Глава 6 Спиритический сеанс. Ресторан «Бесплатный сыр». Е2-Е4

Необходимость делиться заложена в живом организме на клеточном уровне.

(Академик А. Н. Краснов. Лекция в Дорнахе. 23 марта 1933 года)

В тот вечер четверга, когда Романов пил на бульваре водку с бывшими коллегами, в доме по Варсонофьевскому переулку, Мила устроила спиритический сеанс. Нависающий абажур по плетеной бахроме сливал свет на равнину круглого стола, на стенах дрожали тени, и встреча со сверхъестественным представлялась скорой и очевидной. Кроме хозяйки и ее мужа, в комнате присутствовали еще двое: детский писатель Сергей Журавлев и художник-миниатюрист Барбакару, автор скульптуры «Взрыв сверхновой» (палладиевая горошина на огромном кубе из черного мрамора — установлена во внутреннем дворе здания Академии наук).


Нависающий абажур по плетеной бахроме сливал свет на равнину круглого стола, на стенах дрожали тени, и встреча со сверхъестественным представлялась скорой и очевидной


Хозяйка давно положила руки на стол и поглядывала на доцента, который, затеяв ученую беседу с Журавлевым, живописал перед тем перспективы развития теории виртуальных сообществ с точки зрения социологии, физиологии и семиотики:

— Идеи русского космизма возрождаются и начинают жить новой жизнью в эпоху виртуальной реальности, — Краснов произносил слова мягко и вкрадчиво, отчего сидящему за столом Барбакару хотелось пойти и умыться холодной водой чтобы не уснуть. Вместо того он достал из портсигара папиросу и принялся постукивать мундштуком по бархатной скатерти.

— В основе взаимодействия пользователей любой сети лежит, по сути, христианская идея соборности, — продолжал доцент, — она опирается на образ множественности православной Троицы.

— Возможно, именно по этой причине героиню «Матрицы» звали Тринити, — согласился Журавлев. — В сущности, это и есть новый Вавилон, где, в отличие от старого, языки не разделяются, но наоборот — появляется универсальный лексикон из смайликов.

Барбакару перестал стучать по столу и прикурил:

— Может быть, начнем?

— Одну минуту, — сказал доцент. — Хочу кое-что сказать. Прежде всего, сообщаю, что как человек науки, я ни на микрограмм не верю в такой способ познания как спиритизм.

— Почему же тогда вы участвуете? — спросил Журавлев.

— Моя семья живет в этом доме давно. Я слышал рассказ отца о том, что мой дед, академик Александр Романович Краснов, перед тем как его репрессировали, спрятал здесь что-то ценное. Теперь, когда нас вот-вот выселят, я готов предпринять что угодно, лишь бы найти то, что принадлежит мне по праву.

— А за что его арестовали? — поинтересовался Журавлев.

— Он имел непосредственное отношение к подготовке Сталинградского мира, — объяснил доцент. — Такой исход войны не устраивал ни одну из сторон, и потом полетело немало голов. Мила, мы готовы.


Двумя часами ранее с Малой Лубянки в Варсонофьевский свернул огромный джип типа «Potemkin». Отражая никелированными трубами неоновый свет разноцветных витрин, джип неслышно проехал по переулку и остановился. Освещаемые огоньками приборной доски, за пуленепробиваемыми стеклами сидели трое, а точнее — двое и водила.

— Вот этот дом, Сергей Александрович, — почтительно произнес сидящий впереди юноша с темными прямыми волосами и четким профилем. — Может, посветить фарой-искателем?

— Много вопросов задаешь, Леопольд, — толстяк говорил совершенно спокойно, но было в его голосе нечто, от чего молодой человек на переднем сидении съежился и моментально умолк. — Болтун — находка для шпиона. В общем, так. Дом этот я покупаю. Но со скидкой десять процентов.

— Но как же, Сергей Александрович, — заныл Леопольд, — мы же договаривались… конца девятнадцатого века, русский модерн, пять этажей, мраморные лестницы, высота потолков… — бубнил он вполголоса.

— А это что? — указал толстяк на одиноко светящееся окно на пятом этаже.

— Это… как что? Окно… Люди… жильцы недовыселенные… — неохотно отвечал Леопольд. — Да вы не обращайте внимания, не проблема, послезавтра их здесь не будет…

— Не проблема? Я на это светящееся окно гляжу уже почти семьдесят лет! — ощерился Синичкин, как будто кто-то тяжелым спецназовским ботинком только что наступил ему на мизинец. — Это еще тогда была проблема, здесь профессор знаменитый жил, знал бы ты сколько сил было потрачено, чтобы его вывезли куда следует. Меня потом чуть не разжаловали, когда он умер на допросе. Повезло, что сердце у него было слабое — на него все списали. Так то же было тогда. А теперь — газеты, телевидение, Интернет… Короче. Здесь не остается ни одного человека, и мы возвращаемся к разговору. И еще. Если бы твоя бабушка не была моей давней знакомой, мы беседовали бы сейчас в другом месте и по другому поводу. Все понял?

— Да я сам проконтролирую… Могу прямо сегодня… Куда следует… — лопотал Леопольд испуганно и одновременно радостно, что дело хотя и не выгорело сразу, но проблема оказалась разрешимой. — Я их за полчаса…

— Не сейчас. Без меня все. Не дергайся, Леопольд, — толстяк удобнее устроился в кресле. — Поедем сейчас ко мне. Выдам кое-какие технические средства. А бабушке — привет.

Водитель повернул ключ, джип мелко задрожал, и через минуту уже мчался по крайней левой полосе, распугивая зазевавшуюся автомобильную мелочь солидным кряканьем спецсигнала.

Еще через час на том же месте остановился неприметный микроавтобус. Окруженный попискивающей аппаратурой, Леопольд надел наушники, направил длинный микрофон в желтое пятно на пятом этаже и стал медленно проворачивать блестящее колесико. После неизбежного шипения в наушниках послышались голоса.


— Вызываю Краснова Александра Романовича, академика, — голос хозяйки то дрожал, то звучал сильно и четко, отчего похож был на трансляцию радиостанции «Маяк», искажаемую сильными порывами ветра. — Вызываю Краснова… Ничего не выходит, — Мила виновато глянула на супруга.

Огонь уцелевшей в Рождество свечи выхватывал из полумрака лица: спокойное и невозмутимое — Журавлева, грустное и огорченное — доцентское, улыбающееся — Барбакару, настороженное — хозяйкино.

И случилось чудо. Блюдце прыгнуло, задребезжало, а потом стало выдавать точки и тире, вполне понятные, очевидно, для хозяйки, потому что лицо ее осияла улыбка человека, у которого все получилось.

— Есть контакт, — прошептала она. — Можно задать только три вопроса, такие правила. Ничего в голову не идет.

— Дедушка, спрятанная тобой вещь еще здесь? — голос доцента срывался от волнения.

— Да, — ответила Мила необычно низким голосом. — Найдите ее, время пришло.

— Где именно это находится?

— На чердаке, под трубой дымохода.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Журавлев.

— Я себя не чувствую, — сказала Мила и посмотрела на детского писателя так, что детский писатель чуть не съехал под стол.

— Это был последний вопрос, — прошипела она хотя еще и несвойственным для себя голосом, но к общению с духами отношения уже не имеющим. — Почему вы встряли?

— Не знаю даже, — Журавлев выглядел огорченным. — Интересно стало. Да вы не переживайте, ясно же было сказано: сокровище на чердаке, под дымоходом.

— А вы знаете, сколько там дымоходов? — свирепела Мила.

— Будет вам! Пойдемте скорее! — подхватился Краснов. — У Милы есть ключ.

— У меня есть фонарь, — подал голос Барбакару, — только без батареек.

— Ах, господи, — ну неужели такая проблема? Полный дом людей. Сейчас у Арсения спрошу.

Желая загладить вину перед хозяйкой, писатель Журавлев встал, чтобы отправиться на поиски батареек.

— Сидите уже, — сказала Мила. — Нашли у кого спросить. У человека, от которого ушла жена, не может быть батареек. И не хватало посвящать еще кого-то. Нас и так четверо.

— Кстати, как будем делиться? — Барбакару задал доценту классический вопрос кладоискателя.

— Вам и Журавлеву по десять процентов.

— Договорились, — кивнул писатель. — Только почему именно десять? Нет, я не против, но мне интересно — откуда эта цифра вылезла?

— Не знаю даже. Ну, хотите девять?

— Давайте сначала найдем. Мы даже не знаем, что там, — заметил Барбакару.

— Ладно, давайте девять, — со смехом кивнул Журавлев. — И бесплатное проживание пока всех не выселят.

— Это уж дудки, — сказала вернувшаяся с ключами Мила. — Пойдемте? Батарейки я нашла.


Перегороженный стенками дымоходов, чердак казался бесконечным лабиринтом, откуда тянуло пересохшим деревом, ржавчиной и голубями.

— Сколько здесь каминов, — пробормотала Мила, — одни дымоходы вокруг. — И под которым теперь смотреть?

— Придется все обследовать, — сказал Краснов и пошел вперед. — Предлагаю для начала их сосчитать и нанести на схему.

Пространство под крышей, соединяющей линию старых домов, было чуть поменьше футбольного поля. Через полчаса Барбакару держал лист бумаги, на который были нанесены клетки каминных выходов.

— Шестьдесят четыре, — объявил доцент. — Как на шахматной доске. — Думаю, надо разделиться, и пусть каждый проверит свои шестнадцать клеток.

— Фонарик один на всех, надо держаться вместе, — попросила испуганная Мила.

— Тогда начнем с любой.

— Которая же из них «любая»?

— Хорошо, — сказал Краснов. — Где карта? Будем искать по системе. Так как число клеток соответствует разметке шахматной доски, предлагаю применить дебют Алехина: завлечение, отвлечение, устранение защиты. Первый ход Е2 — Е4.

Переместившись в четвертый ряд, кладоискатели подошли к третьей справа каминной клетке.


Еще раз прослушав запись, Леопольд решил до поры не говорить бабушке об услышанном, а действовать согласно генеральному плану. Поэтому ближе к ночи он сидел в ресторане «Бесплатный сыр». Заведение считалось одним из элитных не только из-за необычного дизайна. Здесь неограниченно и, в самом деле, бесплатно подавалась изощренная коллекция сыров. Стоимость прочих пунктов меню с головой компенсировала сырный коммунизм и закрывала дорогу в ресторан любому, кто не был готов заплатить за бутылку минеральной воды цену минимального прожиточного минимума, обещанного правительством в отдаленном будущем. Леопольду даже подумалось, что при расчете высокие чиновники, составлявшие основную часть посетителей ресторана, основывались именно на стоимости минералки в «Бесплатном сыре», чтобы таким образом подчеркнуть прозрачность и чистоту собственных намерений.

Столики ресторана были помещены внутрь никелированных клеток-мышеловок и занавешены друг от друга дырявыми коврами, якобы проеденными домашними грызунами. Напротив Леопольда сидел пожилой мужчина крепкого телосложения, чье лицо было перечеркнуто тонким белым шрамом.

— Я тебя не понимаю, — сказал он Леопольду. — Почему ты мне об этом рассказываешь? Тебе сложно пойти на чердак?

— Понимаете, я этот дом продаю сейчас людям. Если меня там увидят, могут возникнуть вопросы. Я бы кого-нибудь из своих отправил, так никому не доверяю.

— А мне, значит, доверишь?

— Вас я знаю. Вернее, моя бабушка знает. Она говорит, любые вопросы по недвижимости решаете.

— Ладно. Бабушке привет. Моя доля какая?

— Десять процентов? — спросил Леопольд. — Или даже пятнадцать.

— Пятьдесят, — улыбнулся седой. — Мы не сухое молоко перепродаем. Мы клад ищем.

— Ну, — замялся Леопольд, — там дел-то всего пойти и взять. А идея моя.

— Так и сходи сам.

— Повторяю, мне нежелательно. Может быть, вас двадцать пять процентов устроят?

— Вот ты говоришь — идея твоя. Но что если я сейчас пойду и сам твоей идеей и воспользуюсь? Без тебя.

— Вы так не сделаете.

— Не сделаю. Много у тебя еще людей, которые так не сделают?

— Таких людей нет давно. Поэтому бабушка вас и попросила помочь.

— Вот поэтому пятьдесят процентов.

— Ладно, согласен. Мы договорились?

— Слово офицера. Когда?

— Чем скорее, тем лучше.


— Самое близкое общение может происходить только на грани непонимания друг друга, вдоль этой грани или вообще в синхронизированных смысловых плоскостях… — расковыривая руками кладку, покрытый кирпичной пылью Краснов продолжал развивать теорию сетевого интеллекта, сожалея об отсутствии под рукой доски с разноцветными маркерами для иллюстраций. — Здесь пусто. Так, теперь подставляем под бой коня. Пойдемте на эф-шесть!

— Дайте отдышаться, — Журавлев отворил половинку слухового окошка и влез на крышу. — Уф, хорошо. Воздух!

— И вид потрясающий, — присоединился к нему Барбакару.

— Послушай, дорогой, — обратилась Мила к супругу. — Нам сколько осталось ходов?

— Дебют отыграли, с обеих сторон.

— Так может, вернемся играть миттельшпиль после обеда? Поспать надо.


С высоты голубиного полета улицы и переулки всегда кажутся ближе, чем когда по ним идешь, а машины и люди — наоборот. Наблюдая за огнями ночного города, Журавлев и Барбакару сидели верхом на слуховом окне.

— Кто наблюдает ветер, тому не сеять, — процитировал писатель, — и кто смотрит на облака, тому не жать. Скажите, художник, на что вы ваши деньги потратите?

— Какие деньги? — встрепенулся задремавший Барбакару.

— Если клад найдем.

— Мало ли. Мастерскую побольше куплю.

— Ну что у вас за привычка отвечать ответом на вопрос? И зачем вам большая мастерская? С вашими миниатюрами можно работать хоть в тумбочке.

— Не скажите. Чем больше мастерская, тем лучше миниатюры, проверено, — напрягся Барбакару.

— Я надеялся, что вы у меня о том же спросите. Вот поинтересуйтесь. Куда я дену деньги, когда мы продадим сокровище?

— И куда же?

— Не знаю, — серьезно ответил Журавлев. — Даже думать боюсь. Но куда-нибудь дену, это точно.

— Пальто не забудьте купить, — вставила поднимающаяся по гулкому скату Мила. — Вы свое где-то забыли весной, помните? А мы с Красновым собирается этот дом выкупить.

— Хорошая идея, — ответил Журавлев.

— Да, тогда можно будет на первых этажах сделать частную гостиницу.

— Да я не о доме, я о пальто, — Журавлев вздохнул. — Надо не забыть. Вот. Одна полезная покупка есть.

Внизу шуршали машины, и гудел тот самый далекий гул, который вечно слышен в центре Москвы, порождая у приезжих невероятные версии его происхождения, а у местных жителей давно и неразделимо слившийся с гулом в висках. Крыши старых домов тянулись к скрытому горизонту, испуганно расступались вокруг стеклянных бизнес-центров и вновь соединялись, чтобы на первой остановке от Садового кольца сойти на нет.

Если бы Журавлев смотрел не вниз, а перед собой, то, возможно, заметил бы крошечный домик на крыше, скрытый лесом антенн и дымоходов. Вокруг крыльца стояли кадки с фикусами и пальмами, а сам домик напоминал нечто среднее между таллиннским кафетерием и традиционным японским жилищем с раздвижными стенами. На крыльцо вышел Иваныч в трикотажном спортивном костюме и стал кормить голубей гречневой кашей.

Загрузка...