их на ответственные посты. Эта ситуация, сказал далее Сталин, является следствием отсутствия у регионального руководства политической бдительности и полного игнорирования им многочисленных предупреждений центра. Он напрямую связал организацию заговора с поглощённостью регионального руководства экономическими вопросами. Целью выступления Сталина было оправдать свою позицию во время кризиса коллективизации в 1932–1933 годах, когда он призывал к продолжению тактики классовой борьбы. Он утверждал, что необходимо положить конец оппортунистической самоуспокоенности, основанной на ошибочном предположении, что рост враждебных сил прекратился, что они стали неопасными и безвредными. Сейчас не время для большевиков почивать на лаврах или бездействовать, заметил Сталин, и заявил: мы не должны быть самодовольными, а должны демонстрировать бдительность, настоящую большевистскую бдительность[586].

Партийных руководителей из регионов заставили рассказать об их отношениях с конкретными коллегами, которых НКВД разоблачил как скрытых врагов. Руководители провинциальных партийных комитетов реагировали тремя способами: отмежёвывались, переходили в наступление или защищались[587]. Отмежевание было наиболее распространённой реакцией, когда речь шла о людях, уже названных в качестве участников заговора. Региональные руководители утверждали, что не имели личных связей с такими работниками и не принимали непосредственного участия в их назначении на ответственные посты. Станислав Косиор, например, заявил, что лица, названные как участники заговора на Украине, были назначены на более высокие посты не им, а выдвинуты в начале 1933 года, когда по распоряжению центра кадровой политикой в регионе стал руководить Павел Постышев. Заняв посты, эти люди набирали враждебные элементы в республиканские администрации на основе тайной «групповщины», сказал он[588]. Аналогичным образом, когда Борису Шеболдаеву предложили рассказать о его отношениях с бывшим руководителем кадрового отдела Чефрановым, которого разоблачили как сына сотрудника царской полиции, Шеболдаев быстро ответил, что Чефранов был повышен с одобрения Кагановича во время сельскохозяйственного кризиса 1932 года[589]. Так же Шеболдаев объяснил и присутствие в его организации другого недавно разоблачённого врага, Ронина: «Мы разоблачили его и в 1935 году исключили его из партии, но после этого он был восстановлен Москвой»[590]. Таким образом обвинения косвенно переадресовывались центру за его чрезмерное вмешательство в местную кадровую политику.

Чтобы ещё больше отмежеваться от обвинённых партийцев, Косиор признал, что не уделял должного внимания политико-идеологическим вопросам и подчеркнул свою роль как экономического руководителя. Он напомнил: «Нам было необходимо возглавить экономическую работу, особенно в сельском хозяйстве. ЦК не требовал этого от нас, однако мы, руководители, взяли на себя большой объём технической и практической работы в сельском хозяйстве, что создало перегрузку и помешало нам заниматься другими делами». По этой причине, сказал далее Косиор, «эти враги имели полную монополию и иногда действовали от нашего имени. Однако мы не руководили этими людьми, они действовали абсолютно бесконтрольно». В этом месте Сталин прервал его, сказав: ведь вы были начальником этих людей? «Я был начальником, товарищ Сталин, — ответил Косиор, — но я повторяю, что мы уделяли три четверти нашего времени другим вопросам»[591].

Тактика, на основе которой провинциальные партийные руководители отмежёвывались от обвинений в участии в политическом заговоре, прячась за экономические достижения, была общей для них. Шеболдаев в связи с обвинениями в адрес двух его сотрудников указал на их образцовую деятельность как экономических руководителей: «Возьмите Глебова, который из года в год регулярно выполнял план на Ростельмаше. Возьмите Колесникова, который на заводе имени Андреева ежегодно выполнял план и получил Орден Ленина». Когда Сталин конкретно спросил, был ли Колесников на хорошем счету, Шеболдаев ответил, что его работа была хорошей[592]. Постышев подчеркнул, что если он не проявил бдительности в отношении политических врагов, то только потому, что «нужно было упорно, усиленно работать, чтобы поднимать сельское хозяйство и выводить колхозную деревню на твёрдую дорогу. Потребовалось два года такой усиленной, настойчивой работы, работы днём и ночью»[593].

Вторым видом реакции была атака на тех партийцев, кто находился за пределами «своей» системы личных взаимоотношений. Против соперничающих систем провинциальные руководители активно использовали тактику по принципу «кто кого». В то время центральное руководство организовало ряд переводов руководителей провинциальных партийных комитетов на новые посты в регионах. Тем самым оно предоставляло провинциальным партийным руководителям возможность заново продемонстрировать центру свою «революционную бдительность» и, разоблачая врагов, отвлечь внимание от себя. Борис Шеболдаев, например, был переведён за несколько недель до пленума с Северного Кавказа в Курск, где он подтвердил разоблачение 18 врагов среди регионального руководства[594]. После пленума Постышев был переведён с Украины в Самару, где проявил решимость разоблачать врагов[595]. Георгий Маленков иронически заметил, что «свежий глаз» эффективно выявляет недостатки в региональной административной работе[596].

Другим примером тактики наступления было совместное выступление украинских руководителей против Павла Постышева. Его обвинили в том, что он был главным покровителем группы «врагов», присланных в республику извне. Это выступление против Постышева стало расплатой за широкомасштабную чистку в украинском административном аппарате в начале 1933 года, проходившую под его руководством. Хатаевич, который был в то же самое время переведён в этот регион, сообщил, что Постышев не организовывал коллективное руководство, а действовал как единовластный руководитель[597]. С.А. Кудрявцев говорил о «группе работников киевской организации, так называемых дальневосточниках. Все они были известны в организации как люди Постышева, с которыми он работал на Дальнем Востоке, и Постышев активно поддерживал и продвигал их независимо от их профессиональных или политических способностей»[598]. А Косиор рассказал, как люди Постышева активно защищали Николенко, сотрудника республиканского пропагандистско-учебного аппарата, обвинённого в политическом уклоне. Когда в начале 1936 года об этом стало известно, Николенко собирались исключить из партии. Однако он работал под непосредственным началом Постоловской, жены Постышева, который вмешался, чтобы её поддержать и защитить от обвинений. В результате, сообщил Косиор, люди Постышева в Киеве — Ильин и Сапов «сочли своим долгом оказать услугу товарищу Постышеву, поддержав Постоловскую, в результате Николенко не был исключён»[599].

И наконец провинциальные партийные руководители использовали оборонительную тактику, когда тех, с кем они поддерживали личные связи, разоблачали как врагов. Эти руководители в целом избегали прямой защиты обвинённых, поскольку это было сопряжено с огромным личным риском ради тех, которых, увы, уже нельзя было спасти. Однако руководители провинциальных партийных комитетов косвенным образом защищали этих людей, говоря о позитивном вкладе, который они внесли в главные свершения большевизма. Оборонительная позиция отвечала также и их личным интересам, поскольку помогала объяснить, почему эти люди не были разоблачены раньше. Например, Иван Кабаков, руководитель Уральской области, защищал своего близкого сотрудника, Кожевникова, заявив, что тот — «старый партиец, подпольщик, и считался верным защитником линии Центрального Комитета». Кабаков защищал ещё двух обвинённых коллег, подчеркнув, что «они участвовали в Гражданской войне, а в 1923 году боролись с троцкистами»[600]. Когда Постышеву задали вопрос об одном из его близких соратников, Карпове, которого органы НКВД недавно разоблачили как врага, он ответил: «Я лично думал, что такой надёжный член партии, который прошёл долгий путь ожесточённой борьбы с врагами за дело партии и за социализм, не мог попасть в стан врагов. Я этому не верил»[601]. Однако, когда на Постышева оказал нажим Молотов, тот признал, что он [Карпов], по-видимому, всё время был ничтожным человеком.

В ходе другой прямой конфронтации Шеболдаеву задавали вопросы о «ростовском деле» — разоблачении оказавшихся врагами высокопоставленных работников на Северном Кавказе. В это дело были вовлечены почти все северокавказские руководители, объявленные политическими врагами, включая 5 членов регионального Политбюро, 27 членов регионального партийного комитета, всех партийных руководителей городских организаций и почти всех партийных руководителей организаций сельских округов[602]. В это дело были, в частности, замешаны Гогоберидзе и Варданян, которые входили в одну систему личных взаимоотношений с Шеболдаевым ещё со времён подполья и Гражданской войны[603].

Анастас Микоян, который работал вместе с Шеболдаевым и Гогоберидзе в закавказском подполье, молча слушал этот обмен репликами. Микоян уцелел во время сталинского террора. Через много лет после смерти Сталина он тепло вспоминал время, проведённое с Гогоберидзе и Шеболдаевым в бакинской тюрьме во время Гражданской войны[604].

После пленума несколько недель шли последние приготовления к предстоящей атаке на провинциальных партийных руководителей. Пресса продолжала публиковать остро критические материалы о работе регионального руководства и высказывать сомнения в его политической благонадёжности[605]. Продолжалась политика, проводившаяся незадолго до пленума — ведущие провинциальные партийные руководители переводились из регионов, где они долгое время работали: Постышева перевели с Украины в Самару, Шеболдаева — с Северного Кавказа в Курск, а Варейкиса — из Центрально-Чернозёмной области на Дальний Восток. Руководителей провинциальных партийных комитетов лишали устоявшихся организационных баз и отрывали от неформальных группировок, сложившихся вокруг них. И наконец в конце весны Москва начала действия против высшего военного командования, многие представители которого имели тесные связи с провинциальными партийными руководителями.

Летом 1937 года центр приступил к физическому уничтожению руководителей провинциальных партийных комитетов и ликвидации их группировок в региональных администрациях. В столицу региона, как правило, прибывал полномочный представитель центра, который созывал специальное заседание партийной организации, чтобы объявить об аресте нескольких ведущих региональных должностных лиц[606]. Георгий Маленков был послан в Белоруссию и Закавказье, Лазарь Каганович был направлен на Украину, в Западную область и Центральный промышленный район; Андрей Жданов был послан на Урал и на Среднюю Волгу; а Михаил Шкирятов — на Северный Кавказ. Так начались публичные разоблачения и обвинения, на основе которых расследование стало расширяться, распространяясь на все большее число должностных лиц. За несколько недель, а, может быть, и дней смещали с постов всё региональное политическое административное руководство (включая должностных лиц партии, правительственных органов и органов контроля), а в некоторых случаях и руководство экономической администрации. Довольно часто люди, назначенные вместо смещённых, в скором времени сами оказывались жертвами последующих серий разоблачений и арестов. Стабильность пребывания должностных лиц на постах в региональных администрациях восстановилась только в начале 1938 года, и сигналом к этому стала резолюция центра, в которой было подвергнуто критике бездушное бюрократическое отношение «к людям, к членам партии, к работникам»[607].

Почти все региональные руководители, снятые в то время с постов, были арестованы в связи с тем или иным аспектом заговора, который якобы возник среди государственной элиты в 1930-е годы. Использовалась одна и та же схема арестов: человека вызывали в Москву под предлогом срочного дела и давали указание ехать на определённом поезде. На подъезде к Москве поезд останавливали, и этого человека арестовывали сотрудники НКВД. В отличие от прежних лидеров партии, провинциальных партийных руководителей не судили на открытых процессах, их тайно приговаривали к смертной казни и расстреливали сотрудники НКВД, иногда в тот же день. В первую группу региональных руководителей, казнённых в октябре 1937 года, входили: Б. Шеболдаев, М. Хатаевич, И. Румянцев, И. Кабаков, А. Криницкий, М. Разумов (Восточная Сибирь) и И. Кодацкий (Ленинград). В 1938 году были приговорены к смертной казни и расстреляны Р. Эйхе, И. Варейкис, Л. Мирзоян и Л. Картвелишвили. Руководители Украины — С. Косиор, П. Постышев, В. Затонский и В. Чубарь — были арестованы в начале 1938 года и казнены годом позже, в феврале 1939 года[608].

Руководители провинциальных партийных комитетов не могли противостоять радикальным силовым методам, которые пустило в ход против них центральное руководство. В то время как в начале тридцатых годов они могли бороться с центром в сложившихся рамках ограничений на власть, они не смогли защитить себя от беспощадных репрессий центра позднее, в конце десятилетия. Провинциальные партийные руководители, как и многие другие деятели до них, были просто парализованы террором. По иронии судьбы, эти самые люди были его свидетелями раньше, но наблюдали его с противоположной стороны. Тем не менее, когда пришёл их черёд, они смирились и не оказали сколько-нибудь значительного сопротивления.

Например, получив известие об аресте Тухачевского, Иосиф Варейкис, как сообщают, позвонил лично Сталину и призвал его провести дополнительное расследование фактов по этому делу[609]. Сталин пришёл в ярость, и угрожающе сказал Варейкису: «Не твоего ума дело! Не вмешивайся. НКВД знает, что делает. Защищать Тухачевского и других может только враг Советской власти». Через несколько дней после этого разговора Варейкис получил телеграмму, предписывавшую ему срочно приехать в Москву. Он немедленно подчинился. Варейкис был арестован в пути на маленькой подмосковной железнодорожной станции. Как объяснить, почему такой человек как Варейкис в такой ситуации и в такой момент подчинился этому приказу, по-видимому, с готовностью?

Гибель провинциальных партийных руководителей была прямым следствием изменения ограничений на власть в отношениях между центром и регионами. Как только были устранены неформальные ограничения на власть, центр смог применять силу против регионального руководства. «Чистки» были, по существу, экстремальной реакцией на ограничения власти в новом государстве как следствия переплетения неформальных и официальных структур. Физические расправы с региональным руководством прежде всего отражали объединённые усилия центра, который стремился оторвать неформальные социальные сети от официальных политических структур и изменить источники статуса элиты. Таким образом, распределение ресурсов власти в новом государстве было коренным образом перестроено.

Но почему руководителям провинциальных партийных комитетов не удалось изменить ограничения на власть? И, что ещё важнее, почему они оказались не способны скоординировать защиту от центра во время чисток? Когда в первой половине 1930-х годов существовали ограничения на власть, провинциальные партийные руководители были способны сотрудничать. На совещании партии в январе 1933 года эти руководители из различных регионов, представлявшие различные системы, выступили единым фронтом против позиции центра в отношении кризиса с поставками зерна 1932 года. В результате они добились от центра некоторых политических уступок. И на съезде партии в феврале 1934 года небольшая группа региональных руководителей объединила усилия и организовала заговор против Сталина. Но хотя провинциальные партийные руководители победили в нескольких политических противоборствах, они не смогли организовать такое сотрудничество, которое позволило бы сместить лидера партии.

Во второй половине 1930-х годов, когда неформальные ограничения на власть были устранены, оказалось, что руководители провинциальных партийных комитетов вообще больше не способны к сотрудничеству. На пленуме партии в феврале-марте 1937 года центральное руководство фактически натравило региональных руководителей друг на друга. Руководителей провинциальных партийных комитетов удерживали от совместных действий собственные формальные и неформальные расколы. Как региональные руководители они постоянно соперничали друг с другом из-за распределения ресурсов государства. Как члены систем личных взаимоотношений они принадлежали к разным неформальным социальным группировкам, поощрявшим курс на замкнутость. Соперничество между системами личных взаимоотношений усиливало официальную административно-территориальную систему, создавая серьёзнейший раскол. Основанная на межличностных отношениях структура региональной администрации создавала условия, которые не способствовали межрегиональному взаимодействию и сотрудничеству между системами личных взаимоотношений. В конечном счёте центру без труда удалось разобщить и победить провинциальных партийных руководителей.

И наконец вернёмся к более конкретному вопросу, поставленному выше: почему Варейкис сел в поезд, который вёз его навстречу гибели? Гибель руководителей провинциальных партийных комитетов можно также объяснить ограниченностью их элитного самосознания, которое было полностью сформировано их служением большевизму. Поэтому, когда лидер партии ополчился против них, они были не способны действовать за пределами этой идеологии, даже во имя спасения собственной жизни. Дело Левона Мирзояна, партийного руководителя Республики Казахстан, может служить иллюстрацией. Мирзоян был членом системы личных взаимоотношений Закавказья, близким другом Кирова и Орджоникидзе и ветераном важнейших сражений за Баку и Астрахань во время Гражданской войны. В мае 1938 года, незадолго до казни, Мирзоян, как сообщают, сказал: «Я двадцать два года верно служил партии и народу. Я никогда не предавал интересы партии. Клянусь моим последним дыханием, жизнью моих детей, что я никогда не был врагом партии и народа»[610]. Последнее заявление Мирзояна было, конечно, сделано под сильнейшим давлением, но оно показывает убеждённость этих людей, что сообщение об их служении партии может облегчить их участь. В конечном счёте руководители провинциальных партийных комитетов, которые стали жертвами сталинского террора, всё ещё держались за свою репутацию людей, верно служивших партии, в чём уже не было смысла.

После того как центр изменил ограничения на власть, он смог использовать против региональных руководителей официальные ресурсы власти. В результате были эффективно нейтрализованы структура деятельности и самосознание провинциальных партийных руководителей как неформальные ресурсы власти. Их гибель ознаменовала конец одного из самых драматичных эпизодов в характерной для всей российской истории борьбе между правителем и элитой.