Советское государственное строительство. Система личных связей и самоидентификация элиты в Советской России

I. Отношения между центром и регионами и региональные руководители в советском государстве

На протяжении более чем шести десятилетий тема отношений между центром и регионами привлекала внимание ведущих специалистов по СССР. Они вели активную полемику об источниках и динамике власти в советском государстве. Эта литература была основана на четырёх подходах: (1) концепции общественных сил, (2) одностороннем организационном, (3) неэффективном организационном, (4) принципе «покровитель — подопечный». Отношения между центром и регионами впервые проанализировал Лев Троцкий в 1930-е годы в рамках более широких усилий с целью объяснения в русле марксистской теории его собственного политического поражения, возвышения Сталина и последующей эволюции советского социализма. По хорошо известному мнению Троцкого, Сталин был вознесён на вершины власти на гребне термидорианской волны бюрократизации большевистской партии после Гражданской войны[66]. Согласно этой позиции, в основе которой лежит тезис «аппарат как общественная сила», распределение власти между центром и регионами шло снизу вверх, и поэтому государственная политика отражала интересы бюрократической элиты. Независимость Сталина от элиты минимизировалась, и его победа, в результате которой он стал руководителем партии, воспринималась как просто исторический анекдот[67]. Троцкий описывал региональное руководство как воплощение бюрократического перерождения членов некогда революционной большевистской партии в слой мелкобуржуазных служащих[68].

Далее, в 1950-е и 1960-е годы, западные учёные развили всеобъемлющую концепцию тоталитаризма как основы для понимания советского опыта. Сторонники этой теории утверждали, что тоталитарная модель государства, в противовес тезису Троцкого, отражала движение сверху вниз в отношениях между центром и регионами, подобно структуре руководства официальной организацией. На вершине этой структуры находился генеральный секретарь партии Иосиф Сталин, который к середине 1920-х годов, как утверждалось, жёстко контролировал организационные рычаги власти. Сторонники этого подхода считали, что региональные руководители не были независимыми. Они сбрасывались со счетов как угодливые приближённые, преданно исполняющие приказы вышестоящих начальников. На протяжении примерно двух десятилетий «односторонний организационный» подход, основанный на концепции тоталитаризма, доминировал в исследованиях, посвящённых СССР[69].

Несмотря на противоположные посылки, концепция «общественных сил» и «односторонний организационный» подход подвергались аналогичной критике. Во-первых, оба подхода предполагали одностороннее движение власти — движение общественных сил снизу вверх или движение бюрократических сил сверху вниз. Они отвергали идею интерактивной динамики в отношениях между руководителями из центра и регионов. Троцкий утверждал, что «сталинизм был прежде всего автоматической работой обезличенного аппарата на исходе революции»[70]. Тем временем, Роберт Дэниелс подчёркивал, что отношения между центральным и региональным руководством не определялись «магией личных политических взглядов», а были основаны на «организации и манипулировании ею» и таким образом «обезличены»[71]. Во-вторых, на основе этих подходов преуменьшалась роль региональных руководителей, и их изображали как одномерных персонажей. Троцкий называл провинциальных руководителей малодушными карьеристами[72]. Сторонники «одностороннего организационного» подхода были не менее ироничны и использовали такие определения, как «верные приспешники Сталина» и «ничтожные людишки, выращенные Сталиным»[73]. В-третьих, на основе обоих подходов недооценивалась тяга к соперничающим центрам власти внутри институционных структур государства. В то время как Троцкий описывал всепроникающую общественную силу, наводняющую государство «мелкобуржуазными» элементами, приверженцы теории тоталитаризма подчёркивали монолитность партии-государства.

Однако в результате эмпирических исследований появилось более сложное представление об отношениях между центром и регионами. Эти исследования показали слабость подхода на основе концепции «общественных сил» и «одностороннего организационного» подхода. В результате в западной литературе сложился менее ригидный вариант организационного подхода. Соответственно, отношения между центром и регионами в принципе считались встроенными в организационно-командную структуру, однако на практике эта структура часто давала сбой, и это показывало, что центр далеко не всесилен. Самым ранним и, тем не менее, выдающимся примером такого «неэффективного организационного» подхода было исследование ситуации в Смоленской области Мерла Файнсода. Файнсод работал на основе модели тоталитаризма, однако он воспринимал её скорее как абстракцию, нежели как фактическое положение дел. Он характеризовал систему подчинения регионов центру как «ненадёжный механизм», предоставляющий региональным руководителям ограниченные возможности для самостоятельных действий[74].

Заметный вкладом в изучение советского государства являются несколько работ сторонников «неэффективного организационного» подхода. Хотя Джерри Хоф описывал более поздний период, его исследование, посвящённое провинциальным партийным руководителям и руководителям промышленности, отражало детализированное переосмысление концепции движения власти между центром и регионами, демонстрирующее, как из-за бюрократических недостатков региональные руководители получают даже более широкую автономию, чем предполагал Файнсод[75]. Дж. Арч Гетти продолжил дискуссию, переоценив бюрократические истоки больших чисток 1930-х годов. Хотя Гетти отверг посылки теории тоталитаризма, описание им «беспорядочной организации», в котором особое внимание уделялось покровителям, личным владениям и мелким привилегиям, соответствовало «неэффективному организационному» подходу[76]. Последующие эмпирические исследования подтвердили, что бюрократическая неэффективная работа, неформальное сотрудничество и внутригосударственные конфликты были нормой, а не исключением в отношениях между центром и регионами[77]. К 1980-м годам «неэффективный организационный» подход стал в советологии основной моделью, характеризующей отношения между центром и регионами.

В западной литературе появилась ещё одна точка зрения, сторонники которой стремились объяснить отношения между центром и регионами, сосредотачивая внимание на личностных, а не организационных структурах. Отношения между патроном и подопечным характеризовали движение власти между центром и регионами в обе стороны. Региональные руководители изображались как независимые политики, участвующие в процессе приобретения и использования ресурсов вне контроля центра. Подход на основе отношений «покровитель — подопечный» был впервые предложен Т.X. Ригби в основополагающей статье, объясняющей приход к власти Сталина и последующую эволюцию политики советского руководства[78]. Ригби отмечал, что в начале 1920-х годов в региональной администрации доминировали связанные личными отношениями неформальные группировки, центрами которых, в конечном счёте, становились сильные в организационном отношении партийные секретари, выступавшие в роли покровителей. Когда Сталин вошёл в аппарат Секретариата ЦК, он сумел использовать эти группировки выгодным для себя образом, взяв на себя роль сверхпокровителя. Основываясь на работе Ригби, Грэм Гилл попытался объяснить не только возвышение Сталина, но и самую суть сталинского государства с точки зрения постоянного конфликта между личностными и институционными структурами[79]. Он развил концепцию «патримониального институционализма», чтобы показать, как именно системы покровительства, а не бюрократические системы, соединяли центр с регионами в период после окончания Гражданской войны. Последующим усилиям центра с целью создать надёжную официальную организационную структуру, отмечал он, препятствовали имевшие всепроникающий характер неформальные связи по принципу «покровитель — подопечный», существовавшие во всех региональных аппаратах.

С 1980-х годов подход на основе принципа «покровитель — подопечный» постепенно получил большее признание как альтернатива «неэффективному организационному» подходу. Подходы по принципу «покровитель — подопечный» и «неэффективный организационный», безусловно, не являются взаимоисключающими. В действительности работы Хофа и Гилла вполне можно отнести к категории смешанных моделей, в которых сочетаются аспекты обоих подходов. В обоих признаётся движение власти в обе стороны, внутригосударственный конфликт и независимость региональных руководителей. Однако эти авторы расходились во мнениях относительно главного источника этих явлений. Сторонники «неэффективного организационного» подхода видели его в ограниченности официальных организационных структур. Сторонники подхода на основе принципа «покровитель — подопечный», напротив, — в живучести неформальных социальных структур. Я сформулирую это различие в виде вопроса: была ли основа независимости региональных руководителей побочным следствием бюрократических недостатков центра или она была свойственна системе личностных отношений региональных руководителей?

Подход на основе принципа «покровитель — подопечный» служит отправным пунктом для предпринимаемых в последнее время попыток понять, как в социалистических государствах неформальные социальные структуры переплетаются с официальными организационными структурами и перестраивают их[80]. В рамках этих усилий настоящее исследование, основываясь на выводах Ригби и Гилла, развивает их теорию, способствуя альтернативному объяснению послереволюционного государственного строительства.

В своём анализе систем покровительства, объясняющем победу Сталина в борьбе за руководство в 1920-е годы, Ригби осветил неформальную сторону власти в новом государстве и интерактивную динамику в отношениях между центром и регионами. Однако менее успешным представляется объяснение, почему в 1930-е годы главный покровитель в центре уничтожил в конечном счёте своих подопечных в провинции. Вернувшись к этой теме в написанной позже статье, Ригби подчеркнул, что вероятность стать жертвами чисток была гораздо меньше для тех, кто был ближе всех к Сталину[81]. Однако в своём ответе на критику Ригби уклонился от объяснения того, кто такие эти подопечные. Региональные руководители, которые были явно названы подопечными в первой статье, больше не считались таковыми в этом ответе. Работа Гилла убедительно продемонстрировала, как системы «покровитель — подопечный» заменяли официальную организацию в региональной администрации в 1920-е годы. Однако его вывод, что системы личных взаимоотношений в конечном счёте подорвали процесс государственного строительства, основан на узком взгляде на создание институтов. Неформальные и формальные структуры описаны как взаимоисключающие. Более того, в проделанном Гиллом анализе конфликта между центром и регионами исключены политическая ситуация и люди. Он сосредоточивает внимание на «внутренней сплочённости» политических институтов, однако игнорирует ожесточённую борьбу группировок за доступ к организационным ресурсам и контроль над ними[82].

В данном исследовании, автор которого стремится расширить объяснения, содержащиеся в литературе на основе концепции «покровитель — подопечный», есть три новации: (1) самосознание элиты как источник независимости региональных руководителей, (2) альтернативные виды систем личных взаимоотношений и (3) системы личных взаимоотношений как средство, способствующее реализации потенциала государства. Во-первых, в настоящем исследовании, как и в работах Ригби и Гилла, говорится, что системы личных взаимоотношений обеспечили региональным руководителям неформальный ресурс власти, независимый от центра. Далее утверждается, что региональные руководители имели общее элитарное самосознание, основанное на романтизированном представлении об их участии в основных противоборствах, которые привели большевиков к власти (см. главу 3). Это самосознание сформировалось независимо от государственных лидеров в центре и было основой представления региональных руководителей о себе как об отдельной статус-группе. Это элитарное самосознание влияло на представление региональных руководителей о своей официальной роли. Конфликт между центром и регионами в 1930-е годы был не просто попыткой уничтожить отношения «покровитель — подопечный», но и отражал борьбу за власть вокруг институализации статуса и ролей в новом государстве.

Во-вторых, Ригби и Гилл сосредоточили внимание на системах покровительства, однако это был не единственный вид взаимоотношений на основе систем, существовавших между региональными руководителями. Дэвид Ноук выявил два вида систем личных взаимоотношений: системы «доминирования», определяемые как иерархические отношения на основе взаимозависимости, и системы «влияния», определяемые как отношения равных без взаимных обязательств[83]. Системы доминирования всегда существовали в советском государстве, в отличие от систем влияния, которых раньше не было, по крайней мере, в той степени, в какой они существовали в 1930-е годы (см. главу 5). Региональные руководители входили не только в системы доминирования на основе принципа «покровитель — подопечный», но также и в системы влияния, пронизывавшие все официальные институционные структуры государства. В 1930-е годы государственные руководители в центре были больше заинтересованы в ликвидации конкретных систем влияния, существовавших в региональных администрациях, чем систем на основе принципа «покровитель — подопечный» в целом.

В-третьих, аргумент Гилла, что системы личных взаимоотношений препятствовали созданию институтов, основан на точке зрения, согласно которой эти структуры были взаимоисключающими[84]. Однако теоретики, занимавшиеся проблемой организаций, уже давно отмечали, что неформальные группы не обязательно сводят на нет возможности официальных организаций, напротив, в некоторых случаях они облегчают их реализацию[85]. Временами системы личных взаимоотношений в регионах действительно работали против интересов центра, но в другое время они помогали расширить его способность управлять (см. главу 4).

II. Системы личных взаимоотношений в послереволюционном государстве

В годы непосредственно после Гражданской войны небольшая группа ранее безвестных партийных работников, руководители провинциальных партийных комитетов, стала первой когортой региональных руководителей нового государства. Эти провинциальные комитетчики были продуктом социальной и политической среды внутрипартийных систем личных взаимоотношений, базировавшихся в регионах. Внутрипартийные системы личных взаимоотношений первоначально сформировались в дореволюционном подполье и впоследствии продолжали существовать в послереволюционном государстве на основе сочетания обстоятельственных, психологических и аппаратных факторов[86].

Системы личных взаимоотношений возникли как стратегия выживания деятелей подполья в дореволюционный период, когда большевистская партия была нелегальной политической организацией. Партия работала тайно, через подпольные комитеты, имевшие типографии, распространявшие пропагандистские материалы, агитировавшие заводских рабочих и набиравшие новых членов[87]. Жизнь работавших в подполье членов комитетов, или комитетчиков, была окружена тайной. В подпольные комитеты проникали информаторы из полиции, собиравшие сведения о членах партии, об их окружении и об их деятельности. Царская полиция имела обширные досье на находившихся в подполье партийных работников. В полицейском досье на Валериана Куйбышева, охватывавшем один год его деятельности в Томске, было более трёхсот страниц. Оно содержало сведения о его не представлявших особой тайны адресах и партийных кличках, подробные описания его повседневной деятельности, сведения о его брате и круге друзей[88].

Местная полиция стремилась помешать подпольной деятельности партии, арестовывая и отправляя в ссылку ведущих членов комитетов. Частые аресты и ссылки внутри страны были обычным испытанием для подпольщиков[89]. Что касается Куйбышева, то полиция Томска, собрав достаточно доказательств, арестовала братьев Куйбышевых вместе с ещё тридцатью четырьмя подозреваемыми в нелегальной деятельности. Не все члены партии были готовы работать в подполье. Из-за постоянной угрозы разоблачения и наказания многие из них эмигрировали или начинали заниматься легальной политической деятельностью. Чтобы выжить, тем, кто выбрали нелегальную работу, необходимо было соблюдать строгий кодекс поведения. Анастас Микоян, ветеран Бакинского подполья, писал в своих мемуарах, что «условия подполья» требовали от людей «умения хранить тайну, надёжности и преданности делу»[90]. Подпольные комитеты были своего рода тайным обществом с паролями и партийными кличками. Микоян, например, рассказывал о своём товарище по подполью, Камо, который, надев форму офицера царской армии, пришёл в местный полицейский участок, чтобы узнать фамилии агентов-провокаторов, работавших в низовой организации местного комитета большевистской партии[91].

Чтобы избежать проникновения в свои ряды полицейских агентов, обмен информацией и выработка стратегии осуществлялись через личные контакты. Новые члены принимались в партию только по личной рекомендации давно работающего члена партии, выступавшего в роли посредника. Репутация этого посредника как заслуживающего доверия члена партии была одним из главных моментов. При такой системе приёма новых членов партии существовал дефицит доверия, но оно высоко ценилось. Доверие в данном случае возникало на основе системы, в которой посредник стремится заверить одного игрока в надёжности другого[92]. Такая система доверия, считают учёные, была одним из необходимых компонентов внутреннего функционирования нелегальных организаций — как политических, так и экономических[93]. Таким образом большевистское подполье создавало благоприятные условия для личных взаимоотношений на основе системы, центром которой были пользовавшиеся наибольшим доверием и уважением посредники. Однако противоположность доверию — недоверие. Условия подполья способствовали распространению подозрений и страха среди членов комитетов. Недоверие, в конечном счёте, оставило неизгладимый отпечаток на психологии подпольщиков. В более поздний период из-за недоверия не удавалось установить отношения прочного сотрудничества между членами различных систем личных взаимоотношений, даже в тех случаях, когда это было явно выгодно обеим сторонам.

С 1918 по 1921 годы на значительной части российской территории власть оказывалась в руках царских генералов, казаков и иностранных интервентов[94]. Лучше оснащённые и обученные армии изгоняли недавно пришедшие к власти советские правительства на Урале, на Волге, по всей Сибири и на Северном Кавказе. В разгар Гражданской войны стремившаяся к реставрации царского режима Белая армия заняла почти всю российскую провинцию, в какой-то момент захватив даже Орёл, расположенный всего в 320 километрах южнее Москвы. В районах с нерусским населением Гражданская война способствовала появлению националистов-сепаратистов и националистов-социалистов; и те, и другие претендовали на политическую власть и стремились вынудить большевиков вновь уйти в подполье. В этих условиях связи по подполью, существовавшие между большевиками на периферии в дореволюционный период, стали стержнем, вокруг которого формировались более сплочённые и разветвлённые системы личных взаимоотношений в районах фронтов.

В ходе Гражданской войны большевистскому центру для того, чтобы восстановить свою власть в провинции и на окраинах России, надо было успешно решить ряд военных и организационных задач. Прежде всего режиму надо было собрать и оснастить региональные вооружённые силы и найти компетентного и верного командующего. После нескольких драматичных эпизодов, когда красные командиры переходили на сторону противника, большевики создали институт политических комиссаров — назначенных центром членов партии, имевших чрезвычайные полномочия по контролю над военным командованием и по обеспечению боеспособности армии. Назначение Куйбышева политическим комиссаром в Первую армию, сражавшуюся в районе Средней Волги, дало ему возможность «участвовать с совещательным голосом во всех обсуждениях, проводящихся штабом», и передало под его начало «все советские политические структуры» в этом регионе[95].

При продвижении Красной армии политические комиссары несли ответственность за политическое присоединение отвоёванных территорий. Политические комиссары решали эту задачу с помощью революционных военных советов (РВС). РВС были органами, которые, по существу, вводили военное положение на вновь занятых территориях. Например, после стабилизации военной ситуации на Средней Волге РВС под руководством Куйбышева были поручены следующие десять задач: (1) быть объединяющим центром для всех подпольных революционных ячеек в области, (2) взять на себя ответственность за руководство Самарской губернией, (3) взять на себя ответственность за развёртывание всех сил партии в области, (4) приступить к созданию Самарской организации коммунистической партии и принять меры для создания постоянного партийного коллектива в Казани, (5) вовлекать в партию новых членов, (6) поддерживать отношения с другими организациями в области, дружественно относящимися к большевикам, (7) организовать тылы для сил Красной армии в области, (8) при возникновении опасных ситуаций временно действовать как военная единица, (9) организовать материальную помощь населению Самары и (10) принять меры для изгнания из области агентов международного капитализма[96].

Институт политических комиссаров и РВС в то время существовали не столько как организационные структуры, сколько как структуры личных взаимоотношений. Их политические и военные задачи решались не на основе бюрократической иерархии, а поручались заслуживающим доверия и надёжным соратникам. Таким образом, неформальная социальная структура систем личных взаимоотношений обеспечивала основные средства управления, координации и связи в этих региональных военно-политических кампаниях. В такие системы времён Гражданской войны входили и партийные работники, и армейские командиры. Возникла взаимозависимость между небольшими группами партийных организаторов и военнослужащими в ходе активизировавшегося и опасного процесса захвата территорий и закрепления на них.

Гражданская война двояко способствовала укреплению систем личных взаимоотношений. Во-первых, как крупные сражения, так и небольшие столкновения формировали у их участников представление о себе как о героях войны. Это представление о героической службе стало одним из определяющих компонентов самосознания членов систем времён Гражданской войны. Во-вторых, создание РВС на различных фронтах положило начало появлению неформальных группировок бойцов-организаторов. Не все эти группировки были распущены после окончания войны. В частности, некоторые вошли в региональную администрацию во время перехода к послереволюционному государственному строительству. Во время этого перехода они предложили новому государству сплочённую неформальную социальную структуру в тех местах, где ещё только предстояло создать официальные политические структуры.

В начале послереволюционного периода модели покровительства и распределения ресурсов в регионах стали ещё одним фактором, закреплявшим существование систем личных взаимоотношений[97]. У центральных государственных органов не было организационной возможности назначать кадры или управлять фондами на периферии; вместо этого центр полагался на региональных партийных руководителей, как правило, бывших политических комиссаров и их сотрудников. В то время как центр официально контролировал назначения, региональные руководители оказывали колоссальное влияние на подбор кадров на своих территориях, часто рекомендуя конкретных людей и иногда отменяя назначения центра. Кроме того, региональные руководители и их сотрудники взяли на себя полномочия по распределению ограниченных финансовых ресурсов и материальных вознаграждений на местном уровне.

В этих условиях системы распределения ресурсов в регионах, как правило, совпадали с системами личных взаимоотношений. В региональных администрациях руководящие посты заняли те самые люди, которые во время Гражданской войны были политическими комиссарами. Политических комиссаров времён Гражданской войны в мирное время назначали на посты руководителей территориальных администраций. Им поручали создание политической административной системы для восстановления связи регионов с центром. Как и во время Гражданской войны, при выполнении порученной работы они полагались на связи, основанные на системе личных взаимоотношений. Вследствие ограниченности инфраструктуры центра новым региональным руководителям предоставлялись широчайшие официальные полномочия, позволявшие влиять на жизнь в регионах. Возможности устройства на работу, финансовая помощь и товары социального назначения распределялись на основе систем личных взаимоотношений.

Персонификация систем продвижения по службе и вознаграждения ещё больше укрепила личные связи членов региональных систем личных взаимоотношений. В послереволюционном государстве неформальные системы совпадали с официальными организациями именно в части распределения ресурсов и вознаграждений. С этого времени отношения между покровителем и подопечным стали одной из основных черт региональных администраций в советском государстве[98].

Отношения между центром и регионами в новом государстве развивались не по официальной вертикали, соединяющей две чётко определённые организационные структуры. Отношения между центром и регионами структурировались на личностной основе, в то время как организационные роли оставались слабо очерченными и меняющимися. В регионах различные системы личных взаимоотношений соперничали в борьбе за доступ к организационным пунктам распределения ресурсов и вознаграждений нового государства и за контроль над ними. Такому положению способствовали усилия различных лидеров в центре распространить механизмы своего покровительства на регионы. Для членов региональных систем личных взаимоотношений перспективы продвижения по службе оказались связанными с карьерами ведущих членов систем. Эти последние, которые стали работать в центре, могли гораздо эффективнее играть роль покровителей. Подопечные в регионах получали выгоду от близости покровителя к неиссякаемым источникам организационных ресурсов. По этой причине полномочия и ресурсы, предназначенные для конкретных региональных организационных постов, менялись вместе с политической судьбой покровителей из центра.

В начале послереволюционного периода многочисленные системы личных взаимоотношений были разбросаны по регионам. В конечном счёте, большинство этих систем было либо поглощено, либо вытеснено более крупными системами, которых было меньше. Успеха в состязании за власть и влияние в регионах добивались те системы, которые были сформированы на основе главных фронтов Гражданской войны. Большинство членов провинциальных партийных комитетов принадлежали к этим системам бойцов-организаторов времён Гражданской войны. Руководители провинциальных партийных комитетов иногда использовали слово «дружина» для описания круга своих соратников по войне[99]. Выбор слова «дружина» заслуживает внимания, так как это слово близко к дружине в том смысле, в котором её понимали в России в далёком прошлом. Доминик Ливен охарактеризовал дружину в Московской Руси как «военное сообщество товарищей по оружию, из числа которых происходили главные военные соратники великих князей»[100]. Большевистская дружина послереволюционного периода напоминала дружину Московской Руси, по меньшей мере, в трёх аспектах. Во-первых, большевистскую дружину скрепляли личные связи. В центре этих систем личных взаимоотношений находились влиятельные покровители. Во-вторых, большевистская дружина исполняла двойную — военную и политическую — роль. Во время Гражданской войны эти покровители отличались в боях с силами старого режима, стремившимися к реставрации царской власти. В мирное время они стремились к постам региональных руководителей, монополизируя распределение политических и экономических вознаграждений в регионе. В-третьих, большевистская дружина состязалась за расположение и влияние в Москве. Система распределения власти в новом государстве в 1920-е и 1930-е годы очень напоминала придворную политику. Доступом к организационным ресурсам обладали, по существу, те, кто был в милости при «дворе» Сталина. Региональные действующие лица участвовали в постоянной игре создания союзов с покровителями из центра и переходов из одного союза в другой.

В послереволюционных региональных администрациях руководители провинциальных партийных комитетов больше всех выиграли в рамках этой системы персонифицированного распределения организационных ресурсов. Такими средствами им удалось создать в конце 1920-х — начале 1930-х годов свои мощные политические аппараты в регионах. Однако на этом этапе руководители провинциальных партийных комитетов стремились упорядочить отношения между центром и регионами, чтобы укрепить свои политические аппараты. В конечном счёте, эти попытки не увенчались успехом, и они заплатили за это своими жизнями. Тем не менее, эта система придворной политики и персонализованных отношений между центром и регионами сохранялась на протяжении всего правления Сталина.

III. Внутрипартийные расколы и политика смены руководства: возвышение руководителей провинциальных партийных комитетов

В этом разделе рассматриваются социальные и политические условия, сформировавшие руководителей провинциальных партийных комитетов как самостоятельную элитную группу в советском государстве. Более конкретно, на формирование и возвышение руководителей провинциальных партийных комитетов повлияли внутрипартийные расколы и возможности для продвижения по службе, созданные политикой смены руководства.

Руководителей провинциальных партийных комитетов как группу определяет её институционная позиция, а не исключительно социальные или карьерные характеристики. Нельзя сказать, что все они соответствовали одному конкретному демографическому типу. Тем не менее биографии членов этой группы свидетельствуют об общих чертах их общего прошлого. И в самом деле, большинство руководителей провинциальных партийных комитетов вышли из одной из двух внутрипартийных когорт, появившихся в дореволюционный период. Эти две группы отличались по социальному происхождению и деятельности в партии.

При социальном анализе биографий примерно 250 партийных активистов У.Е. Мосс обнаружил существование в дореволюционный период двух следовавших одна за другой волн приёма новых членов партии, которые образовали две внутрипартийные группы[101]. Члены первой группы, которую Мосс назвал «старыми большевиками», родились в период между 1868 и 1874 годами; вторая группа, названная «новыми большевиками», — в период между 1883 и 1891 годами. Мосс выделил три показателя, определявших социальную границу между этими двумя группами: (1) национальность — 70% старых большевиков принадлежали к неславянским народам, в сравнении с 45% новых большевиков; (2) классовое происхождение — 94% старых большевиков принадлежали к среднему классу или крупной буржуазии в сравнении с 58% новых большевиков, в то время как 42% новых большевиков были мелкобуржуазного происхождения или выходцами из низов; (3) образование — 70% старых большевиков получили в той или иной форме высшее образование, в то время как 52% новых большевиков не поднялись выше среднего образования, причём более половины из этой группы получили лишь начальное образование. Мосс сделал вывод, что «различия настолько велики, что это позволяет говорить — с должной осторожностью — о разных поколениях революционеров»[102].

Деятельность в партии также была одним из показателей, по которым различались члены партии в дореволюционный период. Различные роли в партии усиливали этот социальный водораздел между её членами в дореволюционный период. Шейла Фицпатрик выделила две группы на основе различных ролей в партии: интеллигенты и комитетчики[103]. Интеллигенты первыми вступили в партию в конце 1890-х годов. Они создавали первые подпольные комитеты, выпускали и распространяли радикальную литературу и вели агитацию против старого режима. Однако в годы реакции после 1905 года многие интеллигенты уехали за границу, где они долгое время жили в различных европейских городах. Интеллигенты в массовом порядке прекратили работу в комитетах после поражения революции 1905 года, что привело к изменению социального состава деятелей, оставшихся в большевистском подполье. Александр Шляпников, ветеран дореволюционного подполья, писал в своих мемуарах об «исходе интеллигенции в 1906 и 1907 годах»[104]. Леопольд Хаймсон описал отход интеллигентов от активной работы в партии в биографическом портрете Юрия Денике, который до 1905 года работал в большевистском подполье в Луганске. «Он почувствовал необходимость обновить свой интеллектуальный багаж, — отметил Хаймсон, — теперь, когда ход события опроверг его основное представление о российском обществе. Он, как и многие его современники, почувствовал глубокое отвращение к прежней жизни в подполье»[105].

Члены партийных комитетов, или комитетчики, как правило, вступали в партию во время революции 1905 года или после неё. Они проводили мало времени за границей или не бывали там вообще. В период с 1905 по 1917 годы они занимались исключительно нелегальной партийной работой. Они поддерживали контакты с находившимся за границей руководством, организовывали подпольные комитеты, распространяли нелегальную литературу и набирали новых членов партии. Они занимались этой деятельностью под постоянной угрозой разоблачения, ареста и ссылки. Их личный опыт в эти годы разительно отличался от опыта интеллигентов-эмигрантов. Члены партийных комитетов считали, что они решают практические проблемы выживания в условиях полицейского государства, в то время как интеллигенты-эмигранты участвуют в понятных лишь посвящённым теоретических дебатах и занимаются ухудшающей положение борьбой с собратьями социал-демократами. Надежда Крупская, старая большевичка и жена Ленина, отмечала, что «эти члены комитетов всегда скорее презирали «эмигрантов», считая, что они только жиреют и занимаются интригами»[106].

Раскол вследствие разных видов деятельности в партии стал ещё более очевидным из-за разных ролей, которые играли интеллигенты и члены комитетов в событиях, последовавших за Февральской революцией. Внезапное падение авторитарного режима побудило интеллигентов возвратиться в Россию. Во время революции и Гражданской войны интеллигенты стремились занимать руководящие посты в центре. Члены партийных комитетов, напротив, как правило, участвовали в военном и политическом противоборстве, в результате которого советская власть в конечном счёте распространилась на периферию. Их коллективный опыт в продвижении партии к власти способствовал формированию у них особого исключительного самосознания, отличавшего их от интеллигентов и членов групп, вступивших в партию позже, после революции.

Подытоживая, можно сказать, что социальные различия и различия в деятельности членов партии дореволюционного периода чётко определяли внутрипартийный раскол. Хотя в то время среди нескольких тысяч членов партии существовало множество индивидуальных исключений, была заметна общая тенденция к частичному совпадению в каждой группе таких параметров как социальное происхождение и деятельность в партии. Интеллигенты были, как правило, похожи на описанную Моссом когорту старых большевиков, в то время как комитетчики были подобны новым большевикам. Если обобщить, то по социальному происхождению провинциальные комитетчики соответствовали категории новых большевиков. Более того, по своей прежней деятельности они ещё больше соответствовали категории комитетчиков.

Этот усиливавшийся внутрипартийный раскол был политизирован во время происходившей в 1920-е годы борьбы вокруг руководства в партии. Политические методы смены руководства создавали возможность прихода к власти руководителей провинциальных партийных комитетов. Задачей данного исследования не является «пережёвывание» фактов или новая интерпретация победы Сталина в борьбе за руководство; цель этого исследования — лишь подчеркнуть: то, как произошёл раскол между интеллигентами и комитетчиками, способствовало этому результату. В момент смерти Ленина в январе 1924 года Иосифа Сталина считали наименее серьёзным из кандидатов на роль руководителя партии. Тем не менее, всего через пять лет Сталин вышел победителем из борьбы вокруг смены руководства. Его победа была бы невозможна без активной поддержки комитетчиков.

Сталин был единственным из претендентов на роль руководителя партии, кто солидаризировался с комитетчиками. Он успешно сыграл на этом расколе в партии, использовав в своих интересах неприязнь и враждебность, которые члены партийных комитетов испытывали к интеллигентам. Комитетчиков особенно возмущали заносчивость и высокомерие интеллигентов. Руководство, состоявшее из интеллигентов, пренебрежительно относилось к организационной работе членов партийных комитетов и было невысокого мнения об их интеллектуальных способностях. Уничижительное описание Троцким дореволюционной деятельности Сталина вполне соответствовало этому отношению: «Он оставался «местным работником», кавказцем и провинциалом до мозга костей»[107]. Молотов впоследствии вспоминал, что во время внутрипартийных схваток 1920-х годов представители объединённой оппозиции (Лев Троцкий, Григорий Зиновьев и Лев Каменев) издевательски называли сторонников Сталина «дикой дивизией»[108].

Иллюстрацией того, как эта взаимная враждебность проявлялась в ходе борьбы за руководство, может служить следующий разговор, который произошёл в августе 1927 года во время одного из последних выступлений объединённой оппозиции. Каменев критиковал сталинский центральный Секретариат ЦК, его прервали Филипп Голощёкин, первый секретарь партии в Казахстане, и Михаил Шкирятов, назначенный Сталиным в Центральную контрольную комиссию.

Этот трагикомический обмен мелкими оскорблениями на заседании с участием высокопоставленных работников партии проливает свет на то, как в политическую полемику вплетались взаимные колкости, что отражало раскол между интеллигентами и комитетчиками. Сталин действительно был невоспитан и груб, как ранее отмечал Ленин, и именно поэтому члены комитетов предпочли выбрать на пост руководителя партии его, а не заносчивых претендентов из числа представителей интеллигенции.

Добиваясь, чтобы его избрали преемником Ленина, Сталин вступил в союз с ведущими членами систем личных взаимоотношений, в состав которых входили преимущественно комитетчики. Сталин использовал свои официальные организационные полномочия для продвижения членов комитетов, входивших в эти системы, на властные посты. В годы непосредственно после революции на властных позициях в новом государстве находились главным образом интеллигенты. Однако к концу десятилетия политическая судьба комитетчиков изменилась, и они стали занимать в новом государстве посты, обеспечивавшие власть. В первые годы большевистского режима ни одна внутрипартийная группа не играла в региональной администрации ведущую роль. Члены комитетов были мало представлены на руководящих постах в региональной администрации. В 1922 году эта ситуация начала меняться, когда в Москве была сформирована новая команда в составе Сталина, Молотова, Куйбышева и Кагановича для реорганизации региональной администрации (см. главу 4). С этого момента руководящие посты в региональной администрации стали все чаще занимать комитетчики.

Возможности для карьерного роста значительно расширились благодаря одному из первых организационных изменений, осуществлённых новой командой. В августе 1922 года Устав партии был изменён таким образом, что теперь на посты в региональном руководстве могли назначаться только те работники, которые были членами партии до Октябрьской революции[110]. В прежнем Уставе не было такого положения; в результате власть в регионах иногда принадлежала деятелям, которые не были членами партии. За этим пересмотром Устава партии последовала широкомасштабная смена провинциального партийного руководства. Менее чем через год, в марте 1923 года, Управление кадров в центральном Секретариате ЦК, возглавлявшееся Кагановичем, сменило тридцать семь секретарей провинциальных партийных комитетов и перевело на другую работу ещё сорок двух[111]. На протяжении того десятилетия процент комитетчиков в региональном руководстве неуклонно возрастал. В 1922 году 52% региональных партийных секретаря были комитетчиками, работавшими в партии со времён дореволюционного подполья[112]. С апреля 1923 года по май 1924 число комитетчиков среди партийных секретарей в регионах увеличилось с 62.5% до 71%[113]. А в декабре 1927 года секретарь Центрального Комитета партии Станислав Косиор сообщил, что комитетчики составили 78% партийных секретарей в регионах[114].

Провинциальные комитетчики становились региональными руководителями, используя возможности, создаваемые политикой смены руководства. Отношения между Сталиным и руководителями провинциальных партийных комитетов во время борьбы вокруг смены руководства следует рассматривать как обмен властными ресурсами между независимыми игроками. Сталин имел доступ к колоссальным бюрократическим ресурсам, в то время как руководители провинциальных партийных комитетов имели доступ к обширным кадровым ресурсам. Сталин вступал в союзы с ведущими членами основных региональных систем личных взаимоотношений. Получая доступ к организационным ресурсам, эти люди распределяли их в рамках своих систем. Они получали назначения на посты в региональном руководстве, продвигались в коллективные элитные органы, расширяли юрисдикцию территориальной администрации и контроль над системой покровительства. Эти организационные ресурсы позволили руководителям провинциальных партийных комитетов создать собственные политические аппараты в регионах.

Взамен члены систем личных взаимоотношений использовали свои кадровые ресурсы для поддержки притязаний Сталина на роль преемника Ленина. В частности, в 1922 году Валериан Куйбышев, который имел связи на основе таких систем со Средней Волгой и Средней Азией, был повышен и вошёл в центральное руководство, а в 1926 году в центральное руководство был назначен Григорий (Серго) Орджоникидзе, который имел связи на основе системы личных взаимоотношений по всему Северному Кавказу и Закавказью. Членов этих региональных систем в свою очередь продвигали в Центральный Комитет партии, где они голосовали как просталинский блок. С помощью этой тактики соперники Сталина по борьбе за руководство систематически удалялись в 1920-е годы с центральных постов, обеспечивавших власть. Центральная контрольная комиссия, которую в этот период возглавлял сначала Куйбышев, а затем Орджоникидзе, отстраняла от власти членов соперничающих региональных политических аппаратов и ставила на их места представителей своих систем личных взаимоотношений. Кроме того, личные связи на основе этих систем использовались в регионах для проведения в жизнь поддерживавшихся Сталиным политических решений центральных органов[115].

Стратегия Сталина в борьбе за руководство путём распространения своего политического аппарата в регионах была образцом для последующих смен власти в Советской России. Роберт Дэниелс назвал эти взаимовыгодные отношения между претендентами на власть из центра и региональными лидерами «круговым движением власти»[116]. Однако важно подчеркнуть, что региональные лидеры в этом процессе не были просто креатурами руководителя из центра. Напротив, они были самостоятельными игроками, имевшими доступ к кадровым ресурсам, которые претенденты на власть из центра стремились мобилизовать против своих соперников в борьбе за руководство. Региональные игроки в свою очередь получали контроль над организационными ресурсами. Однако, хотя региональные лидеры связывали свои институционные интересы с победой Сталина, Сталин эти интересы не выражал. Как показал ход событий, Сталин и руководители провинциальных партийных комитетов столкнутся позже из-за институционного разделения власти между центром и регионами. Эта ситуация стала повторяться в советском государстве. Создание альянса между центром и регионами в периоды смены власти, за которыми следовал конфликт между центром и регионами, было характерно и для правления следующих руководителей, Никиты Хрущёва и Михаила Горбачёва.

IV. Руководители провинциальных партийных комитетов: коллективный портрет

В этом разделе дан биографический очерк руководителей провинциальных партийных комитетов. Данные для составления их коллективного портрета взяты преимущественно из автобиографий и различных анкет, заполнение которых требовалось от руководителей провинциальных партийных комитетов при вступлении в Общество старых большевиков. Эта информация дополнена сведениями из опубликованных мемуаров и биографий[117].

Руководители провинциальных партийных комитетов были теми членами когорты комитетчиков, которые в конце 1920-х — начале 1930-х годов работали первыми секретарями партийных организаций в сельских и основных зернопроизводящих районах. В то время управление сельским хозяйством осуществлялось главным образом через региональный партийный аппарат — в отличие от промышленности, которая управлялась через центральный правительственный аппарат. В состав специальных комиссий, созданных центром для разработки политики коллективизации и поставок сельскохозяйственной продукции, входили те же самые региональные руководители. Главная ответственность за политическую и экономическую интеграцию сельских районов и районов с нерусским населением в новое государство была возложена на руководителей провинциальных партийных комитетов. В конце 1920-х — начале 1930-х годов они назначались руководителями партийных организаций этих регионов и оставались на своих постах до конца 1930-х годов (см. табл. 2.1).

Географически эта большая сельскохозяйственная зона имеет форму полумесяца, который начинается в Белоруссии и Смоленске к западу от центральной промышленной зоны и к югу от Ленинграда, и простирается на юго-восток через Украину и Южную Россию к Кавказу, затем распространяется на север вдоль Волги и далее на восток — на Западную Сибирь, Южный Урал и Северный Казахстан. Административно-территориальная структура этих районов была создана в 1920-е годы на основе ряда реформ. В первой половине того десятилетия на Украине и в Белоруссии были образованы национальные республики на основе национального состава населения. Во второй половине 1920-х многочисленные российские губернии, находившиеся по всему этому региону, были слиты в несколько крупных административно-территориальных единиц[118]. Эти новые мегарегионы включали: Западную область (Смоленск, Брянск, Калуга), Центрально-Черноземную область (Орёл, Курск, Тамбов, Воронеж, Липецк), Северокавказскую территорию (Ставрополь, Кубань, Терек, Дагестан), территорию Нижней Волги (Саратов, Царицын, Астрахань, Калмыкия), Средневолжскую область (Самара, Симбирск, Пенза, Татария, Чувашия, Мари-Эл), Урал (Пермь, Екатеринбург, Уфа, Челябинск, Курган, Оренбург) и Сибирь (Тюмень, Омск, Новосибирск). Подавляющее большинство населения этих регионов по-прежнему составляли крестьяне[119]. В 1930-е годы они стали главными поставщиками зерна, овощей и товарных культур для быстро развивавшихся городских и промышленных районов на севере.

В целом руководители провинциальных партийных комитетов имели схожие социальные характеристики (см. табл. 2.2). Они родились между серединой 1880-х и серединой 1890-х годов. Следовательно, они стали региональной политической элитой нового государства в сравнительно молодом возрасте; большинству было от тридцати до сорока лет. Как правило, они указывали, что по социальному происхождению они — выходцы из мелкобуржуазного класса или из низов. Чаще всего они были из отмеченных социальными катаклизмами бедных северных сельских районов, где началась индустриализация.

Руководители провинциальных партийных комитетов часто воспитывались в неполных семьях. Мало кто из них получил образование выше незаконченного среднего. До вступления в партию они, по-видимому, хотели стать квалифицированными рабочими. Однако вступив в партию, не имели другой работы, кроме партийной, и вели жизнь «профессиональных революционеров».

К началу 1930-х годов они стали главами семей. В типичную семью провинциального комитетчика входили жена, один или двое детей и пожилые родители или родственники жены. Дети, как правило, были маленькие, шести лет или младше, и это свидетельствовало, что эти деятели заводили семьи, только состоявшись профессионально. Их доход от партийной работы обычно назывался как единственные поступления, на которые они содержали семьи. Как место своего проживания они называли квартиру в многоквартирном доме, а не поместье и не особняк, в которых жили провинциальные руководители при старом режиме.

Судя по их ответам на вопросы в анкетах, статус элиты в период после революции не определялся роскошным образом жизни, скорее он ассоциировался со скромностью.

Труднее вывести общие правила относительно национальности руководителей провинциальных партийных комитетов. Русские составляли примерно половину. Нерусские были представителями разных национальностей, включая евреев, грузин, армян, поляков, литовцев и латышей. Примерно половина указывала, что владеет несколькими языками, хотя эта способность была приобретена в семье, а не благодаря образованию или поездкам за границу. Насколько можно проследить общие закономерности соотношения национальности и региона проживания, руководители провинциальных партийных комитетов чаще работали в регионах, где жило население другой национальности. Необходимо отметить, что руководители провинциальных партийных комитетов не оставили официальных или неофициальных свидетельств того, что, по их мнению, национальность — одна из определяющих черт их социальной идентичности; это наблюдение относится и русским, и к нерусским.

Руководители провинциальных партийных комитетов входили в региональные системы личных взаимоотношений. В частности, они принадлежали к таким системам, возникшим в местах, где раньше были фронты Гражданской войны.

Три системы времён Гражданской войны были особенно широко представлены среди руководителей провинциальных партийных комитетов: во-первых, юго-восточная, которая начиналась на Средней Волге и распространялась на Казахстан и Среднюю Азию; во-вторых, южная, которая включала Северный Кавказ и Закавказье; в-третьих, юго-западная, в которую входили побережье Чёрного моря и Центральная и Восточная Украина (см. табл. 2.3).

В партийной деятельности руководителей провинциальных партийных комитетов также было много общего (см. табл. 2.4). Они, как правило, вступили в партию либо во время массового притока новых членов в период между 1905 и 1906 годами, под воздействием событий революции 1905 года, либо во время массового притока новых членов в 1913–1914 годах, во время радикализации рабочего движения после забастовок на Ленских золотых приисках в 1912 году. В дореволюционный период они были «профессиональными революционерами», то есть работали в подпольных комитетах.

В анкетах руководители провинциальных партийных комитетов не только отрицательно отвечали на конкретный вопрос, были ли они в «эмиграции», некоторые писали «нет» заглавными буквами и затем ещё подчёркивали это слово для большего эффекта[120]. Такое значение имел этот показатель деятельности в партии, отличавший их от членов партии — интеллигентов. Хотя, например, Роберт Эйхе в дореволюционный период провёл несколько лет в эмиграции, он поспешил отметить, что после прибытия в Англию в скором времени уехал из Лондона на угольные шахты в Глазго[121].

Руководителей провинциальных партийных комитетов, как правило, не было в Петрограде в феврале 1917 года, они также не играли важной роли в Октябрьской революции. Однако они занимали руководящие посты в революционных военных советах, укреплявших советскую власть на периферии во время Гражданской войны. В начале 1920-х годов они стали заниматься региональной административной работой, создавая местные сети партийных учреждений. В первой половине этого десятилетия они, как правило, по четыре-пять раз переезжали из одного региона в другой на периферии. Например, Варейкис с 1922 по 1930 годы был на административной работе в Баку, Киеве, Средней Азии, Саратове и Центрально-Черноземной области; аналогичным образом Криницкий в тот же период находился на административной работе в Саратове, Омске, Донбассе, Белоруссии и на Кавказе[122]. Новые места работы обычно означали повышение. Большинство руководителей провинциальных партийных комитетов уже имело опыт работы, иногда большой, в тех регионах, куда они в конечном счёте были назначены руководителями в 1930-е годы.

Карьеры деятелей из списка, приведённого в таблице, включали краткое пребывание в должностях в центральных административных органах партии в Москве. Назначение в центральные органы должно было стать для них проверкой и подготовить их к роли потенциальных региональных руководителей. В письме Молотову, написанном в 1925 году, Сталин дал оценку кандидатурам нескольких региональных руководителей для выдвижения в центральное Кадровое управление партии. «Надо подумать об орграспреде, — писал Сталин. — Гей, кажется, не подойдёт. Молод, мало известен, стаж небольшой, не будет авторитетным. Так говорят все, кого ни спрашиваешь. Не подойдёт и Криницкий, или — вернее — он ещё меньше подойдёт, чем Гей (по тем же причинам). Не пора ли взять Косиора, а Гея направить в Сибирь?»[123] На самом деле Гей был повышен в этот раз и был впоследствии назначен руководителем Белоруссии. Косиор на следующий год был назначен в Организационно-распределительный отдел ЦК, после чего стал руководителем Украины.

К концу 1920-х годов провинциальные комитетчики, занимавшие ранее посты в местной администрации, стали руководителями региональных партийных органов. Именно в это время большинство из них стало членами Центрального Комитета партии, что было официальным свидетельством их элитного статуса. К тому моменту, когда они стали провинциальными руководителями, они в большей степени сложились и профессионально, и социально. В анкетах они называли себя просто «партийными работниками», скромно описывая посты, занимая которые, они являлись руководителями регионов, больших по размеру, чем большинство европейских государств. По существу, руководители провинциальных партийных комитетов были советским вариантом губернаторов, или «глав губерний» царского режима. При старом режиме губернаторы выступали в роли наместников царя, то есть лично олицетворяли автократию в регионах[124]. При новом советском режиме руководители провинциальных партийных комитетов обладали такой же чрезвычайной и персонифицированной властью, выступая как олицетворение власти Центрального Комитета партии.

I. Дореволюционный опыт: представления о себе

Новый режим поддерживал установление общественного порядка, при котором так или иначе предоставлялись привилегии и возможности тем, кто мог доказать своё происхождение из низов, и особенно из рабочего класса[130]. Не удивительно, что автобиографии руководителей провинциальных партийных комитетов соответствовали этому официальному классовому предпочтению. Наиболее яркой особенностью описания ими своей юности и начала жизни в автобиографиях было его сходство с более общим европейским литературным жанром в изображении рабочего класса. Этот жанр вошёл в моду в некоторых общественных кругах России начала XX века[131]. В автобиографиях руководителей провинциальных партийных комитетов ощущалось его влияние как на стиль, так и на содержание. По стилю эти автобиографии были написаны в форме рассказа от лица автора. В содержании руководители провинциальных партийных комитетов особенно подчёркивали свою способность преодолевать жизненные трудности в молодые годы, свои контакты с радикально настроенными рабочими и стремление учиться у них, а также — организаторский талант и инициативность.

В молодости руководители провинциальных партийных комитетов сталкивались с социальными и экономическими трудностями. Они указывали, что основу формирования их характеров составляло воспитание, жизненный опыт — в противовес образованию. В описаниях детства часто упоминалась упорная борьба членов семьи за преодоление материальных трудностей и социальных барьеров, характерных для жизни низов в царской России. В частности, руководители провинциальных партийных комитетов часто описывали своё детство в неполной семье, экономические трудности, препятствовавшие получению образования и продвижению по социальной лестнице, и раннее начало трудовой деятельности[132].

В этом плане типично описание детства Менделя Хатаевича и Ивана Кабакова. Хатаевич родился в еврейской семье в Гомеле (Белоруссия), к этому моменту его отец умер, оставив мать с четырьмя маленькими детьми и без средств к существованию[133]. Хотя в детстве Мендель пережил «нужду и лишения», его семья стремилась «не показывать этого окружающим, делать вид, что всё благополучно». В раннем детстве Хатаевич посещал хедер, еврейскую начальную школу. Однако из-за финансовых трудностей он не смог продолжить образование. Он пишет: «Я сдал экзамен в частную гимназию, однако из-за отсутствия средств не смог учиться». Вместо этого в тринадцать лет Хатаевич начал работать разносчиком газет. Аналогичную историю рассказал Иван Кабаков, у которого умерла мать, когда ему ещё не было двух лет[134]. Поскольку его отец был «чернорабочим», постоянно переезжавшим с места на место в поисках работы, Ивана воспитывала бабушка. После окончания начальной школы Кабаков через полтора года был вынужден отказаться от среднего образования «из-за болезни» и «недостатка средств». Он далее сообщил: «Когда мне исполнилось пятнадцать, я купил лошадь и стал работать в Сибири. Через два года лошадь околела. За эти два года я совершил ещё один глупый поступок, женившись в семнадцать с половиной лет».

Хотя в молодости жизнь провинциальных комитетчиков была, как правило, трудной, они явно не смирялись со своей судьбой. Для них были характерны стойкость и уверенность в своих силах. Например, поскольку у них не было возможности получить образование, они занимались самообразованием. Кабаков подчеркнул, что он не только знакомился с политической и исторической литературой, но и «особенно любил читать русских писателей — Некрасова, Гоголя, Пушкина и Лермонтова»[135]. Николай Кубяк получил только начальное образование, однако впоследствии «занимался самообразованием, находясь в тюрьме»[136]. Самообразование как один из компонентов самосознания элиты руководителей провинциальных партийных комитетов высоко ценилось — не в последнюю очередь потому, что оно демонстрировало волю к преодолению трудностей. Например, в написанной от руки автобиографии Максима Картвелишвили, брата известного регионального руководителя, говорится, что до революции он был неграмотным кузнецом. Однако в напечатанном на машинке варианте этой автобиографии слово «неграмотным» вычеркнуто[137]. Не указывается, удалено это слово самим Картвелишвили или кем-то ещё. Независимо того, чья рука правила этот документ, подобный инцидент проливает свет на ценности этой группы. То, что человеку не удалось получить образование, не воспринимается как недостаток, но то, что он не взял на себя инициативу по самообразованию, считается нежелательным.

Вторая особенность жизни провинциальных комитетчиков в юные годы — то, что они тянулись к старшим по возрасту рабочим, занимавшимся политической деятельностью, и учились у них. Эти контакты на работе в молодые годы способствовали политическому пробуждению, которое в скором времени привело их к радикальной деятельности. Большинство руководителей провинциальных партийных комитетов впервые познакомилось с социал-демократическим подпольем благодаря таким контактам[138]. Кубяк до достижения восемнадцати лет участвовал в восстании на металлургическом заводе в Брянске, в результате которого «был разрушен цех»[139]. «Эти обстоятельства, — писал он, — связали меня с группой молодых рабочих-активистов. В 1898 году я уже начал получать нелегальную литературу и участвовать в нелегальных дискуссиях». Такой опыт был одним из важных факторов социальной адаптации для тех, чьи семьи не были пролетарскими. Иосиф Варейкис, например, вырос в латышской деревне; он познакомился с радикальными идеями, работая впоследствии в компании Зингер по производству швейных машинок в Подольске[140].

И, наконец портрет провинциальных комитетчиков в молодые годы включает многочисленные свидетельства того, как они по собственной инициативе брали на себя роли руководителей и организаторов. Такие таланты чаще всего проявлялись в мобилизации рабочих в радикальных политических целях и в руководстве деятельностью партии на низовом уровне. Хатаевич в восемнадцать лет работал в газетном киоске, «который постепенно стал центром, где можно было найти легальную и нелегальную революционную литературу»[141]. Вскоре он присоединился к большевикам и «стал руководителем одного из подпольных кружков и членом коллектива одной из наших ведущих организаций». С 1905 по 1907 годы Кубяк, которому было немногим больше двадцати лет, посвятил себя большевистскому делу в Брянском уезде, где «организовал подпольную партийную типографию», «организовывал и возглавлял забастовки» и «руководил сотней товарищей»[142]. Варейкис, которого побудила к действиям война, в двадцать лет занимался «нелегальной антивоенной агитацией», «был одним из руководителей нескольких забастовок» и «возглавлял культурно-просветительную работу среди рабочих»[143]. Роберт Эйхе, который, чтобы избежать ареста, бежал на несколько лет за границу, подчеркнул, что, работая шахтёром на угольной шахте в Шотландии, он был избран секретарём социал-демократического кружка и организовал теоретические дискуссии среди рабочих[144]. А Станислав Косиор, у которого талант руководителя проявлялся в разнообразных формах, был, в частности, капитаном популярной футбольной команды в Донбасской области. Матчи между боровшимися за победу командами давали Косиору возможность вести агитацию среди рабочих и набирать новых членов партии[145].

Эта деятельность в юные годы готовила будущих руководителей провинциальных партийных комитетов к работе в большевистском подполье. Инициативность, талант организатора, и что самое важное, умение преодолевать трудности были необходимыми чертами характера для длительной нелегальной работы в комитетах. С жизнью в подполье были связаны новые трудности и опасности. Располагая скудными ресурсами и действуя почти без руководства, работники подполья отвечали за сохранение организационной базы действий, распространение политической литературы и агитацию среди заводских рабочих. Существовала постоянная угроза проникновения в их ряды информаторов полиции. Разоблачение обычно означало арест, тюрьму и ссылку. Постоянными задачами было обеспечивать продолжение нелегальной деятельности комитетов и на один шаг опережать полицию.

В дореволюционный период для членов партии, полностью посвятивших себя революционной работе, существовали три варианта: эмиграция, легальная деятельность и нелегальная деятельность. Нелегальная деятельность, была, безусловно, самым трудным и наименее благодарным делом. В своих автобиографиях руководители провинциальных партийных комитетов, как правило, подчёркивают, что среди членов партии именно они добровольно подвергали себя опасностям и лишениям подпольной работы, чтобы укрепить позиции партии среди российского пролетариата. Работа в подполье стала для них важным опытом, для которого главными были идеи жертвенности и служения. Это отличало их от эмигрантов и членов партии, занимавшихся легальной деятельностью. Говоря об этой особой роли, Роберт Эйхе отмечал: «В нелегальном рабочем движении я участвовал гораздо меньше, ибо у нас считалось невозможным сочетать активную работу в нелегальной организации и выдвижение в легальной жизни»[146].

Хороший пример того, что деятельность в подполье в период после 1905 года стала одним из главных моментов для тех, кто занимался этой работой, приводится в мемуарах А. Аросева, товарища Вячеслава Молотова по подполью. «Люди старшего поколения, — писал он, — разочаровывались и уходили. Однако на их место пришли новые работники. Их было немного, но по энтузиазму, по стойкости в последующей борьбе они оказались гораздо сильнее многих, кто пришёл в революцию в её романтический период, в 1904–1905 годы, когда её звезда восходила, а не закатывалась»[147].

В своих воспоминаниях о жизни в подполье руководители провинциальных партийных комитетов особенно подчёркивали свою способность выдерживать преследования полиции царского режима и справляться с этой ситуацией. Сроки пребывания в тюрьмах или ссылке, а также число арестов были символами статуса для этой группы[148]. Преследования полиции служили для руководителей провинциальных партийных комитетов своего рода «паролем». В личных анкетах Общества старых большевиков содержался вопрос, были ли претендующие на членство в нём «репрессированы» полицией царского режима. «Конечно!» — написал Эйхе, который указал, что провёл в ссылке два года и восемь месяцев[149]. Кубяк с гордостью сообщил, что «был лишён права жить в пятидесяти семи городах в наказание за организацию забастовок»[150]. Подпольная деятельность Филиппа Голощёкина с этой точки зрения была ещё более впечатляющей, хотя едва ли могла рассматриваться как исключение: в 1905 году он работал в Санкт-Петербурге как «профессиональный революционер»; в 1906 году был арестован и приговорён к двум с половиной годам тюрьмы; в 1907 году был освобождён из тюрьмы и вернулся к подпольной работе; был арестован и приговорён к полутора годам тюрьмы; в 1908 году был освобождён из тюрьмы; в 1909 году работал в подпольных комитетах в Риге и Москве, был арестован и сослан в Нарым; в 1910 году бежал из ссылки и вернулся на работу в московское подполье; 1912 году был арестован, выслан в Тобольск, бежал из Тобольска, вернулся в Санкт-Петербург; в 1913 году работал в подполье на Урале, был арестован и выслан в Туруханский край, где находился до Февральской революции[151]. Варейкису за время его недолгого пребывания в подполье удалось избежать арестов, тюрьмы и ссылки; тем не менее, он счёл необходимым написать в своей анкете «только репрессирован»[152].

Тяготы жизни в подполье описывались как опыт, формирующий характер, на основе которого складывалось представление провинциальных комитетчиков о себе. У провинциальных комитетчиков, подвергавшихся преследованиям со стороны тайной полиции царской России, развивались внутренняя сила и решительность. Говоря об этих качествах Серго Орджоникидзе, Анастас Микоян отметил, что «из пятнадцати лет подпольной работы восемь Серго провёл в тюрьмах, на каторге и в ссылке. Тюрьмы Тифлиса, Сухума и Баку, Шлиссельбургская крепость и ссылка в Сибирь и Якутск не сломили железную натуру Серго, а стали университетами, где он учился борьбе, где укреплялись его идеологические убеждения»[153].

Накануне 1917 года провинциальные комитетчики были, по их собственному описанию, людьми, добивавшимися успеха собственными силами, людьми действия и прирождёнными лидерами. Однако подлинной проверкой правильности такого представления о себе станут основные события в ходе борьбы большевиков за захват и укрепление власти в период с 1917 по 1921 годы.

II. Опыт Гражданской войны: представления о деятельности

Революционная борьба в период между 1917 и 1921 годами была одним из основных элементов самосознания элиты руководителей провинциальных партийных комитетов. В большей степени, чем другой опыт, служение партии во время гражданской войны являлось основой для их притязаний на статус элиты. Гражданская война стала «театром» для провинциальных комитетчиков, которые играли роль героев войны. На протяжении 1920-х и начала 1930-х годов это представление о Гражданской войне было воссоздано, растиражировано и прославлялось официальными мифотворцами нового советского государства.

Мало кто из руководителей провинциальных партийных комитетов реально участвовал в событиях в Петрограде в 1917 году. Они оставались преимущественно в провинции. Станислав Косиор был исключением, так как он непосредственно участвовал в Октябрьской революции. После Февральской революции Косиор приехал в Петроград из трёхлетней ссылки в Иркутске[154]. В апреле 1917 года он участвовал в исторических встречах, на которых Ленин повернул большевиков на более радикальный исторический путь. Впоследствии Косиор так вспоминал эти события: «Для нас, рядовых и к тому же ещё молодых по возрасту участников апрельской конференции, было величайшим умственным наслаждением слушать Ленина. Большинство из нас впервые присутствовало на таком большом ответственном партийном собрании… Апрельская конференция превратилась для нас в ценнейшую школу. В этой школе с каждым днём мы росли политически, учились большевистскому искусству»[155]. Косиору была поручена организационная партийная работа в районе Нарва-Петергоф. Он вёл политическую агитацию среди рабочих крупных промышленных предприятий, включая Путиловский завод и «Треугольник». В октябре 1917 года он работал в Петроградском военно-революционном комитете, который организовал восстание большевиков. Во время Гражданской войны Косиор был одним из руководителей партизанского движения, которое в конечном счёте упрочило советскую власть на Украине.

Участие в боевых действиях на различных фронтах Гражданской войны предоставляло руководителям провинциальных партийных комитетов широкие возможности для совершения революционных подвигов. Хотя вооружённое сопротивление Октябрьскому перевороту было неизбежно, военные действия начались с неожиданной стороны. Поздней весной 1918 года чехословацкий легион, эвакуировавшийся с германского фронта по Транссибирской железной дороге, вступил в бой с отрядом Красной армии и захватил основные железнодорожные и телеграфные линии, связывающие европейскую часть России с её обширными восточными окраинами. Противники большевиков быстро создали политико-военную базу в районе Средней Волги, менее чем в 800 километрах к востоку от Москвы. Новый режим не был готов к такому испытанию. Предпринимавшиеся им отчаянные попытки удержать этот регион потерпели провал. Прошло около четырёх месяцев прежде чем большевики сумели перегруппировать свои силы и вновь овладеть стратегически важным районом Средней Волги.

Заслужили признание доблестные действия Менделя Хатаевича и Иосифа Варейкиса во время этих первых боёв на Волге. Хатаевич прибыл в Самару в марте 1918 года; вскоре после этого он уже принимал участие в уличных боях с чехословацкими силами[156]. От ран, полученных в этих стычках, у него была парализована правая рука. Впоследствии он писал: «Я был тяжело ранен в грудь и правую руку (которой и ныне не владею). В течение 1½ месяцев был раненый, скрывали товарищи, но, наконец попал в лапы контрразведки, подвергался ужасным истязаниям и почти неживой был отправлен в тюрьму, где пробыл вплоть до обратного прихода советских войск в Самару»[157]. Затем Хатаевич оправился в достаточной степени для того, чтобы принимать участие в других боях Гражданской войны, включая наступление Красной армии на Польшу в 1920 году.

В начале Гражданской войны Иосиф Варейкис работал на Средней Волге в качестве руководителя Симбирской партийной организации и члена местного революционного военного совета. Летом 1918 года левые эсеры под командованием авантюриста Муравьёва организовали в Симбирске вооружённое восстание с целью свержения большевиков. В ходе последовавшего за этим конфликта герой Гражданской войны Михаил Тухачевский, командовавший Первой армией, был захвачен в плен и помещён под арест. Варейкис организовал поддержку большевиков со стороны местного гарнизона. Он встретился лицом к лицу с Муравьёвым, который был убит, оказав сопротивление при аресте, и освободил Тухачевского из тюрьмы[158]. Впоследствии Тухачевский писал, что создание Первой армии и подавление контрреволюции было бы невозможно, если бы на помощь не пришёл Симбирский комитет партии. Он подчеркнул, что считает действия товарища Варейкиса и действия партии по обороне Симбирска исключительной заслугой перед государством[159].

Большевики вступили в длительную и тяжёлую борьбу за присоединение Нижней Волги, Северного Кавказа и Закавказья к новому советскому государству. В Грузии после Октябрьской революции было образовано меньшевистское правительство, националистические правительства были провозглашены в Армении и Азербайджане. Белая армия под командованием Деникина вошла в этот район и открыла южный фронт против большевистского центра. Местные полувоенные банды в составе казаков и горцев также взялись за оружие против большевиков. И в этот район вторгся британский военно-морской экспедиционный корпус, оккупировавший стратегически важные транспортные центры и центры связи.

Большевики в этом районе были физически отрезаны от нового режима. Чтобы выжить, они создали сеть подпольных комитетов, которые поддерживали тайные линии снабжения и связи, агитировали местное население и вербовали сторонников советской власти. Сергей Киров в речи, произнесённой зимой 1918 года перед сочувствующей большевикам аудиторией в районе Терека на Северном Кавказе, изложил план действий в связи с непрочными позициями партии в регионе. Его слова полностью отражали представление руководителей провинциальных партийных комитетов о себе, о том, что они в состоянии решить даже самые трудные задачи:

В конечном счёте большевикам в этом регионе удалось преодолеть изоляцию. В конце 1919 года части Красной армии с восточного фронта, где политическим комиссаром был Куйбышев, и с южного фронта, где политическим комиссаром был Киров, соединились в Астрахани, вновь захватив этот имеющий стратегическое значение город в устье Волги. 1 декабря 1919 года Киров телеграфировал Ленину: «Части XI-й Армии спешат поделиться с Вами революционной радостью по случаю полной ликвидации белого Астраханского казачества. Свыше полугода назад, по устью Волги и по побережью Каспия сбилось контрреволюционное казачество, прекрасно снабжённое всем необходимым господствовавшими в Каспии бандитами английского империализма, оно представило весьма серьёзную угрозу красной Астрахани»[161].11-я армия под командованием Тухачевского смогла, наконец, продвинуться на юг, в Закавказье, восстановив в этом регионе советскую власть. Большевики вышли из подполья и возглавили местные революционные военные советы, которые укрепляли советскую власть на этих территориях после продвижения вперёд Красной армии.

Ветераны южного фронта были впоследствии широко представлены среди руководителей провинциальных партийных комитетов, среди них были Николай Гикало в Белоруссии, Левон Мирзоян на Урале и в Казахстане и Борис Шеболдаев на Нижней Волге и на Северном Кавказе. Опыт Гражданской войны Бориса Шеболдаева был типичным для тех, кто служил в этом регионе. В конце 1917 года Шеболдаев входил в небольшую группу солдат на турецком фронте, объявивших о верности советскому режиму. С приходом турецких и немецких войск Шеболдаев был вынужден оставить свой гарнизон. Он бежал в Баку, где включился в подпольную работу, поддерживая оперативную базу большевиков в регионе[162]. Анастас Микоян прославлял в своих мемуарах подвиги, совершённые в это время Шеболдаевым:

По возвращении в Баку Шеболдаев был арестован и заключён в тюрьму националистическим мусаватистским правительством. Он был освобождён во время наступления Красной армии на Азербайджан и назначен руководителем Революционного военного совета Дагестана.

Рассказывая об эпизодах Гражданской войны, руководители провинциальных партийных комитетов акцентировали те черты характера, которые считались ценными при описании юных лет революционеров и их деятельности в подполье. Например, тема самопожертвования появилась в рассказе Хатаевича о его попытке скрыть свои раны от товарищей. Это напоминало его рассказ о стремлении его матери скрыть бедность семьи от соседей. Другой часто возникавшей темой было преодоление трудностей и препятствий благодаря стойкости и уверенности в своих силах. Из описания Кировым большевиков, окружённых врагами в Закавказье, явствует, что они находились в отчаянном положении. Однако упорство и оптимизм помогли им преодолеть, казалось бы, непреодолимые трудности. Благодаря своей «необычайной находчивости», Шеболдаев установил связь между находившимися в трудном положении большевиками в Закавказье и руководителями партии на южном фронте. И, наконец талантам провинциальных комитетчиков как организаторов и руководителей было уделено много внимания в их воспоминаниях о Гражданской войне. Сражавшийся на дальневосточном фронте Павел Постышев вспоминает: «После оставления г. Хабаровска красными войсками <…> по организации первого тунгусского партизанского отряда…, в который я вступил в качестве политработника, организовал в отряде политические сходы. В этом духе вёл работу до падения власти Колчака»[164].

Опыт Гражданской войны сохранялся в различных официальных источниках, которые подкрепляли убеждённость её участников в важности их службы. Гражданская война стала неотъемлемой частью «фольклора» нового государства. На основе воспоминаний участников Гражданской войны была создана героическая литература[165]. События и роли, безусловно, перекраивались таким образом, чтобы они соответствовали идеологическим тенденциям режима и удовлетворяли личное тщеславие авторов. Пересказывая вновь истории о Гражданской войне, провинциальные комитетчики говорили о революционном энтузиазме и воинском братстве. Эти образы имели важное значение для закрепления групповых уз и формирования самосознания группы. Общие боевые подвиги стали постоянным компонентом социального самосознания членов различных большевистских дружин времён Гражданской войны.

Годовщины знаменитых сражений предоставляли участникам Гражданской войны возможность напомнить другим о своей службе в военное время. Официальные награды за участие в Гражданской войне также предоставляли подопечным в регионах возможность подтвердить свои связи с покровителями из центра, с которыми они вместе воевали. В личных воспоминаниях по случаю восьмой годовщины начала войны в Самаре местный партийный работник Булошев счёл необходимым «остановиться на мгновение, чтобы подумать о товарище Куйбышеве. Товарищ Куйбышев всегда был душой Самарской организации, он был её руководителем, к нему прислушивались даже беспартийные, его любили крестьяне»[166]. В связи с пятидесятилетием Орджоникидзе о его подвигах времён Гражданской войны при организации завоевания большевиками Северного Кавказа и Азербайджана несколько недель красочно вспоминали в печати его соратники военного времени[167].

Эти примеры того, как образы Гражданской войны входившие в послереволюционное социальное самосознание, были взяты из официальных материалов в ознаменование памятных дат. Возможно, ещё более наглядный пример — следующий отрывок из частной переписки между двумя ветеранами гражданской войны — Арзаняном, одним из руководителей, занимавшихся вопросами сельского хозяйства в Баку, и Гаем Д. Гаем, военным преподавателем из Москвы. Хотя Гай впоследствии перешёл на военную работу, у него в прошлом было много общего с руководителями провинциальных партийных комитетов. Он начал активно участвовать в деятельности социал-демократического подполья в Закавказье, когда ему было около девятнадцати лет, после исключения из семинарии за радикальные политические взгляды[168]. Во время Гражданской войны он организовал знаменитую «железную дивизию» в районе Средней Волги и командовал другой дивизией, воевавшей на южном фронте. В автобиографии он с гордостью отметил, что во время войны был ранен в руку и дважды контужен. Арзанян писал:

Что важно, это отрывок из личного письма, написанного в 1929 году, а не из официального издания. Он подтверждает, что истоки представления этих людей о себе, — в созданном образе событий Гражданской войны. Это письмо Арзаняна Гаю даёт также представление об использовании самосознания времён Гражданской войны в послевоенный период. В данном случае Гаю удалось показать, что он «во время мирного житья мог вести борьбу на культурном фронте…» Провинциальным комитетчикам предлагалось совершить аналогичный переход к мирной жизни.

III. Послереволюционный опыт: представления о государстве

Необходимость переориентироваться на решение задач послереволюционного государственного строительства ощущали все политические комиссары времён Гражданской войны и их сотрудники. Но хотя эти задачи требовали, чтобы эти «актёры» играли новые роли, они привносили в эти новые роли черты прежних персонажей. Руководители провинциальных партийных комитетов нашли новые сферы применения талантов и качеств, сослуживших им хорошую службу в подполье и во время Гражданской войны. В 1920-е годы они изгнали из партии «троцкистов» и укрепили советскую власть на всей периферии. В начале 1930-х годов они были снова призваны к бою в ходе «социалистического наступления». Социалистическое наступление, основанное на образах Гражданской войны, представляло собой возглавленную государством кампанию радикальных экономических преобразований, целью которых было создание нового социалистического порядка. Менее чем через пять лет руководители провинциальных партийных комитетов заявили, что выиграли даже это сражение.

К началу 1930-х годов руководители провинциальных партийных комитетов вошли в новую политическую элиту России. По их собственному описанию, они достигли этого благодаря своим личным качествам (представление о себе) и своему вкладу во время Гражданской войны (представление о своей деятельности). В этот момент элитарное самосознание руководителей провинциальных партийных комитетов претерпело дальнейшие изменения. Эти изменения были обусловлены их представлениями о новом государстве, и более конкретно — их новой ролью как государственных деятелей. Руководители провинциальных партийных комитетов стали теперь региональными партийными и народно-хозяйственными руководителями.

Как региональные руководители они стремились закрепить свой элитарный статус с помощью официальных атрибутов государственной власти. Руководители провинциальных партийных комитетов хотели званий, должностей, привилегий, почестей и дополнительных доходов для подтверждения своего элитарного статуса. Иерархия и деление по рангам, которые некогда неофициально существовали в системах личных взаимоотношений, были теперь закреплены официально через бюрократический аппарат. Здесь описаны четыре эпизода, свидетельствующих о значении для руководителей провинциальных партийных комитетов официального закрепления их ролей как государственных деятелей через соответствующие показатели статуса.

Первый эпизод описан в письме Сталина Молотову о надлежащей форме объявления о повышениях Серго Орджоникидзе и Анастаса Микояна. Микоян, занимавший пост первого секретаря регионального комитета Северного Кавказа, был назначен на пост в центральных органах партии. Орджоникидзе, который был в то время первым секретарём регионального комитета Закавказья, также был повышен и назначен на пост в центре. Однако прежде чем занять этот пост, Орджоникидзе было поручено временно перебраться на Северный Кавказ, чтобы собрать там новую команду регионального руководства. Сталин писал:

Молотов действительно выступил после этого с заявлением, в котором разъяснил, что из перевода Орджоникидзе не следует, что он ниже рангом, чем Микоян. Восприятие Орджоникидзе своего статуса в связи с этим инцидентом было впрямую сформировано неформальными отношениями в рамках системы. И Орджоникидзе, и Микоян принадлежали к региональной системе личных взаимоотношений Закавказья. В то время как Микоян был действительно одним из ведущих членов этой системы, Орджоникидзе считался его начальником и во время Гражданской войны, и в послевоенной администрации. Кроме того, новый пост Орджоникидзе в центре, пост председателя Центральной контрольной комиссии партии, был более влиятельным и имел более высокий статус, чем новое назначение Микояна, который стал главой наркомата торговли. Орджоникидзе возмутился, когда в официальном объявлении о его повышении не был чётко зафиксирован существовавший ранее неформальный статус его и Микояна.

Второй пример того, как официальные атрибуты государственной власти использовались для упрочения элитарного самосознания, можно увидеть в мемуарах хорватского социал-демократа Анте Силиги. Силига описал встречу с Сергеем Кировым в 1929 году, почти через три года после того как Киров занял высокий пост в Петрограде, переехав туда из Закавказья. Встреча состоялась в кабинете Кирова в Смольном, региональной штаб-квартире партии, а до революции — пансионе для благородных девиц, дочерей представителей царской элиты. Силига отметил: «Кабинет Кирова никоим образом не напоминал об атмосфере энтузиазма времён Октябрьской революции. Сам Киров по манерам и методам работы напомнил мне культурных высокопоставленных сотрудников австрийской администрации, которых я знал в Брно. В кабинете Кирова, который в 1929 году был руководителем Ленинграда, ощущалось, что революция окультурена и направлена в определённое русло»[171]. Наблюдение Силиги даёт представление о том, в каком направлении эволюционировало самосознание руководителей провинциальных партийных комитетов теперь, когда они стали государственными деятелями. Киров был самым выдающимся провинциальным руководителем в новом государстве, и его кабинет, по крайней мере, в том виде, в каком его увидел Силига, отражал этот статус.

Ещё одним отражением самосознания провинциальных партийных руководителей как элиты было распространение их культа личности в регионах. Этот культ был подражанием — в меньших масштабах — культу личности руководителей из центра. Очень часто заводы, колхозы и школы, появление которых было обусловлено социальными и экономическими достижениями советского государственного строительства, называли и переименовывали в честь региональных руководителей. Политики нередко ставят себе в заслугу осуществление проектов экономического развития, однако в регионах назывались и переименовывались в честь региональных руководителей не только здания и улицы. В Казахстане вдоль границы с Китаем тянется огромный горный хребет, самый высокий пик которого имеет высоту около 7000 метров. Этот пик, известный с давних пор как Хан Тенгри, или Царь духа, был переименован в середине 1930-х годов в «пик Мирзояна» в честь Левона Мирзояна, первого секретаря партийной организации Казахстана в середине 1930-х годов. Были выпущены новые карты и учебники, отражавшие это переименование. Позднее, в том же десятилетии, Мирзоян под нажимом из центра убрал свою фамилию из названия пика[172].

И, наконец во второй половине 1930-х годов центр предложил проводить настоящие выборы всех региональных и местных должностных лиц партии тайным голосованием. Руководители провинциальных партийных комитетов, что не удивительно, выступили против этого плана. Возражения против этого предложения Станислава Косиора, первого секретаря партийной организации Украины, показывают, каково было представление руководителей провинциальных партийных комитетов о самих себе как о государственных деятелях. Косиор предупреждал:

Высказывания Косиора, конечно же, свидетельствовали, что он откровенно заботился о собственных интересах, однако они показывают, каким было элитарное самосознание руководителей провинциальных партийных комитетов к середине 1930-х годов. Косиор напрямую связал политическую судьбу региональных руководителей с легитимностью самого государства. Поскольку они были главными представителями государства в регионах, любые меры, способные подорвать их личный статус, неизбежно отразились бы на государстве в целом. По существу, Косиор считал, что, благодаря своей роли и статусу как регионального руководителя, он неподотчётен народу.

Начиная с 1929 года выражение «строительство социализма» в Советской России стали понимать почти исключительно как экономическое развитие. В послереволюционное десятилетие ситуация была иной. В начале 1920-х годов «строительство социализма» столь же часто означало культурную революцию. Режим уделял внимание и направлял ресурсы на решение социальных проблем, таких как, например, образование крестьян в сельских районах и освобождение женщин на территориях с мусульманским населением. Режим проявлял терпимость, а то и впрямую поддерживал художественные и литературные изыскания футуристической «пролетарской» культуры. Однако всё это внезапно прекратилось с введением пятилетних планов. С этого момента «строительство социализма» стало означать экономическую революцию. Продвижение Советской России к социалистическому этапу истории измерялось теперь показателями промышленного производства.

В ходе этой кампании от смешанной экономики отказались в пользу административно-командной системы, в которой экономические процессы были подчинены властным структурам государства. Новое государство взяло на себя ответственность за экономическое развитие. Государственными проблемами во все более широких масштабах становились проблемы руководства экономикой. Новое государство пропагандировало культ производства, влиявший на формирование самосознания элиты и в течение всего советского периода продолжавший оставаться одним из важнейших аспектов государственной службы. В соответствии с этим официальным прославлением производства руководители провинциальных партийных комитетов стали считать себя экономическими руководителями и техническими специалистами.

Провинциальные комитетчики были главными действующими лицами в кампании индустриализации Советской России (см. главу 6). На них была возложена ответственность за переход сельского хозяйства от индивидуального мелкотоварного производства к коллективному крупномасштабному производству с тем, чтобы государство могло изымать ресурсы непосредственно из сельскохозяйственного сектора и направлять их в растущий промышленный сектор. Честолюбивая кампания государства по экспроприации собственности крестьян и хлебозаготовкам встретила широкое сопротивление. В этом конфликте между государством и обществом руководители провинциальных партийных комитетов были призваны вновь выступать в прежней роли боевых командиров. Однако коллективизация также вынудила их играть новую роль — экономических руководителей. Чтобы повысить производительность и эффективность сельскохозяйственного сектора, контролируемые государством колхозы нуждались в новых формах управления. Выступление Постышева на совещании партии в 1933 году отражало этот формировавшийся элемент элитарного самосознания руководителей провинциальных партийных комитетов. Он сказал: «Крупномасштабная экономика на основе колхозов нуждается в более эффективном руководстве и экономической компетентности. Нам необходимо взять на себя организационное, административное и связанное с развитием руководство этой крупномасштабной экономикой»[174].

К середине десятилетия промышленный сектор развивался беспрецедентно быстрыми темпами. И хотя значительная часть сельской местности была в руинах, фактически сельскохозяйственный сектор давал больше зерна, чем когда-либо раньше. Продвижение вперёд было столь стремительным, что когда второй пятилетний план был выполнен наполовину, государство объявило, что Советская Россия уже вступила в социалистический этап экономического развития.

В 1930-е годы руководители провинциальных партийных комитетов говорили о своём вкладе в эти успехи на всех партийных мероприятиях. Варейкис заявил, что за годы первой пятилетки региональные руководители «создали в стране более 200.000 колхозов»[175]. Постышев с большой гордостью отмечал свой вклад в строительство Харьковского тракторного завода[176]. Шеболдаев аналогичным образом поставил себе в заслугу работу Сталинградского тракторного завода, продукция которого «превосходит даже американскую технику»[177]. Косиор похвастал, что во время осуществления первого пятилетнего плана региональные руководители «взяли на себя руководство экономической работой», увеличив «более чем вдвое количество зерна для государства», и «выполнили задачу создания прочной сельскохозяйственной основы для тяжёлой промышленности»[178]. Хатаевич позже вспоминал: «В эти годы мы одержали большую героическую победу в борьбе за укрепление структуры колхозов и дальнейшего развития нашей социалистической промышленности»[179].

В начале 1934 года успех первого пятилетнего плана приветствовался на важном партийном мероприятии, названном «съездом победителей». Однако на этом съезде не просто рапортовали о последних экономических данных, победа, которая на нём праздновалась, была гораздо более масштабной. Этот съезд ознаменовал триумф новых государственных элит Советской России: силовой элиты (военных и милиции), экономической элиты (промышленных руководителей) и территориальной элиты (региональных руководителей). Для руководителей провинциальных партийных комитетов этот съезд стал венцом их карьеры, на нём произошла кристаллизация их самосознания как элиты.

Самосознание руководителей провинциальных партийных комитетов как элиты было основано на чередовании препятствий и побед, которые начались на личном уровне и в конечном счёте достигли мировых масштабов. Они пережили бедность в детстве, преследования полиции, мировую войну, Гражданскую войну, экономическую депрессию и классовую борьбу. Они были честными тружениками подполья, солдатами революции и, наконец строителями первого в истории социалистического государства. Они посвятили свои жизни реализации революционной программы Ленина. Они верили, и поэтому боролись. Однако, что ещё важнее, они победили. После четверти века политической нестабильности в России — от Столыпина до Распутина, от Керенского до Троцкого, — они действительно стали «победителями».

Однако победа провинциальных комитетчиков и первого поколения государственной элиты оказалась недолговечной. К концу 1930 годов между правителем и элитой началась внутригосударственная борьба за власть, в ходе которой послереволюционная элита была физически уничтожена методами террора. Описанное в этом разделе самосознание элиты помогает объяснить динамику конфликта 1930-х между правителем и элитой. В новую государственную элиту входили люди, которые, как, например, руководители провинциальных партийных комитетов, участвовали в событиях, приведших к созданию нового государства. Благодаря своим заслугам во время этих событий, они стали особой статус-группой в новом государстве. Это отличало их от членов партии-интеллигентов, которые после поражения революции 1905 года оставили подпольную работу и эмигрировали на Запад, а также от членов партии, вступивших в неё после Гражданской войны, которые либо были слишком молоды, либо пришли слишком поздно, чтобы участвовать в Гражданской войне. Что самое главное, эта элита получила свой статус благодаря своим заслугам, независимо от действий или мнения центральных руководителей государства. Представители элиты считали, что заслужили этот статус и не обязаны им никому, и, в частности, Сталину. По этой причине элитарное самосознание стало для руководителей провинциальных партийных комитетов одним их неформальных ресурсов власти в конфликте 1930-х годов между центром и регионами. Это самосознание стало одним из источников статуса, которым не мог манипулировать даже Сталин. Его недовольство по этому поводу много раз проявлялось в 1930-е годы со всей очевидностью, когда он резко критиковал тех региональных руководителей, которые «…надеются на то, что Советская власть не решится тронуть их из-за их старых заслуг. Эти зазнавшиеся вельможи думают, что они незаменимы и что они могут безнаказанно нарушать решения руководящих органов»[180].