Советское государственное строительство. Система личных связей и самоидентификация элиты в Советской России

I. Центральное руководство, системы личных взаимоотношений и региональная администрация

В новом большевистском государстве исходные структуры распределения власти, которые использовались центром, облегчали приспособление систем личных взаимоотношений к административным задачам. Владимир Ленин на протяжении четырёх с половиной лет, пока он находился у власти, придерживался одного стиля руководства. Ленин не любил долгие дискуссии и процедурные формальности, характерные для работы комитетов и коллективных органов. Вместо этого решения принимал узкий круг членов ЦК, примерно пять человек. Официальная власть делегировалась на личной основе. Ленин поручал дела нового советского государства нескольким доверенным лицам, разделявших его взгляды[181]. По вопросам, связанным с региональной администрацией, Ленин сначала полагался почти полностью на Якова Михайловича Свердлова.

Через несколько недель после Февральской революции Яков Свердлов прибыл в Петроград из Сибири, где он находился в политической ссылке. В августе 1917 года он создал административный комитет при Центральном Комитете партии для формирования структур связи и управления между большевистским руководством в Петрограде и местными комитетами, выходившими в то время из подполья. Комитет Свердлова размещался в двух комнатах на втором этаже особняка Кшесинской. Этот комитет был примитивным предшественником будущего самого мощного аппарата в советском государстве — центрального партийного аппарата. Свердлов занимал эти помещения, несмотря на усиленные возражения мадам Кшесинской, бывшей балерины и петербургской социалистки, имевшей связи с влиятельными людьми, которая напрасно умоляла убрать из её дома эту «огромную толпу»[182]. Личные связи были характерны для деятельности центральной администрации партии с самого начала. Среди пяти сотрудников Свердлова были: Клавдия Новгородцева, его жена; Надежда Крупская, жена Ленина; а также жена и золовка другого старого большевика, Менжинского. Только Елена Стасова не имела родственных связей с другими руководителями партии[183]. Этот комитет сделал первые шаги для установления связи между центральным руководством ВКП(б) и региональными комитетами партии. Он занимался учётом членов партии, создавал систему переписки между центром и отделениями на местах и распространял инструкции и литературу[184].

Ленин поручил Свердлову труднейшую задачу — проектировать и укомплектовывать сотрудниками аппарат нового государства. Свердлов с энтузиазмом взялся за решение задачи создания административной структуры для нового государства. Стремясь восстановить связь центра с западными приграничными территориями, он организовал Первую конференцию коммунистических организаций оккупированных районов, которая стала основой для заключённого в июне 1919 года военного союза между советскими правительствами России, Украины, Белоруссии, Латвии и Литвы. Это было важным первым шагом к реинтеграции периферии с нерусским населением в новое государство. Свердлов возглавлял комиссию, разрабатывавшую проект первой советской конституции, контролировал создание первой организации государственного контроля и инициировал открытие первого учебного заведения по подготовке административных кадров (впоследствии переименованного в Университет им. Свердлова)[185]. Он организовал специальный «общий» отдел (иногородний отдел) для назначения партийных кадров на региональные административные посты. Свердлов говорил, что для установления связей с периферией, где партийные организации были сначала очень слабыми, на места откомандировали несколько тысяч эмиссаров; в центре эта работа была организована общим отделом[186].

Однако советскому государству не хватало людских, технических и финансовых ресурсов для создания «бюрократической» инфраструктуры власти. И Свердлов без колебаний использовал личные связи для содействия развитию потенциала управления нового государства. Он был ведущим членом обширной системы личных взаимоотношений, куда входили бывшие работники подпольных комитетов, со многими из которых он познакомился в политической ссылке на Урале и в Сибири. Свердлов охотно использовал эти неформальные каналы для решения проблем государственного строительства. Он способствовал назначению группы своих товарищей с Урала на административные посты в центре и назначал тех, с кем был лично знаком со времени пребывания в ссылке, на посты региональных руководителей[187]. По общему мнению, Свердлов обладал энциклопедическими знаниями о дореволюционном сообществе большевиков-подпольщиков. Как отметил большевистский историк Емельян Ярославский, «голова Свердлова стала отделом кадров, его память хранила досье тысяч работников подполья»[188]. Официальные советские биографы Свердлова подчёркивали, что его слово «было достаточной рекомендацией» для назначения на пост любого[189]. По утверждению Троцкого, даже Ленин прислушивался к мнению Свердлова по кадровым вопросам[190].

В начале марта 1919 года, вернувшись в Москву после нескольких встреч с руководителями местных партийных организаций в ходе подготовки к предстоящему съезду, Свердлов заболел гриппом-испанкой. Через неделю он умер. Ему было тридцать три года. Среди современников Свердлов считался организационным гением революции. Сталин восхищался им как человеком, который безболезненно решал организационную задачу строительства новой России[191]. Свердлов был действительно незаменим, считал Троцкий, который вспоминал:

Ленин, выступая вскоре после смерти Свердлова, подчеркнул, что не может заменить его даже на одну сотую, поскольку в организационной работе «мы были вынуждены, что было полностью оправдано, полагаться исключительно на товарища Свердлова»[193].

Заменить Свердлова оказалось действительно очень трудно. Сначала Ленин выбрал Николая Николаевича Крестинского, который был назначен секретарём Центрального Комитета партии. Крестинский, выпускник юридического факультета Петербургского университета, недолгое время был юрисконсультом небольшой большевистской фракции в Государственной думе. Во время Первой мировой войны Крестинский находился в политической ссылке на Урале, где познакомился со Свердловым. В 1917 году он недолго проработал в организации партии в Екатеринбурге, пока Свердлов не назначил его в центральные финансовые органы[194]. Кроме Крестинского, в центральный Секретариат ЦК вскоре вошли два заместителя секретаря ЦК: Евгений Преображенский и Леонид Серебряков. Менее чем через год в работе, которую некогда выполнял один Свердлов, участвовали пять отделов. Тем временем число сотрудников центрального административного аппарата партии увеличилось с 30 человек в момент смерти Свердлова в 1919 году до 150 человек в марте 1920 года и до 602 человек в марте 1921 года[195].

В отличие от Свердлова, Крестинский имел мало прямых контактов с бывшими работниками подполья, комитетчиками, которые в то время переводились в региональную администрацию. Крестинский считал себя членом когорты интеллигентов большевистской партии[196]. В своих мемуарах Александр Шляпников вспоминает его как члена небольшой группы интеллектуалов, занимавшейся легальной работой и весьма далёкой от дореволюционного подполья[197]. Почти сразу после назначения Крестинского отношения центра с региональными руководителями стали напряжёнными.

В то время как Свердлов решал задачу расширения власти центра, используя системы личных взаимоотношений, Крестинский стремился избавить региональную администрацию от влияния этих систем. Он хотел построить «бюрократическую» систему инфраструктуры власти в новом государстве. Крестинский обещал ликвидировать непотизм и коррупцию и добиться, чтобы к представителям власти относились только по их заслугам. Он критиковал региональных руководителей за отсутствие образования и недостаточное знание марксистской теории. Он назначал региональных руководителей, исходя из их опыта и подготовки, а не на основе личных связей. При Крестинском на административные посты в регионах иногда назначались работники, не являвшиеся членами партии. Чтобы разрушить местные группировки, он ввёл практику перевода работников из одного региона в другой, создал центральный отдел для приёма жалоб о злоупотреблениях властью на местах и привилегиями и учредил первую контрольную комиссию, чтобы следить за соблюдением правил местными должностными лицами. Крестинский считал необходимым для нового советского государства рационально-правовой порядок, основанный на последних достижениях научного управления[198].

Однако отделу Крестинского остро не хватало ресурсов, необходимых для создания такой государственной инфраструктуры. Проводившаяся им кампания по борьбе с коррупцией на практике оказалась неэффективным средством расширения административной власти центра. Эта политика лишь вызывала враждебность региональных чиновников, позиции которых в местных политических аппаратах оставались прочными. Политическое банкротство Крестинского произошло менее чем через два года после его назначения. На съезде партии в начале 1921 года его подвергли резкой критике за политику в отношении региональной администрации, один оратор даже выразил сожаление по поводу того, что «место, освободившееся после смерти Свердлова, так никто и не занял»[199]. И что ещё больше усугубило ситуацию, Крестинский потерял доверие Ленина из-за своей терпимости в отношении внутрипартийной группировки, открыто критиковавшей административно-командные методы руководства Ленина. Крестинский не получил даже минимальной поддержки: чтобы остаться членом Центрального Комитета, ему не хватило почти восьмидесяти голосов[200]. После съезда его отправили в «ссылку», на дипломатическую работу в Германию.

Весной 1921 года Вячеслав Михайлович Молотов, работавший в региональной администрации, был назначен секретарём ЦК партии вместо Крестинского. Молотов был одним из ведущих членов системы личных взаимоотношений Волго-Вятской области. Во время Гражданской войны он работал в Нижнем Новгороде и в Донбассе, на Украине[201]. Хотя до революции Молотов получил высшее образование[202] и находился на легальной партийной работе, он отождествлял себя с когортой комитетчиков. В своей анкете для Общества старых большевиков в графе о виде деятельности до революции он написал «профессиональный революционер», а не «интеллигент»[203]. На своём новом посту он проявлял гораздо большее расположение к региональным должностным лицам, чем Крестинский. Молотов не критиковал региональных руководителей, а обещал расширить власть нового государства за счёт совершенствования административной работы центра. Он предложил обновить личные дела региональных должностных лиц, упорядочить сбор информации из регионов и изыскать более эффективные средства для распространения директив центра в регионах. Тем временем кампания по борьбе с коррупцией незаметно была прекращена, а отдел по приёму жалоб — закрыт. Практика переводов местных должностных лиц на дисциплинарной основе сохранилась и при Молотове, хотя критерием для перевода на другую работу стало участие во фракциях, а не соображения профессиональной этики[204].

До конца года была сформирована специальная комиссия во главе с пользовавшимся уважением старым большевиком Виктором Ногиным, которая должна была дать оценку тому, как центр руководит регионами. Изучение этого вопроса показало, что управление центральными административными структурами партии осуществляется из рук вон плохо. Например, в Организационном отделе не принималось никаких мер для координации работы Информационного отдела, собиравшего сведения о ситуации на местах (при этом в отделе были раздуты штаты), с Организационно-инструкторским отделом (где не хватало сотрудников), поддерживавшим связи с местными организациями партии. «…Переходя из одного подотдела в другой, — говорил Ногин, — вы как будто попадаете в другое царство, встречая совершенно иной подход к делу»[205]. Личные дела региональных руководителей часто были неполными, а в некоторых случаях вообще отсутствовали. Ногина возмущало, что эти «подлинные неизвестные» превратили центральный административный орган партии в свою личную вотчину[206].

Выводы комиссии Ногина вызвали небольшой скандал, затронувший Молотова. Ленин отреагировал в типичной для него манере, направив Молотову несколько кратких критических писем. «Власть Центрального Комитета колоссальна, — напомнил он Молотову, — тем не менее на этих важных постах находятся дураки и педанты. Коммунистические свершения портит тупоумный бюрократизм»[207]. После доклада комиссии Ногина были сняты с постов два секретаря ЦК, руководители двух отделов и один заместитель руководителя отдела. Молотова не сместили, но перевели на менее ответственный пост. На его место Ленин назначил пользовавшегося его доверием Иосифа Виссарионовича Сталина, долгое время находившегося в его ближайшем окружении.

В мае 1922 года Сталин был официально назначен генеральным секретарём Центрального Комитета партии. С самого начала он выделялся как один из главных представителей Ленина по улаживанию конфликтов. В момент назначения на пост генерального секретаря ЦК авторитет Сталина как специалиста по административным вопросам в новом советском государстве был непререкаемым. Его включали почти во все небольшие группы по планированию и принятию решений, создававшиеся Лениным[208]. Что ещё важнее, он имел большой опыт решения региональных административных вопросов. В его послужном списке: специалист партии по национальному вопросу, постоянно проживающий в России, член Конституционной комиссии Свердлова и председатель Вятской комиссии, которая занималась расследованием краха советской власти на Урале в годы Гражданской войны. Как верно отметил Роберт Такер, Сталин в то время считал себя «преемником Свердлова»[209]. Его назначение в центральный Секретариат ЦК партии соответствовало его давним личным амбициям.

Выбор Лениным Сталина свидетельствовал, что его понимание управления новым советским государством не претерпело значительных изменений за четыре с половиной года. Например, в 1922 году Ленин был недоволен Молотовым не из-за сосредоточения в центральном Секретариате ЦК официальных полномочий, а скорее из-за стиля руководства, предусматривавшего недостаточное использование этих полномочий. В целом Ленин поддерживал тенденцию к большей централизации в политических и экономических отношениях с регионами. Теперь он возложил ответственность за это на Сталина, полностью осознавая, что центральный аппарат партии уже становится политической силой, и что Сталин не преминет использовать его власть. Как подчеркнул Т.X. Ригби, «Ленин так высоко ценил в Сталине именно способность «оказывать давление»»[210].

В ответ на критику в свой адрес после назначения Сталина Ленин возразил, что его выбор продиктован послереволюционными обстоятельствами, и что лучший кандидат, чем товарищ Сталин, не мог быть назначен[211]. Ленин соотносил проблемы создания административных структур в новом государстве с характерами и способностями лидеров-организаторов. Он постоянно ратовал за централизованное решение вопросов управления политическими и экономическими делами, видя в централизации способ оградить государственную власть от мелкобуржуазных и «анархистских» сил, которые, по его мнению, глубоко проникли в послереволюционное российское общество[212]. Даже в последних письмах Ленина, где он резко критиковал Сталина, нет радикального пересмотра этой точки зрения; скорее эта критика направлена против личных недостатков Сталина[213].

Наряду со Сталиным и Молотовым в центральный Секретариат ЦК в то время вошёл ещё один ветеран большевистского революционного подполья, Валериан Владимирович Куйбышев. В 1917 году Куйбышев играл ведущую роль в установлении советской власти в Самаре. Во время Гражданской войны он служил политическим комиссаром в частях Красной армии, восстановивших советскую власть на Средней и Нижней Волге и в Средней Азии[214]. По рекомендации Ленина Куйбышев был назначен в экономическое руководство в Москве, включая пост в новой, активно действовавшей Государственной комиссии по электрификации России[215]. Проработав год в центральном Секретариате ЦК партии, Куйбышев был назначен руководителем расширенного и перестроенного центрального аппарата контроля. При Куйбышеве аппарат контроля стал одной из главных организационных сил, способствовавших централизации региональной администрации в середине 1920-х годов.

Председателем Организационно-инструктивного отдела ЦК в июне 1922 года был назначен Лазарь Моисеевич Каганович, в ведении которого находились региональные вопросы[216]. Каганович ранее работал в украинском подполье, а в годы Гражданской войны — в Нижнем Новгороде и Средней Азии. Он имел репутацию энергичного и способного местного руководителя и с самого начала выступал за централизацию региональной администрации[217]. Его лично отличал Ленин как подающего надежды будущего партийного руководителя[218]. Борис Бажанов, который был помощником Кагановича в центральном аппарате, описывал его как «живого и умного человека, быстро схватывающего суть вопросов»[219]. Молотов вспоминал его как «замечательного организатора, но грубого человека». «Он был сталинист на 200%», — считал Молотов[220]. Никита Хрущёв в своих мемуарах так охарактеризовал своего бывшего политического покровителя, а впоследствии соперника: «Каганович был человеком, который делал дело. Если Центральный Комитет давал ему в руки топор, он неистово рубил; к сожалению, он часто вырубал вместе с гнилыми деревьями и здоровые. Однако щепки действительно летели, этого у него не отнимешь»[221].

Появление этой новой команды вокруг Сталина в 1922 году ознаменовало конец начавшегося после безвременной кончины Свердлова поиска кадров для центрального руководства над региональной администрацией. Эта команда сыграла важнейшую роль в последующем развитии отношений между центром и регионами в новом советском государстве. Она быстро сосредоточила организационные ресурсы в Секретариате ЦК партии и аппарате контроля. Она продолжила начатую Свердловым практику использования личных отношений как средства, с помощью которого центр осуществлял контроль над регионами. Каждый член команды имел личные отношения с различными региональными системами личных взаимоотношений. Сталин был связан с южной системой, находившейся в Закавказье. Хотя Сталин и не работал в этих регионах сколько-нибудь долгое время после того как находился в грузинском подполье, он был близким другом Григория Константиновича (Серго) Орджоникидзе, ведущего члена системы личных взаимоотношений Закавказья. В 1926 году Орджоникидзе в конечном счёте вошёл в центральное руководство, обеспечив связи центра с Закавказьем. Молотов со времён подполья и Гражданской войны был связан с Волго-Вятской региональной системой, включавшей стратегически важный промышленный центр Нижний Новгород. Связи у Кагановича были главным образом на Украине, где он работал в подполье и впоследствии в послереволюционной региональной администрации. Он имел также связи в Средней Азии. Куйбышев был ведущим членом систем личных взаимоотношений регионов Средней Волги и Средней Азии. В этой команде существовало неофициальное разделение труда, на основе которого её члены отвечали за административные вопросы в тех регионах, с которыми были связаны лично[222].

II. Перепление неформальных и формальных структур: развитие потенциала для региональной администрации

Системы личных взаимоотношений в регионах служили для центра неформальным социальным механизмом, с помощью которого новое государство могло управлять периферией. После окончания Гражданской войны большевистская дружина начала переходить на административную работу в регионах. Члены этих систем военного времени, как правило, работали в местных партийных комитетах. В 1920-е годы системы личных взаимоотношений встроились в территориальный партийный аппарат. Однако само по себе перемещение систем личных взаимоотношений в местные политические органы не облегчало распространения власти центральных административных органов на периферию. В начале 1920-х годов попытки центра управлять конкретными территориями часто сдерживались системами личных взаимоотношений. В этих регионах связи на основе таких систем имели ограниченный охват, и ведущие их члены оставались в регионах. Попытки искоренить эти системы, замкнутые на внутреннюю структуру, часто приводили к длительной борьбе за власть[223]. Однако способность нового государства управлять территориями постепенно возрастала по мере того, как связи на основе региональных систем переориентировались вовне. К концу десятилетия региональные системы личных взаимоотношений более интенсивно распространялись на разные регионы, и их ведущие члены перемещались в центральные органы власти.

Этот процесс происходил в два следовавших один за другим этапа: на региональном уровне, где связи на основе систем личных взаимоотношений развивались горизонтально; и на центральном уровне, где связи на основе систем личных взаимоотношений складывались вертикально. На первом этапе создавались новые, «региональные», административные органы, связывавшие центр и провинцию. Эти новые региональные органы объединяли мелкие административно-территориальные единицы в единое целое, имевшее горизонтальную структуру. Руководителями этих административных единиц были ведущие члены систем личных взаимоотношений, существующих в этих регионах. Они использовали свои личные связи для выполнения задачи политической консолидации на вновь завоёванных территориях на периферии[224]. На втором этапе осуществлялся перевод ведущих членов систем личных взаимоотношений из регионов в центр. Таким образом, связи на основе этих систем расширялись вертикально, обеспечивая государственному центру неформальную социальную структуру для распространения своей власти на регионы.

«Регионализация» административной структуры государства стала первым шагом в процессе формирования возможностей государства к управлению территориями. Революция 1917 года и Гражданская война привели к развалу институтов, долгое время связывавших центр и регионы при старом режиме. В связи с этими событиями на местах возникло спонтанное движение за большую автономию или в некоторых случаях — за независимость от нового, большевистского, центра. Центробежные силы распространились по всей периферии — от приграничных районов с нерусским населением до отдалённых районов Сибири и даже внутренних районов европейской части России[225]. Усиление местного патриотизма привело к раздроблению существовавшей ранее региональной административной структуры. С 1917 по 1921 годы число губерний возросло с 64 до 93, число уездов — с 567 до 701 и число волостей — с 10.622 до 15.064[226].

Новое государство было не в состоянии сдержать процесс изменения территориально-административной структуры «снизу». Ярое местничество во всей полноте продемонстрировало недостаточную развитость управленческих возможностей нового государства. Даже партия большевиков пока не могла создать официальную организационную структуру для обеспечения административного порядка в регионах. В результате проведённого в октябре 1920 года исследования сорока местных партийных комитетов было выявлено — к огорчению лидеров из центра, — что не было двух комитетов, которые имели бы одинаковую внутреннюю организационную структуру[227]. Кроме того, в местных партийных комитетах во многих районах главенствующую роль играли группировки, проявлявшие «местный шовинизм», активно противясь включению в новую централизованную структуру на основе административно-командного принципа[228]. Мерл Файнсод отметил, что «эффективность коммунистического контроля уменьшалась прямо пропорционально удалённости от крупных городских районов»[229].

В связи с этим лидеры из центра разработали стратегию «регионализации» административной структуры нового государства. Регионализация означала создание нового административного слоя между центром и традиционными российскими губерниями. Региональная административная структура включала группы губерний на основе общих экономических, географических и национальных критериев. Впервые партия использовала региональную структуру как основу стратегии для организации подпольных комитетов на периферии во время Гражданской войны. После войны региональная программа была ещё больше расширена и распространена в том числе и на министерский аппарат правительства. Эта региональная территориально-административная система использовалась с начала 1920-х до середины 1930-х годов, когда государство в конце концов вернулось к преобразованному варианту традиционной территориально-административной системы, существовавшей при царском режиме.

Весной 1920 года были официально созданы областные бюро для Сибири, Закавказья и Урала. В течение года областные бюро были также созданы для Дальнего Востока, Северо-Западного региона, Туркестана (Средняя Азия), Юго-Восточного региона (Северного Кавказа), Киргизии и Казахстана. Они управлялись центральными органами партии, и их называли «обладающими всеми полномочиями представителями Центрального Комитета» в этих регионах. Областные бюро имели право координировать политическую и экономическую деятельность отдельных губерний, находившихся в пределах их юрисдикции, распространять информацию и директивы центра и непосредственно вмешиваться в политические вопросы, когда местные должностные лица слишком далеко отходили от указаний центра. Там, где не было местных партийных организаций, областные бюро отвечали за их создание[230].

Руководство областными бюро доверили многим из тех деятелей партии, которые были политическими комиссарами во время Гражданской войны[231]. Обеспечение доступа к организационным ресурсам областных бюро позволяло этим конкретным областным руководителям вытеснять или присоединять местные системы личных взаимоотношений. Члены их дружин времён Гражданской войны назначались — по стратегическим соображениям — на ключевые местные посты по всей области. Эти системы личных взаимоотношений использовались для распределения скудных ресурсов, обмена информацией и координации деятельности. Таким образом, дружина времён Гражданской войны превращалась в неформальную социальную структуру, вокруг которой строился областной политический аппарат.

Областные бюро создавали «патримониальную» систему инфраструктурной власти. Например, эти бюро проводили встречи с местными руководителями. Личное взаимодействие стало основным средством, с помощью которого эти бюро старались распространить на периферию власть центра. Сначала от местных секретариатов требовали периодического присутствия их членов на заседаниях областных бюро — чтобы отчитываться о местных делах и отвечать на вопросы. По мере того как число сотрудников областных бюро увеличивалось, они стали регулярно направлять инструкторов на заседания губернских организаций партии. Например, с мая 1921 года по декабрь 1922 года бюро Юго-Восточной области заслушало двадцать пять докладов должностных лиц партии из Ставрополя, по 18 докладов из Терека и Кубано-Черноморска, 11 докладов с Дона и 10 докладов из Горной области. Тем временем с апреля по август 1921 года инструкторы Сибирского областного бюро участвовали в 17 заседаниях губернских организаций партии, а с октября 1921 по июль 1922 годов инструкторы бюро Северо-Западной области участвовали в 15 заседаниях губернских парторганизаций[232].

Областные бюро были допущены к решению и ряда других задач. Дальневосточное бюро, например, принимало участие в решении военных вопросов в гораздо большей степени и гораздо дольше, чем другие областные бюро. Хотя зимой 1919 года белые были вытеснены из Западной Сибири и Дальнего Востока, очаги антибольшевистского сопротивления сохранялись там до середины 1920-х годов[233]. Помимо укрепления политической административной власти, областные бюро содействовали экономической интеграции областей в новое государство. Дальневосточное бюро национализировало крупные частные промышленные предприятия[234]. Закавказское бюро установило прямой контроль над железными дорогами и внешней торговлей[235]. А бюро Средней Азии ввело единую валюту и организовало ряд земельных реформ и реформ системы водоснабжения[236].

Стратегия регионализации была использована в первой масштабной территориально-административной реформе нового государства. Большевики унаследовали территориально-административную структуру, не очень сильно изменившуюся с конца XVIII века, времени правления Екатерины. Регионализация рассматривалась не только как политический инструмент, но и как необходимое условие экономического развития. Предложение о перестройке территориально-административной структуры государства было представлено центральному руководству специальной комиссией в марте 1921 года[237]. Оно предусматривало отказ от территориально-административной системы, существовавшей при царском режиме (губерния, уезд и волость), и создание новых административных единиц (область, или край, округ и район). Новых единиц было меньше, и они были крупнее. Новая система должна была отражать экономическую деятельность, преобладающую в регионе, концентрацию местного населения вокруг промышленного центра, существование работающих линий связи и транспорта и национальный состав местного населения[238].

Однако проведение в жизнь этой реформы задерживалось из-за протестов местных руководителей[239]. Изменённый вариант плана вошёл в силу на экспериментальной основе весной 1923 года. В качестве испытательного полигона была выбрана Уральская область, так как там имелись дополнительные экономические сектора и однородное по национальному составу население[240]. Четыре существовавшие губернии объединялись в единую региональную единицу — область. В рамках области было создано пятнадцать новых административных единиц среднего размера — округов. Каждый округ должен был иметь свою экономическую специализацию, так что вместе они составляли взаимозависимую самостоятельную областную экономику. В границах округа путём слияния существовавших местных единиц (волостей) была сформирована новая местная административная единица — район[241]. К 1925 году на Урале существовало 205 районов, (а некогда было 984 волости). Следующим регионом, реорганизованным в 1925 году как областная административная единица, стал Северный Кавказ. К концу двадцатых годов новое территориально-административное деление было распространено на всю периферию России за пределами Центрального промышленного района, где исторически сложившиеся губернии пока сохранялись.

На периферии с нерусским населением была введена изменённая система деления на регионы, соответствовавшая национально-федеральной административной структуре. Области с нерусским населением были включены в федеральную структуру в результате заключения в 1922 году Союзного договора и принятия в 1924 году новой, советской, конституции[242]. Административные единицы федеральной структуры определялись национальными границами, при этом нерусское население собиралось в отдельные территориальные анклавы. Несколько слоёв национальных политико-административных единиц федеральной структуры (союзные республики, автономные республики, автономные области и автономные округа) формировались преимущественно исходя из численности населения, географического положения и культурной идентичности. В некоторых союзных республиках, включая Украину и Белоруссию, были созданы в 1920-е годы внутренние административные структуры, аналогичные российским областям. Эти административные единицы национальных республик примерно соответствовали новым региональным административным единицам. Несмотря на федеральную структуру, отдельные национальные республики в Закавказье и Средней Азии оставались подчинёнными всеобъемлющим трансрегиональным административным органам до второй половины 1930-х годов.

Нет ничего удивительного в том, что регионализация была встречена местными политическими аппаратами враждебно, и что они оказывали ей сопротивление. Один местный руководитель пренебрежительно отозвался об этом процессе как о «никчемном»[243]. На этапе реализации этой программы возникли многочисленные дискуссии между новыми региональными властями и существующими местными группировками. Сопротивление местных властей, например, на Дальнем Востоке, стало столь явным и постоянным, что Москва издала специальную директиву, в которой указывалось, что Дальневосточное бюро РКП(б) является единственным высшим партийным центром на Дальнем Востоке, и поэтому самостоятельные действия отдельных партийных организаций на Дальнем Востоке абсолютно недопустимы[244]. В сентябре 1921 года Центральный Комитет опубликовал общее заявление, вновь подтверждавшее подчинение всех административных органов на низовом уровне областным партийным бюро[245].

Те системы личных взаимоотношений, которые получали контроль над новыми областными административными органами, оказывались в стратегически главенствующем положении. Они имели монопольный контроль над распределением направлявшихся центром в данный регион организационных и материальных ресурсов. Эти системы, обладавшие преимуществом в распределении ресурсов, могли вытеснять или поглощать своих соперников в регионе. В конце 1920-х годов в ожидании коллективизации они ликвидировали «нэпмановские коалиции» в местных администрациях главных сельскохозяйственных областей[246].

Вторым этапом процесса переплетения неформальных и формальных структур было назначение в центральные органы государства ведущих членов систем личных взаимоотношений, существовавших в регионах. Изучение вопроса, кто занимал посты в центральном руководстве с Гражданской войны до конца первой половины 1930-х годов, свидетельствует о повышениях членов региональных систем[247]. В период с 1919 по 1925 годы посты в центральном руководстве занимали двадцать шесть человек, из которых только пятеро были региональными руководителями. Однако в период с 1927 по 1934 годы посты в центральном руководстве занимали двадцать три человека, из которых четырнадцать были региональными руководителями.

Перебираясь в центр в середине и конце 1920-х годов, ведущие члены региональных систем личных взаимоотношений назначали своих товарищей по этим системам на свои посты в региональном руководстве. Затем эти вновь назначенные региональные руководители брали в свои руки контроль над более низкими уровнями административного аппарата. Этот процесс повышений не нарушал связей внутри систем; напротив, эти связи приобретали вертикальный характер в официальных административных структурах государства. Таблица 4.1 включает первых секретарей партии в 1929 и 1934 годах в главных административно-территориальных областях, находящихся за пределами Центрального промышленного района.

Таблица 4.2 представляет матрицу, указывающую на неформальные связи, объединявшие группы регионального руководства с центральным руководством в 1929 и 1934 годах[248].

В этот период расширился охват разных регионов неформальными системами взаимоотношений, переплетавшимися с официальными территориально-административными структурами. Если учитывать неформальные системы, становится очевидным, что в региональном руководстве не было постоянных перемен, напротив, существовала относительная стабильность. Например, из изменений в руководстве, показанных в таблице 4.1, следует, что перестановки происходили гораздо чаще в регионах с нерусским населением, чем в регионах с русским населением. Однако даже в регионах с нерусским населением существовала преемственность в неформальных связях с центром. И Николай Гикало в Белоруссии, и Левон Мирзоян в Казахстане были членами системы личных взаимоотношений Закавказья и имели личные отношения с Орджоникидзе и Кировым[249]. Тем временем, другие региональные руководители просто переводились на другую работу горизонтально, что не нарушало их связей с центральными действующими лицами на основе неформальных систем личных взаимоотношений. Мендель Хатаевич (которого нет в списке за 1934 год) был переведён со Средней Волги в Днепропетровский район на Украине; Борис Шеболдаев был переведён с Нижней Волги в соседний регион Северного Кавказа.

^а Занимал пост только в 1929 году.

^б Занимал пост только в 1934 году.

^в Занимал пост только в 1934 году; неполная информация о начале деятельности.

Приход к власти в регионах членов основных систем личных взаимоотношений, связи которых выходили за территориальные и организационные границы регионов и основные члены которых перебрались в центр, способствовал возникновению системы неформальных отношений, создавшей главный механизм для развития потенциала управления территориями и изъятия доходов нового государства. В следующем разделе этот процесс продемонстрирован в действии на основе конкретного исследования региональной системы Закавказья.

III. Системы личных взаимоотношений и территориальная администрация: Закавказье

В этом разделе представлены выводы, полученные в результате исследования региональной системы Закавказья, основанного преимущественно на архивных материалах, которые ранее были недоступны для западных учёных[250]. В этом исследовании, в котором использованы личная переписка, биографические сведения и официальные кадровые досье, предпринята попытка получить картину неформальных связей на основе региональной системы Закавказья и понять, как эти связи использовались для расширения потенциала государства по управлению территориями.

Этот регион (Грузия, Армения, Азербайджан, Северный Кавказ) служит наглядным примером переплетения системы личных взаимоотношений с новыми региональными административными структурами. В дореволюционный период партия большевиков не имела прочных позиций в Закавказье — за исключением столицы Азербайджана Баку, центра нефтяной промышленности[251]. Региональная система личных взаимоотношений Закавказья была преимущественно сформирована в годы Гражданской войны, когда в партию вступали новые члены; в этот период укреплялись личные связи, формировались структуры иерархических отношений. В то время официальных организационных структур у большевиков Закавказья просто не существовало. Когда Красная армия, наконец, вошла в этот регион, большевики вышли из подполья и присоединились к военной кампании. Были созданы революционные военные советы (РВС) для закрепления успехов армии по захвату территорий. Большевистское подполье предоставляло работников и структуру для этих советов.

Серго Орджоникидзе и Сергей Киров были назначены руководителями закавказских РВС[252]. Корреспонденция, обнаруженная в личных архивах Орджоникидзе и Кирова, свидетельствует об использовании личных связей для создания региональной базы нового государства. Как региональный руководитель, Орджоникидзе быстро создал систему сбора информации, основанную на существовавших ранее связях на базе этой системы. Он почти полностью полагался на эти связи (Киров, Квирикели, Гикало), чтобы отслеживать прогресс упрочения территориального управления в горных районах Северного Кавказа с этнически разнородным населением[253]. Во время кампании по насильственному присоединению независимой Грузии к новому советскому государству Орджоникидзе использовал личные связи (с Элиавой, Орахелашвили) для координации военных и политических аспектов этого захвата, и впоследствии — для назначений на официальные властные посты в Советской Грузии[254]. Аналогичным образом в начале 1920-х годов Киров и Микоян полагались исключительно на контакты на основе системы личных взаимоотношений для организации поставок и связи между Северным Кавказом и наступавшими частями Красной армии[255]. В июне 1919 года, когда Киров должен был доложить Ленину и Сталину о прогрессе в установлении советской власти в Армении, он построил свою оценку почти исключительно на письме, полученном им незадолго до этого от Микояна[256].

В 1920 году было создано «региональное бюро» партии в Закавказье. Это бюро стало основным институционным связующим звеном между Закавказьем и центром государства в десятилетие после Гражданской войны. Создание регионального бюро ознаменовало переплетение неформальных и формальных структур в Закавказье. Зарождавшаяся там официальная организация территориальной администрации была построена на основе ранее существовавших неформальных связей Орджоникидзе. Члены этой системы заняли официальные властные посты в региональном бюро, а Орджоникидзе и Киров были назначены в его высшее руководство. В 1921 году было создано отдельное региональное бюро для Северного Кавказа во главе с Анастасом Микояном, ещё одним ведущим членом закавказской системы. Эти руководители, много сделавшие в подполье и во время Гражданской войны, использовали свои неформальные личные связи для решения задач территориального управления.

Создание Закавказской административной структуры предоставило Орджоникидзе и Кирову возможность расширить влияние своей системы личных взаимоотношений времён Гражданской войны. Орджоникидзе активно стремился назначать людей, пользовавшихся его покровительством, на властные посты во всём регионе, что в свою очередь провоцировало ожесточённое соперничество систем внутри региона. Соперничающие системы противились созданию новой региональной административной единицы. В частности, грузинская система, группировавшаяся вокруг Буду Мдивани и Филиппа Махарадзе, решительно протестовала против своего включения в новый региональный орган и вместо этого стремилась поддерживать отношения с центром напрямую. Конфликт стал особенно некрасивым, когда на одной встрече между враждующими группировками представитель грузинской группировки назвал Орджоникидзе «сталинским глупцом». Вспыльчивый Орджоникидзе, никогда не скрывавший своих истинных чувств, ударил этого человека[257]. Его действия вызвали гнев Ленина, и тем не менее Орджоникидзе понимал, что контроль над новой региональной организацией Закавказья — для него как для покровителя — это приз, за который стоит бороться. Победа системы Орджоникидзе и Кирова была закреплена весной 1923 года на первом съезде партийных организаций Закавказья. Этот съезд предоставил официальную возможность исключить из партии 116 меньшевиков, большинство которых были членами соперничавшей с Закавказской грузинской системы[258].

По мере того как неформальные системные связи сращивались с официальными государственными структурами, ведущие члены систем получали более широкий доступ к финансовым ресурсам и ценным товарам, распределяемым из центра. Региональных партийных руководителей и их сотрудников осаждали просьбами об оказании финансовой помощи, помощи продовольствием, жильём, просили помочь в устройстве на работу и поступлении в ВУЗ. Эти скудные ресурсы распределялись таким образом, что это поощряло и укрепляло системные связи. Канцелярия Орджоникидзе, например, смогла организовать приём в технический институт в Москве сына Гегечкоги, товарища Орджоникидзе по грузинскому подполью[259]. В частном письме Орджоникидзе Киров писал об огромном спросе на финансовые ресурсы со стороны местных партийных организаций. В условиях хронической нехватки средств Киров решил предоставить помощь Гикало, с которым у него были личные отношения, в то время как другим организациям — по крайней мере в тот раз — пришлось обойтись без этих средств[260].

Во второй половине 1920-х годов ведущие деятели Закавказской системы начали перебираться из этого региона в центр или другие области. В 1926 году Орджоникидзе, Кирова и Микояна избрали кандидатами в члены центрального исполнительного органа партии, Политбюро ЦК. Кроме того, они заняли новые официальные посты, открывавшие доступ к колоссальным организационным ресурсам: Орджоникидзе — в аппарате Центральной контрольной комиссии, Киров — в Ленинградской партийной организации, а Микоян — в Наркомате внутренней и внешней торговли.

Члены системы личных взаимоотношений, с которыми у них существовали прочные связи, в свою очередь, назначались на руководящие посты внутри региона. Орджоникидзе сменил на посту руководителя партийной организации Закавказья Мамия Орахелашвили, с которым у него установились неформальные отношения во время Гражданской войны и на раннем этапе политико-административной работы[261]. В «Правде» он был назван «близким другом Орджоникидзе» и «советником в военное время»[262]. Орахелашвили также имел личные отношения с Кировым, с которым он работал в тесном контакте на Северном Кавказе в ходе установления там советской власти[263]. Кроме того, Амаяк Назаретян, с которым Орджоникидзе и Кирова связывали личные отношения, был также назначен в руководство области[264]. Орахелашвили и Назаретян были в конечном счёте выведены из руководства партийной организации Закавказья, однако им на смену пришёл другой деятель, которому покровительствовал Орджоникидзе, Бесо Ломинадзе. В Азербайджане посты в руководстве партийной организации заняли Левон Мирзоян и Николай Гикало, у которых были личные отношения с Кировым[265]. Таким образом, система Закавказья приобрела вертикальный характер, поскольку неформальные отношения шли от региона к центру.

К концу 1920 — началу 1930 годов система личных взаимоотношений в Закавказье имела обширный радиус действия независимо от региональных и официальных организационных структур послереволюционного государства. Среди региональных лидеров, которые также были членами системы личных взаимоотношений Закавказья, находились: Борис Шеболдаев с Нижней Волги и Северного Кавказа, Левон Мирзоян из Уральской области и Казахстана, Иосиф Варейкис из Центрально-Черноземной области и Николай Гикало из Белоруссии.

Что важно, переходя на новые официальные посты за пределами своих регионов, ведущие члены системы продолжали поддерживать свои неформальные связи. Личные связи обеспечивали членам этих систем неформальную социальную структуру, в рамках которой происходили обмен информацией, получение ценных ресурсов и координация деятельности. Представление о том, как покровители из центральных органов власти использовали эту неформальную структуру для обеспечения постоянного подчинения своих подопечных из регионов, даёт письмо, в котором Орджоникидзе делает выговор Ломинадзе за то, что тот публично выразил несогласие с политикой центра. «Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, — напомнил ему Орджоникидзе, — знает кошка, чьё мясо съела»[266]. Архивные материалы свидетельствуют, что системы личных взаимоотношений использовались для создания потенциала управления территориями в момент, когда официальные административные механизмы государства не были достаточно надёжными за пределами Центрального промышленного района.

Например, один из основных аспектов управления территориями — обмен информацией. Тем не менее даже в 1930 году государственный центр, по его собственному признанию, не имел сведений о том, знают ли местные организации о его решениях, не говоря уже об их исполнении[267]. Более трети Северокавказского региона не имело в то время телефонной и телеграфной связи[268]. В Закавказье личные связи оставались одним из основных средств, с помощью которых центр мог распространять в регионе информацию о приоритетах своей политики, а также собирать информацию о региональных делах. Личная переписка, обнаруженная в архиве Орджоникидзе, показала, что после своего назначения в центр он постоянно следил за событиями в регионе с помощью своих неформальных связей с Орахелашвили и Назаретяном[269]. В этих письмах, как правило, содержались сведения о личных делах, присутствовал постоянный поток слухов из региона, и что ещё более важно, велись взаимные консультации по политическим вопросам. Такими неформальными средствами Орджоникидзе направлял процесс реорганизации управления экономикой в Грузии в ожидании разработки пятилетнего плана[270]. Посредством связи с другими системами Орджоникидзе по поручению центра наблюдал за политическими событиями в Грузии, Азербайджане и Армении в конце 1920 — начале 1930 годов. Он продолжал неофициально контролировать региональное руководство и в начале 1930-х, несмотря на то, что к тому времени уже работал в центральном аппарате руководства промышленностью, и региональные политические вопросы находились вне его компетенции[271].

Киров аналогичным образом полагался на неформальные отношения с членами системы Азербайджана, Мирзояном и Ханбудаговым для сбора информации о делах в регионе и передачи сведений о приоритетах политики центра[272]. В 1928 году, более чем через два года после того, как он покинул этот регион, Киров использовал личные отношения с Картвелишвили в Грузии, чтобы потребовать от местных должностных лиц немедленного создания промышленных трестов[273]. И в 1931 году Киров давал инструкции региональному руководителю партийной организации в Центрально-Черноземной области Иосифу Варейкису, с которым у него существовали прочные личные связи, по осуществлению программы переселения крестьян, выселенных с мест жительства в ходе кампании коллективизации[274].

Другой аспект управления территориями — это кадровая политика и улаживание местных конфликтов. Для региональной политической ситуации в Закавказье в период с середины 1920-х по начало 1930-х годов были характерны внутрипартийные конфликты и борьба за власть. И, несмотря на то, что Орджоникидзе и Киров покинули этот регион, фактически они продолжали руководить там кадровой политикой и посредничать в конфликтах, возникавших в ходе борьбы за власть. Киров вмешивался в кадровую политику в нескольких случаях. Например, в 1926 году, через шесть месяцев после его перевода в Ленинград, он участвовал в урегулировании внутреннего конфликта между партийной организацией и аппаратом контроля в Азербайджане; в 1928 году он отменил решение регионального бюро Закавказья перевести Ханиджяна за пределы Грузии; в 1929 году он напрямую назначил одного из новых партийных руководителей, Гурзофа Осипова, в местную организацию в Астрахани[275]. Орджоникидзе также регулярно получал много писем от людей, которые стремились сохранить его расположение в казавшейся бесконечной борьбе за власть и в межнациональных конфликтах, характерных для политической ситуации в Закавказье в то время[276].

Вмешательство ведущих членов систем личных взаимоотношений в дела региональной администрации были особенно частыми в первые годы осуществления государством радикальной кампании по перестройке экономики. План быстрой индустриализации предусматривал всестороннюю реорганизацию сельской экономики, слияние небольших крестьянских хозяйств в крупные колхозы. Таким образом государство стремилось создать систему, на основе которой можно было бы изымать доходы в виде сельскохозяйственной продукции непосредственно из аграрного сектора и переводить их в промышленный сектор экономики. Однако проведение коллективизации на начальном этапе вызвало серьёзные социальные катаклизмы и экономический кризис. Положение усугубляли слабо развитые организационные способности сотрудников региональной администрации. Из деревень обычно шла ложная информация к региональным руководителям, а от них — в центральные плановые органы, так что разрабатывавшиеся центром экономические планы часто не достигали намеченных целей, реализовать которые необходимо было силами территориально-административных управленческих структур.

Коллективизацию, как оказалось, особенно трудно было провести в Закавказье, где преобладали сельские районы, и где структуру сельского хозяйства долгое время определяли небольшие частные хозяйства. Более того, поскольку этот район не являлся одним из ведущих по производству зерна, некоторые руководители Закавказья выступали за умеренную программу коллективизации. В первые два года этой кампании Орджоникидзе и Киров были вынуждены часто вмешиваться в местные дела, чтобы обеспечить соблюдение этим регионом более радикальных сроков коллективизации, диктовавшихся центром[277]. Один достойный внимания пример с участием Кирова стал известен как «азербайджанское дело». К осени 1930 года Азербайджан настолько отстал в проведении коллективизации, что центр отдал распоряжение о расследования действий регионального руководства. Хотя Киров официально не работал в республике почти четыре года, ему было поручено выяснить, на ком лежит политическая ответственность, рекомендовать центру, какие решения следует принять, и добиться в этой республике соблюдения намеченных центром приоритетов[278].

Важно отметить, что Киров при определении приоритетов в политике и руководстве процессом проведения в жизнь этих решений, продолжал использовать свои неформальные связи в системе Закавказья и после переводов этих людей на посты за пределами региона[279]. Например, в конце 1932 года Левона Мирзояна назначили руководителем партийной организации Казахстана. Ему было поручено развивать сектор производства зерна в этом географически отдалённом и слабо развитом регионе и интегрировать его в экономику страны. Киров, который раньше никогда не вмешивался в административные дела Казахстана, быстро установил регулярную неформальную связь с Мирзояном. Киров инструктировал Мирзояна по вопросам внутренней организации колхозов, квотам на производство зерна и хлебозаготовкам[280]. Кроме того, Киров от имени Мирзояна добивался от руководителя центральной железнодорожной администрации строительства новой железной дороги, связывающей Казахстан с Центральным промышленным районом России[281]. Таким образом, использование связей по Закавказской системе личных взаимоотношений за пределами региона расширяло способность центра управлять периферией.

В то время как развёртывалась государственная кампания по перестройке экономики, центральные плановые органы показали свою неспособность эффективно перераспределять ресурсы между регионами. Эта кампания сразу же оказалась под угрозой из-за хронических и широко распространённых нехваток материальных ресурсов[282]. И снова — как показывают архивные источники — связи на основе систем личных взаимоотношений использовались в качестве дополнения к новым официальным административно-командным структурам государства для устранения их многочисленных недостатков. Киров особенно мастерски использовал личные связи, чтобы в обход центральных плановых органов доставать остро необходимые материальные и людские ресурсы. Когда в начале 1930-х годов возникли нехватки продовольствия, Кирову удалось добиться дополнительных поставок за счёт прямого обращения с просьбой о присылке хлеба к Борису Шеболдаеву, работавшему на Северном Кавказе, к Иосифу Варейкису, работавшему в Центрально-Черноземной области, — с просьбой о присылке овощей, и к Ивану Румянцеву, работавшему в Западной области, — с просьбой о присылке картофеля[283]. Хотя все они стали партийными руководителями в разных сельскохозяйственных регионах России, они были связаны с Кировым по региональной системе личных взаимоотношений[284]. Во время зернового кризиса 1932 года Киров использовал свои личные отношения с работавшими в центральных органах власти Орджоникидзе и Микояном, чтобы получить «водку и спирт» для празднования Нового года рабочими заводов Ленинграда[285]. В 1933 году Киров использовал свои личные связи с Николаем Гикало, который был незадолго до этого назначен руководителем партийной организации Белоруссии, чтобы попросить о переводе некоторого числа рабочих из Белоруссии в Ленинград, где росла потребность промышленности в рабочей силе[286].

Система личных взаимоотношений Закавказья, обеспечивая средства для обмена информацией, распределения ресурсов и координации действий, была неформальным ресурсом власти, содействовавшим развитию способности нового советского государства управлять территориями. На основе этих выводов можно ответить на вопрос, поставленный в начале этой главы: как могло советское государство с его слабой «инфраструктурой» осуществить в начале 1930 годов такие масштабные экономические реформы? Хотя в ходе этого процесса применялась сила и использовались социальные факторы, ни то, ни другое не объясняют в достаточной степени, как советское государство проводило в жизнь эту политику и руководило ею на огромных пространствах российской периферии. В этом плане переплетение неформальных связей на основе систем личных взаимоотношений и официальных организационных структур может служить альтернативным объяснением того, как новое советское государство успешно укрепляло свою «инфраструктурную» власть.

I. Системы личных взаимоотношений, покровители из центра и умеренный блок

Переплетение неформальных и формальных структур в новом государстве было особенно заметно в составе центральных государственных органов. Вследствие повышения по службе ведущих членов систем личных взаимоотношений устанавливались вертикальные связи регионов с центром. Как было показано в предыдущей главе, благодаря вертикализации связей на основе этих систем возникала неформальная социальная структура, которая использовалась центром для распространения своей административной власти на периферию. Однако эта неформальная структура срабатывала в обоих направлениях. В то время как она использовалась лидерами из центра для проведения в жизнь его политики в регионах, она также использовалась региональными лидерами для получения доступа к участию в разработке политики в центре. Ведущие члены этих систем, работавшие в центре, выражали региональные интересы. В частности, руководители провинциальных партийных комитетов обычно передавали своим покровителям в центре различные просьбы и заявляли о своих позициях.

К началу 1930 годов в центральных органах партии и правительства главенствующую роль играли бывшие члены подпольных комитетов и сотрудники региональных администраций. Влияние руководителей провинциальных партийных комитетов было особенно сильным в Политбюро ЦК и в ЦК. Вскоре после революции Политбюро ЦК партии стало высшим органом принятия решений в новом государстве. С 1919-го по 1924 год ни один из голосующих членов Политбюро ЦК, кандидатов в члены Политбюро ЦК или членов Политбюро ЦК с совещательным голосом не был ни комитетчиком, ни членом региональной администрации[287]. Во второй половине этого десятилетия ситуация стала меняться. Съезд партии, состоявшийся в декабре 1927 года, ознаменовал начало ухода интеллигентов из центрального руководства, сигналом к которому стало исключение из состава Политбюро ЦК Льва Троцкого, Григория Зиновьева и Льва Каменева. Вместо них членами Политбюро ЦК стали Валериан Куйбышев и Ян Рудзутак, в прошлом — ведущие члены региональных систем Средней Волги и Средней Азии. Все восемь кандидатов в члены Политбюро ЦК в 1927 году были либо действующими, либо бывшими сотрудниками региональных администраций. В июне 1930 года членами Политбюро ЦК были избраны два региональных руководителя — Сергей Киров из Ленинграда и Станислав Косиор с Украины[288].

В тот же период состав Центрального Комитета партии также отражал политический взлёт регионального руководства. В то время как фактические полномочия ЦК на принятие решений уменьшились по сравнению с меньшими по численности исполнительными органами партии, членство в нём по-прежнему считалось одним из официальных показателей принадлежности к элите. Кроме того, ЦК в начале 1930 годов был форумом для политических дискуссий. В 1919 году только двое из девятнадцати имеющих право голоса членов ЦК официально занимали посты региональных руководителей: Григорий Зиновьев из Ленинграда и Христиан Раковский с Украины. Оба были из когорты интеллигентов в партии. В 1922 году членами ЦК были избраны ещё два провинциальных лидера: Орджоникидзе из Закавказья и Ян Рудзутак из Средней Азии. С этого времени в ЦК появлялось все больше представителей регионального руководства. В 1924 году девять из пятидесяти членов ЦК были провинциальными партийными секретарями. В 1930 году их число возросло: среди семидесяти членов ЦК было уже шестнадцать провинциальных секретарей. И к 1934 году двадцать два из семидесяти одного члена ЦК были провинциальными партийными руководителями. Из общего количества членов ЦК в 1934 году 139 человек, включая кандидатов в члены ЦК, сорок четыре, или примерно треть, были провинциальными партийными руководителями. Ещё пятнадцать членов из общего количества членов ЦК в 1934 году были руководителями провинциальных государственных административных органов[289].

В то время центральных и региональных деятелей объединяло сложное переплетение неформальных связей на основе систем личных взаимоотношений. Это переплетение стало основой поддержки для группировки, известной как «умеренный блок» в советском руководстве в начале 1930 годов. В этот блок входила группа членов Политбюро ЦК, которые периодически не поддерживали Сталина, выступая за менее радикальные экономические цели и защищая отдельных работников, впавших в немилость при сталинском «дворе»[290]. Среди членов Политбюро ЦК, входивших в число «умеренных», были ведущие участники региональных систем личных взаимоотношений Закавказья и Средней Волги: Серго Орджоникидзе, Сергей Киров и Валериан Куйбышев[291]. Этих трёх деятелей из центра связывали самые тесные неформальные отношения с региональным руководством (см. таблицу 4.2).

Эти деятели поддерживали общие планы развития государства и неустанно работали, добиваясь их выполнения. Было бы ошибкой изображать их как умеренных в экономической политике, поскольку они горячо поддерживали радикальную перестройку экономики. Однако на практике они иногда открыто выступали в поддержку менее радикальных сроков реализации намеченных планов. Члены умеренного блока имели личные связи с большинством руководителей провинциальных партийных комитетов, которые постоянно информировали их о положении дел в регионах. Изучение личной переписки членов умеренного блока Политбюро ЦК показало, что руководители провинциальных партийных комитетов регулярно использовали свои неформальные связи, чтобы убеждать своих покровителей из центра в необходимости смягчить радикальные экономические планы центра. И хотя члены умеренного блока не шли навстречу просьбам руководителей провинциальных партийных комитетов автоматически, они относились к их проблемам с большим пониманием, чем другие члены Политбюро ЦК в то время. Когда Орджоникидзе, Киров и Куйбышев выступали в поддержку менее радикальных планов, они прямо или косвенно поддерживали позицию провинциальных комитетчиков.

Члены системы личных взаимоотношений Закавказья осаждали Орджоникидзе неофициальными просьбами увеличить сроки проведения коллективизации[292]. Хотя не очевидно, что Орджоникидзе напрямую откликался на эти просьбы, по темпам коллективизации Закавказье значительно отставало от других регионов. Несколько региональных руководителей Закавказья, имевших тесные личные отношения с Орджоникидзе, были впоследствии смещены со своих постов за то, что выступали против широкомасштабного проведения в жизнь этой политики в регионе. Предложенные центром во втором пятилетнем плане плановые задания по приросту промышленного производства вызвали ожесточённую полемику внутри политической и экономической элит. Орджоникидзе стал главным сторонником менее радикального плана, чем тот, который был первоначально одобрен Молотовым и Куйбышевым. Эти менее радикальные плановые задания поддержали многие региональные руководители, включая тех, у кого были личные отношения с Орджоникидзе[293]. В этот раз позиция Орджоникидзе возобладала, и во второй пятилетний план были включены изменённые показатели прироста промышленного производства[294].

Как и Орджоникидзе, Киров находился на переднем крае кампании по ускоренной индустриализации. Поэтому называть его умеренным было бы неправильно. Однако, как и Орджоникидзе, Киров временами выступал за менее радикальные плановые задания, чем другие руководители из центра[295]. После катастрофически низкого урожая 1932 года Киров стал высказываться за менее радикальные задания по изъятию сельскохозяйственных ресурсов. Он публично критиковал продолжение «нажима» на крестьян, который, предупредил он, грозит подорвать производительность аграрного сектора[296]. Этот вопрос имел важнейшее значение для руководителей провинциальных партийных комитетов, с которыми Кирова связывали личные отношения (см. главу 6). Кроме того, в 1934 году Киров поддержал позицию руководителей провинциальных партийных комитетов против центра по вопросу о ликвидации созданных незадолго до этого — как альтернатива партийным комитетам в сельских районах — политических отделов машинно-тракторных станций (МТС)[297]. Киров выступил с особенно резким осуждением деятельности политических отделов в сельскохозяйственной администрации Казахстана[298]. Вскоре после этого лидеры из центра уступили региональным лидерам в решении этого вопроса (см. главу 7).

Из членов умеренного блока Валериан Куйбышев, был, по-видимому, менее восприимчив к просьбам бывших членов систем личных взаимоотношений, чем Орджоникидзе и Киров. Например, Иосиф Варейкис, добивался уменьшения квоты на поставки зерна его районом из-за неблагоприятных погодных условий[299]. Куйбышев, однако, отказался поддержать Варейкиса в этом случае, заявив, что квота должна быть соблюдена, чтобы «накормить рабочих»[300]. Однако, хотя Варейкису не удалась эта конкретная попытка добиться уменьшения квоты на поставки, Куйбышев лишь незадолго до этого возглавил специальный комитет, который фактически уменьшил плановые задания центра по поставкам зерна для нескольких региональных руководителей, включая Варейкиса и Хатаевича, двух бывших членов системы Куйбышева на Средней Волге[301]. Хироаки Куромия нашёл свидетельства того, что Куйбышев выступал за уменьшение плановых заданий в первых планах индустриализации, потребовав, в частности, при изучении первого пятилетнего плана уменьшения нескольких плановых заданий по экономическому росту[302].

Помимо помощи при решении экономических проблем, Орджоникидзе и Киров действовали как покровители из центра, защищая своих подопечных в регионах, когда те впадали в немилость у центра. В начале и середине 1930 годов Орджоникидзе и Киров постоянно вмешивались, чтобы защитить членов системы личных взаимоотношений Закавказья, особенно Амаяка Назаретяна и Мамию Орахелашвили, вызвавших гнев центра, в частности, тем, что без энтузиазма относились к коллективизации[303]. В другом случае Орджоникидзе отказался передать Сталину письмо, написанное Ломинадзе, объяснив, что он «дал слово» Ломинадзе. В раздражении Сталин заявил, что Орджоникидзе действует, «как феодал, даже как князь» в делах, касающихся его подопечных (по системе личных взаимоотношений)[304]. Позднее, в тридцатые годы, Орджоникидзе выступил как один из главных защитников элиты руководителей промышленности — «красных директоров» от более радикальных лидеров из центра[305]. Однако продолжалось всё это недолго. К началу 1937 года Орджоникидзе, который стал членом Политбюро ЦК, не смог предотвратить аресты своих ближайших помощников, даже собственного брата.

В начале 1930 годов Киров протестовал против применения крайних мер наказания к товарищам по партии, которые выступали против использования силы при проведении коллективизации. Одна такая группа даже распространила заявление, в котором открыто выступила за отстранение Сталина от центрального руководства[306]. В своём выступлении перед членами партийной организации Ленинграда Киров подчеркнул, что участники этой оппозиционной группы не занимались контрреволюционной деятельностью, и поэтому наказание должно быть не более суровым, чем выговор или исключение из партии[307]. Лазарь Каганович, выступая перед членами Московской партийной организации, напротив, заявил, что, учитывая обострение классовой борьбы, эти случаи следует рассматривать как уголовные преступления и принимать самые жёсткие меры. Каганович выступил против умеренной позиции Кирова, предупредив, что некоторые лидеры партии разработали теорию, предусматривающую более мягкую, более либеральную позицию, что только усиливает опасность поражения в этой борьбе[308].

Название «умеренный блок» будто бы подразумевает, что его члены действовали согласованно, однако это было не так. В частности, Куйбышев и Орджоникидзе являлись ведущими членами противостоявших друг другу систем личных взаимоотношений. И тот, и другой прошли путь от региональной администрации до центрального аппарата контроля и в конце концов — руководства промышленностью. При сталинском «дворе» они чаще действовали как соперничающие покровители региональных руководителей, нежели как политические партнёры. Они соперничали в борьбе за влияние на экономическую политику и покровительство над новой промышленной административной элитой[309]. В то же время отношения между Куйбышевым и Кировым были в гораздо большей степени основаны на сотрудничестве. В годы Гражданской войны они вместе работали в Реввоенсовете, организовавшем имевшее стратегическое значение взятие Астрахани, что открыло коридор, по которому Красная армия вступила в Закавказье[310]. Впоследствии Куйбышев публично поддержал назначение Кирова на пост руководителя партийной организации Ленинграда, а также в центральное руководство[311]. Что, возможно, ещё важнее, официальный пост Кирова, в отличие от поста Орджоникидзе, никогда не создавал прямого соперничества между ним и Куйбышевым. Из изучения личной переписки следует, что Киров и Куйбышев поддерживали хорошие рабочие отношения, иногда просили друг у друга помощи и регулярно обменивались информацией по политическим вопросам[312].

Отношения между Кировым и Орджоникидзе были особенно близкими. Они являлись ведущими членами региональной системы Закавказья. Под их руководством проходило завоевание Закавказья. Во время наступления Красной армии на бывшую тогда независимой Грузию Киров направил Орджоникидзе послание, в котором, в частности, говорилось: «Помолимся, Серго, чтобы мы довели дело до конца и не проиграли сейчас. Но мы не можем терять ни минуты. От Заромага до границы мы будем идти день и ночь. Мы будем сражаться изо всех сил, пока не возьмём Тифлис»[313]. Крепкая дружба, связывавшая Орджоникидзе и Кирова, зародилась в этих боях. По окончании Гражданской войны они продолжали тесно сотрудничать, проработав ещё пять лет в качестве региональных руководителей в Закавказье. После назначения на более высокие посты — соответственно в Москве и Ленинграде — они продолжали поддерживать тесные личные отношения. Они вместе отдыхали, Киров, приезжая в Москву, всегда останавливался у Орджоникидзе, и у них кабинетах были подписанные фотографии друг друга[314].

Хотя Кирова и Орджоникидзе нельзя назвать членами блока умеренных, они тем не менее временами занимали умеренные позиции в Политбюро ЦК. Личная переписка конца 1920 — начала 1930 годов показала, что они часто координировали свои позиции по кадровым и политическим вопросам[315]. Как пишет в своих мемуарах Анастас Микоян, Киров сказал ему, что они с Орджоникидзе фактически играли сдерживающую роль в процессе разработки политики центром[316]. Руководителям провинциальных партийных комитетов присутствие в Политбюро ЦК Орджоникидзе и Кирова обеспечивало косвенный доступ к высшему в государстве органу по разработке политики и давало возможность неформальными средствами контролировать официальную власть центра.

II. Силовые методы, контроль и распространение систем личных взаимоотношений независимо от границ организаций

Ещё одним видом переплетения неформальных и формальных структур в новом государстве было то, что связи на основе систем личных взаимоотношений распространялись независимо от границ организаций. Официальная структура нового государства состояла из параллельных вертикальных бюрократических аппаратов. Большевики позаимствовали эту организационную схему у своего предшественника — царского режима. Это была система, форма которой отражала, с одной стороны, стремление сконцентрировать полномочия на принятие решений в центре, а с другой — потребности управления многонациональными и сельскими территориями, находящимися в одиннадцати временных зонах. Государственный центр создал эту схему, чтобы получить доступ к альтернативным каналам информации и связи снизу, и она должна была служить механизмом контроля и реализации для государственных должностных лиц более низкого уровня[317].

В соответствии с этой схемой региональные должностные лица в партийных организациях, экономические министерства и военная администрация в принципе были подчинены бюрократическим руководителям из центра. Кроме того, была создана отдельная вертикальная структура — аппарат контроля для проверки деятельности региональных партийных и ведающих вопросами экономики должностных лиц, который был подотчётен непосредственно Москве. Несмотря на эту схему, региональные игроки на практике не всегда действовали просто как представители центральных бюрократических органов. Эти должностные лица вовлекались в имевшие горизонтальную структуру неформальные отношения, которые позволяли им сотрудничать отдельно от центра. Системы личных взаимоотношений пронизывали эти официальные бюрократические структуры, и таким образом становились сдерживающим фактором для системы проверок и контроля центра.

Руководители провинциальных партийных комитетов входили в то время в системы личных взаимоотношений двух видов. Во-первых, они были покровителями групп подопечных в системах личных взаимоотношений на основе принципа «доминирования». Эти системы существовали независимо от официальных структур государства, группируясь вокруг его пунктов распределения ценных ресурсов. Связи руководителей провинциальных партийных комитетов в рамках систем на основе принципа «доминирования» были особенно эффективны в блокировании официальных контрольных полномочий контрольного аппарата центра. Во-вторых, руководители провинциальных партийных комитетов имели связи в рамках систем личных взаимоотношений на основе принципа «влияния». Для этих систем не было главным распределение ресурсов, они были основаны на неформальных отношениях равных, на основе которых их члены обменивались информацией и формировались позиции. Эти связи зародились в подпольных комитетах и на фронтах Гражданской войны. Руководители провинциальных партийных комитетов, в частности, имели связи на основе принципа «влияния» вместе с военной элитой нового государства, которая контролировала его силовой потенциал.

Для начала следует отметить, что официальная структура власти в новом государстве была деформирована выходившими за границы организаций связями на основе систем, распространявшимися на аппарат контроля. Принятое на начальном этапе решение прибегнуть к бюрократическим методам, чтобы обеспечить подотчётность должностных лиц низкого уровня, было типичным для Ленина, который противился использованию общественных механизмов проверки и контроля. В 1923 году органы контроля партии и правительства были объединены в единый всеобъемлющий аппарат с расширенными полномочиями и сферой компетенции: Центральную контрольную комиссию и Рабоче-крестьянскую инспекцию. Одновременно были созданы органы контроля, состоящие из региональных должностных лиц. Эти последние должны были следить за поведением местных политических деятелей, проверять исполнение политических директив центра и сообщать о нарушениях в центральные контрольные органы в Москве[318].

Этот мощный аппарат контроля стал организационным рычагом сначала региональной системы Средней Волги, а позднее — региональной системы Закавказья. С 1923 по 1926 годы аппарат контроля возглавлял Валериан Куйбышев, в 1926 году его сменил Григорий Орджоникидзе, возглавлявший эту организацию до 1930 года[319]. В обоих случаях подопечные этих покровителей в скором времени следовали за ними в аппарат контроля, например, вместе с Куйбышевым пришли работать его бывшие заместители в Самарском РВС: Н.М. Шверник и К.А. Попов[320]. В 1920-е годы органы контроля использовались как политическое оружие в борьбе внутрипартийных группировок. Региональные системы личных взаимоотношений Средней Волги и Закавказья имели выгодные позиции в этой борьбе, благодаря доступу к организационным ресурсам аппарата контроля.

Однако проникновение в аппарат контроля членов региональных систем личных взаимоотношений имело негативные последствия для государственного центра. К концу десятилетия аппарат контроля стал неэффективным как механизм контроля над региональными и местными политическими лидерами. Аппарат контроля не ограничивал действий руководителей провинциальных партийных комитетов. Региональные лидеры либо привлекали его сотрудников на свою сторону, либо эти сотрудники просто были слишком запуганы, чтобы выполнять свои обязанности. В своём изобилующем деталями исследовании аппарата контроля Пол Кокс пришёл к выводу, что «вертикальные линии связи и взаимозависимости никогда не были столь же прочными, как горизонтальные цепочки зависимости, соединявшие контрольные комиссии с партийными комитетами»[321]. О способности руководителей партийных комитетов ограничивать действия аппарата контроля говорилось в принятой в 1930 году резолюции, в которой указывалось: «Съезд поручает ЦКК-РКИ решительно снимать с постов работников, не выполняющих со всей точностью и добросовестностью директив партии и правительства, независимо от происхождения, должности и прошлых заслуг»[322].

Центр на протяжении всех 1930-х годов был недоволен неэффективностью аппарата контроля, что вызвало дальнейшие критические заявления и несколько крупных реорганизаций. Отсутствие подотчётности аппарата контроля было ещё более масштабным на местном уровне. Сотрудникам органов контроля на местах обычно ставили в вину защиту местных руководителей, блокировавших проведение в жизнь сельскохозяйственной политики центра[323]. Председатель Центральной контрольной комиссии Ян Рудзутак говорил о «заговоре молчания» местных сотрудников органов контроля[324]. В начале 1930-х годов центр санкционировал массовые проверки членов партии, чтобы получить более точное представление о рядовых членах партии и избавиться от лиц с нежелательным политическим прошлым. К возмущению лидеров из центра более половины членов партии, исключённых из неё в то время, были, как сообщают, восстановлены сотрудниками окружных органов контроля, ссылавшихся на недостаточность доказательств.

Выходившие за рамки организаций связи на основе систем личных взаимоотношений существовали также между руководителями провинциальных партийных комитетов и военной элитой. Переплетение неформальных и формальных структур в отношениях между гражданскими и военными органами в новом государстве имело три формы: (1) на основе внутренней организационной схемы военной администрации, (2) на основе центральной военной администрации, (3) через основанные на «влиянии» связи дружин времён Гражданской войны.

Во-первых, система внутренней организации вооружённых сил стимулировала неформальные связи между региональными руководителями и военными командирами. После Гражданской войны основанная на территориальном принципе структура вооружённых сил примерно соответствовала региональной административно-территориальной структуре. Существовала система личных взаимоотношений между региональными партийными руководителями и командирами военных округов. Командиры округов почти были членами исполнительных бюро региональных комитетов партии; аналогичным образом региональные первые секретари официально включались в военные советы округов. Хотя эта система взаимосвязанных руководящих органов была одним из примеров стратегии центра по созданию параллельного бюрократического контроля, на практике региональные руководители и военные очень редко вмешивались в дела друг друга[325].

Во-вторых, центральное административное руководство вооружёнными силами было пронизано системами личных взаимоотношений, в которые также входили ведущие руководители провинциальных партийных комитетов. В частности, в середине 1920-х в центральную военную администрацию вошли члены систем Средней Волги — Средней Азии и Украины. В 1924 году одна из группировок в Политбюро ЦК организовала заговор, целью которого было помешать Троцкому претендовать на роль преемника Ленина как руководителя страны. В результате Троцкий был вынужден уйти в отставку с поста наркома по военным делам и по существу отказаться от базы своей власти в центральной военной администрации. Среди тех, кто получил наибольшую выгоду от последовавших за этим кадровых перестановок, были ведущие члены РВС 4-й армии, которая возглавила отвоевание Средней Азии. Например, комиссия, которой была поручена реорганизация военной администрации, выбрала на роль преемника Троцкого на посту наркома по военным делам Михаила Фрунзе, командующего 4-й армией[326]. Председателем этой комиссии был С.И. Гусев, в комиссию входил также Валериан Куйбышев — оба они служили вместе с Фрунзе в качестве политкомиссаров в РВС 4-й армии[327]. В составе этой комиссии были также два члена системы личных взаимоотношений во главе с Куйбышевым из самарского подполья — Андрей Бубнов и Николай Шверник[328]. Бубнов в то время был введён в центральную военную администрацию и избран кандидатом в члены ЦК вместо Владимира Антонова-Овсеенко, имевшего личные связи с Троцким. Во время Гражданской войны Бубнов работал в РВС Украины и Северного Кавказа[329].

В-третьих, дружина времён Гражданской войны создавала фон, на котором впоследствии появилась основанная на «влиянии» система связей между региональными руководителями и высшим командным составом армии. Как бывшие члены реввоенсоветов ведущие руководители провинциальных партийных комитетов тесно взаимодействовали с военнослужащими Красной армии на фронтах Гражданской войны. Матрица в таблицах 5.1 и 5.2 показывает интенсивность связей на основе систем личных взаимоотношений между военной элитой и региональным руководством в начале 1930 годов. В этой таблице, где приведены сведения на июнь 1934 года, фигурируют фамилии наркома обороны (Ворошилова), трёх заместителей наркома обороны (Гамарника, Тухачевского, Егорова) и одиннадцати командующих округами[330].

Во время Гражданской войны провинциальные комитетчики сражались рядом с военными. Например, Иосиф Варейкис спас Тухачевского, когда тот летом 1918 года был захвачен в плен в Симбирске и заключён в тюрьму сражавшимися с большевиками силами[331]. Левандовский, будучи командующим 11-й армией, работал в тесном взаимодействии с ведущими членами региональной системы Закавказья в ходе военных кампаний по возвращению Закавказья и Северного Кавказа под власть большевиков. Орджоникидзе прозвал его «Бесстрашным»[332].

Эти связи по принципу «влияния» не обеспечивали руководителям провинциальных партийных комитетов доступа к силовым ресурсам, однако они служили ограничением для силовых структур нового государства. Особенно наглядным примером такого ограничения является ситуация, сложившаяся на Украине в начале 1930 годов. В то время сельские районы Украины переживали кризис, из-за сильной засухи не хватало зерна, голодали значительные территории республики. Несмотря на эти, исключительно тяжёлые условия, Москва обвинила региональное руководство в отсутствии политической бдительности, приведшей к кризису, и отказалась снизить для региона квоты на плановые поставки зерна[333]. Косиор и публично, и конфиденциально призывал центр уменьшить «нереалистичные» квоты[334]. В этой конфронтации Влас Чубарь, глава правительства Украины, резко критиковал непродуманные планы центра. При этом, что весьма существенно, к защите регионального руководства и контрнаступлению на центр присоединились региональные руководители аппарата контроля и военного округа.

Хотя Владимир Затонский являлся официальным представителем Центральной контрольной комиссии на Украине, он защищал Косиора и региональное партийное руководство от обвинений из центра и также утверждал, что политика центра по изъятию ресурсов была чрезмерно жёсткой[335]. Центральная контрольная комиссия была вынуждена объявить строгий выговор сотрудникам украинского аппарата контроля, подвергнув критике должностных лиц из Киева, Харькова, Днепропетровска и Одессы за то, что они не информировали Москву о «подлинном положении на Украине»[336]. Тем временем Иона Якир, командующий Украинским военным округом, открыто возражал против использования вооружённых сил для проведения в жизнь кампании коллективизации. В личных письмах Сталину Якир и адмирал Черноморского флота Фёдор Раскольников поддержали позицию регионального руководства в конфликте из-за квот на поставки зерна[337].

Достойно внимания, что независимо от того, какие официальные посты занимали эти должностные лица, они были соединены личными отношениями. Затонский был ветераном Гражданской войны на Украине. Во время германской оккупации он вместе с Косиором организовывал там большевистское подполье[338]. После Гражданской войны Затонский остался на Украине на административной работе, и в 1927 году был назначен председателем Контрольной комиссии Украины. Во время Гражданской войны Якир был одним из ведущих командиров на Украине. Он продолжал служить там после войны, и в 1925 году был назначен командующим Украинским военным округом. Как и Затонский, он имел прочные связи с украинским региональным руководством[339]. Политическое управление вооружённых сил, которое должно было обеспечивать политическую благонадёжность военнослужащих, также было пронизано связями на основе систем личных взаимоотношений. Руководитель этого управления в Москве Ян Гамарник и глава его отделения на Украине Михаил Амелин воевали на юге Украины на одном фронте с Якиром и Затонским[340].

Обстоятельства этого эпизода в отношениях между центром и регионами вполне можно интерпретировать как столкновение бюрократических интересов. На одном уровне это, безусловно, так и было. Однако ниже уровня официальных постов между участниками этих событий существовали неформальные связи на основе систем личных взаимоотношений. Этот инцидент иллюстрирует, как выходящие за пределы организаций неформальные связи на основе систем личных взаимоотношений могли ограничивать официальные инструменты контроля и силового давления центра.

III. Системы личных взаимоотношений и их стратегическое значение в процессе проведения в жизнь государственной политики

Переплетение формальных и неформальных структур усиливалось под воздействием двух взаимосвязанных особенностей процесса реализации политики центра. Во-первых, слабость инфраструктурного потенциала нового государства обусловливала зависимость руководителей из центра от конкретных региональных лидеров, занимавших стратегически важные позиции на местах. Этим региональным руководителям часто вручались мандаты «полномочных представителей ЦК». Причём поручалось им не просто выполнение повседневных обязанностей, а был дан карт-бланш на осуществление политики центра. Во-вторых, отсутствие официальных инфраструктурных рамок для реализации политики центра способствовало формированию системы, использовавшей неформальную социальную структуру региональных систем личных взаимоотношений. Более того, эти системы формировались вокруг тех самых региональных должностных лиц, которые были назначены представителями центра. Для выполнения заданий центра они создавали «команды по реализации». Эти команды часто состояли из людей, которые были известны как надёжные работники и были лично преданы конкретным региональным руководителям. Стратегическое положение руководителей провинциальных партийных комитетов в процессе осуществления государственной политики, их опора на свои команды позволили сформировать в регионах колоссальные политические аппараты. Эти аппараты закрепились внутри официальных структур региональной администрации и стали ещё одним неформальным сдерживающим моментом для официальной власти центра.

Начиная с 1929 года, государство приступило к осуществлению программы радикальных экономических реформ, включавшей ускоренное развитие тяжёлой промышленности и коллективизацию сельского хозяйства. Однако институциональный потенциал государства, необходимый для реализации этой программы, был развит слабо. Хронически не хватало квалифицированных кадров, материальные и технические ресурсы были скудными, а организационный распорядок ещё не устоялся. Учитывая эти слабые места, для проведения в жизнь своей радикальной программы реформ руководители из центра прибегли к методам, использовавшимся во время Гражданской войны. Ветераны партии, заслужившие репутацию «людей дела», стали незаменимым ресурсом для центра. В стиле военной кампании их мобилизовали «штурмовать зерновой фронт» или «держать оборону в производстве стали».

Нехватка работников, занимавшихся государственным строительством, вынуждала руководителей из центра идти на уступки региональным лидерам. Это ограничение для центральных действующих лиц проявилось в личном письме Сталина Молотову, написанном в сентябре 1929 года. В письме говорилось о деле Левона Мирзояна, одного из партийных лидеров Баку и члена региональной системы Закавказья. Мирзоян в то время только что потерпел поражение вместе с группировкой, участвовавшей во внутрипартийном конфликте в Закавказье, и вызвал по меньшей мере неудовольствие некоторых руководителей из центра. Тем не менее Сталин твёрдо выступил против отказа от услуг проверенного партийного работника. Он писал Молотову: «Ты знаешь, что я не сторонник проявления «терпимости» в отношении товарищей, совершивших грубые ошибки с точки зрения интересов партии. Однако я должен сказать, что не в интересах партии покончить с Мирзояном. Я думаю, что было бы неплохо назначить Мирзояна секретарём Пермского (Уральского) областного комитета партии и дать ему срочное боевое задание: двигать вперёд нефтяную промышленность на Урале. Он хорошо разбирается в нефтяной промышленности» (выделено в оригинале. — Д.И.)[341].

Государственные деятели из центра особенно зависели от руководителей провинциальных партийных комитетов в процессе коллективизации и преобразования аграрного сектора. В то время центральному аппарату не хватало необходимой организационной глубины, технических знаний и политического влияния, чтобы взять на себя руководство проведением в жизнь политики коллективизации[342]. В сравнении с промышленностью управление сельским хозяйством оставалось в 1920-е годы гораздо менее централизованным. Более того, некоторые ведущие руководители сельскохозяйственного аппарата были недавно публично названы противниками коллективизации[343]. Таким образом, по мере развёртывания этой кампании центральный сельскохозяйственный аппарат «просто обходили, он был бессилен в деле разработки и проведения в жизнь сельскохозяйственной политики»[344]. Лидеры из центра надеялись на руководителей провинциальных партийных комитетов. В январе 1930 года областным комитетам партии было официально поручено гарантировать, «чтобы была обеспечена организация действительно коллективного производства в колхозах, и чтобы на этой основе <…> добиться полного выполнения намеченного плана расширения посевной площади…»[345].

Заслуживает также внимания тот факт, что среди нескольких деятелей, назначенных в то время в центральное руководство сельскохозяйственной администрацией, находились бывшие региональные деятели, имевшие личные связи с руководителями провинциальных партийных комитетов. Например, Анастас Микоян, глава наркомата внутренней торговли, играл заметную роль в государственной системе изъятия и перераспределения сельскохозяйственных ресурсов. Как один из ведущих членов региональной системы Закавказья он имел личные связи с Сергеем Кировым, Борисом Шеболдаевым и другими провинциальными руководителями. Аналогичным образом глава нового центрального сельскохозяйственного ведомства Я.А. Яковлев имел личные связи со Станиславом Косиором и украинской региональной системой[346]. То ли из расположения, то ли по необходимости Яковлев установил основанные на сотрудничестве рабочие отношения с лидерами основных сельскохозяйственных регионов и временами поддерживал их позиции в политических дискуссиях[347]. Наркомат сельского хозяйства Советской России возглавлял Николай Кубяк, который в 1920-е годы был региональным лидером и одним из членов дальневосточной региональной системы личных взаимоотношений[348].

Кампанейский стиль проведения экономических реформ создавал условия для поддержки личных политических аппаратов. Из-за организационной и технической слабости государства в сельских районах региональные и местные отношения по-прежнему в значительной степени основывались на личном взаимодействии. Для реализации аграрной политики региональные лидеры создавали команды, которые должны были разъезжать по территориям и руководить этим процессом. Они учредили специальные учебные заведения и программы, на основе которых кадрам преподавался ускоренный курс политического администрирования и экономического руководства колхозами[349]. На Украине Косиор организовал специальную группу для инструктирования местных должностных лиц в ходе кампании коллективизации весной 1930 года. Эта группа из семидесяти трёх работников осуществляла контроль над районом, равным по территории Франции[350].

Региональные партийные руководители, как правило, брали к себе на работу в качестве административных сотрудников известных им и пользующихся их доверием людей. В Ленинграде Сергей Киров вёл постоянную борьбу с центральным кадровым отделом партии, чтобы получать кадры, с которыми он работал раньше, и не допускать перевода на другую работу сотрудников своей администрации[351]. Косиор разъяснял, чем вызвана практика «кооптации» кадров[352]. «В Киеве, — отметил он, — было кооптировано в обком на протяжении 2–3 месяцев 50 человек. Максимально было необходимо кооптировать 10, ну самое большее 15 человек. Частью эти люди просто протащены, как свои люди, по семейственности, как связанные личными отношениями с руководством. Кооптация тут проведена для того, чтобы устроить положение своему человеку»[353]. Центр часто шёл навстречу кадровым требованиям региональных руководителей в связи с необходимостью осуществления своей политики. Даже Сталин корил Молотова за «разграбление» проверенных кадров из стратегически важных экономических регионов[354].

Когда региональных руководителей переводили на другие посты, они обычно брали с собой своих бывших сотрудников. Так, один из лидеров партии в Узбекистане, Лепа, был назначен в 1933 году руководителем партийной организации Татарии. За короткое время бывшие коллеги Лепы из Узбекистана заняли в партийном аппарате Татарии следующие посты: руководителя кадрового отдела, руководителя промышленно-транспортного отдела, руководителя отдела образования и науки, заместителя руководителя отдела пропаганды, заместителя руководителя отдела торговли и секретаря городской партийной организации Казани[355]. Бывший руководитель партийной организации Татарии Разумов был назначен главой региональной организации партии в Восточной Сибири. Вскоре после этого работники, недавно переведённые из Татарии, стали получать следующие посты в партийной организации Восточной Сибири: руководителя промышленно-транспортного отдела, руководителя сельскохозяйственного отдела, инструктора областной партийной организации, секретаря Иркутской городской партийной организации, секретаря Заларинской окружной партийной организации, секретаря Усольской окружной партийной организации и директора крупного промышленного предприятия (имени Куйбышева). И хотя новый прокурор Восточной Сибири был не из Татарии, он раньше работал с Разумовым в Орле[356].

Таким образом, были созданы условия для укоренения систем личных взаимоотношений в официальных структурах региональной и местной администрации под видом команд для проведения в жизнь политики. Однако эти системы личных взаимоотношений ограничивали официальную власть центра, выступая как неформальные группы взаимной защиты, так называемые семейные кружки. Описание Файнсодом этих «семейных кружков», действовавших на средних и нижних уровнях советского бюрократического аппарата, остаётся классическим: «Партийные и правительственные функционеры стремятся к определённой независимости от контроля, организуя товарищества по принципу взаимной защиты, в которых они неофициально договариваются воздерживаться от взаимной критики и покрывать ошибки и недостатки друг друга»[357]. В конце 1930 годов Сталин выразил недовольство центра этими системами личных взаимоотношений в выражениях, сходных со словами Файнсода:

К концу 1920-х годов официальные структуры власти нового государства представляли собой сверхцентрализованные бюрократические системы. Бюрократические и силовые ресурсы власти были сосредоточены в центральных административных органах партии и правительства. Однако официальная схема управления государством не отражала всеобъемлющего характера неформальных связей на основе систем личных взаимоотношений. Эти системы полностью охватывали и в конечном счёте деформировали официальные структуры власти молодого государства. Они стали ограничением для монопольных притязаний руководителей из центра на «деспотическую» власть государства. Региональным руководителям личные связи обеспечивали неофициальный доступ к процессу выработки правил. Более того, переплетение неформальных и формальных структур позволяло региональным руководителям укреплять свои личные политические аппараты. Эти неформальные ресурсы власти обеспечили руководителям провинциальных партийных комитетов некоторую независимость от государственных деятелей из центра, что в результате привело к конфликту между центром и региональным руководством. Конфликт между центром и регионами и попытки обеих сторон пересмотреть ограничения на власть в своих отношениях находятся в центре внимания в следующих двух главах.