Стихотворения

Ладан поднимался, своды застилал,

Хор тоскливо плакал, тихо замирал…

И напев тяжелый к окнам светлым плыл

О грядущей Смерти грозно говорил.

А лучи смеялись, в окна забегали,

Меж собой сплетались и с собою звали

К небу голубому, в неземной простор

Выше темных храмов, выше светлых гор.

Сизый дым сгущался, стены одевал

И напев о Смерти все грозней звучал,

Скорбные моленья к сводам улетали

И, вверху разбившись, в ужасе рыдали.

А лучи горели, в окна забегая,

Дымчатые волны светом озаряя,

И о Жизни яркой бодро говорили,

И из храма к небу светлому манили.

И проник всем в душу их напев веселый,

О грядущей Смерти стих напев тяжелый,

Смолкнули рыданья, в страхе оборвались…

Через окна быстро в храм лучи врывались…

К Жизни и к Веселью бодро призывали,

И, забыв о смерти, к небесам взлетали

Радостной волною радостные звуки,

Проклиная горе и былые муки

Далеко протянулось болото бескрайное

И царит над ним сонная тишь.

Только дремлющий шепчет камыш –

В его шелесте жалоба тайная.

Над болотом лазурное небо горит,

Вечно яркое солнце сверкает,

А под небом сверкающий чибис летает

И с вопросною мукой кричит.

Не рыдай, белый чибис, безумно!

Вечно будет болото бесшумно

Под сверкающей ласкою спать,

Вечно будет болото молчать,

Перестань, белый чибис, рыдать!

Поднимись и скорей улетай

От болота в неведомый край,

Где не знают про муки, страданья,

Где нет сонного зноя, молчанья,

Нет стоячей воды колыханья…

Я устал… Не хочу, не могу больше жить.

Я хочу умереть… Умереть… и с Сознанием гнить.

Я хочу слышать треск над собою надгробных свечей,

Я хочу ощущать в своем теле работу червей,

Я хочу обонять от себя трупный запах гнилой

И недвижный лежать я хочу под землей.

Тесные стены зловонные,

Призраков мучащий рой,

Звуки, гниеньем рожденные,

Тьма и бескрайний Покой.

Жидкость кроваво-свистящая,

Шорох и кучи червей,

Вечно могила молчащая,

Царство бесформенных змей.

И когда в тюрьме зловонной, тьмой и смрадом напоенной,

Сознающий и безгласный буду скорбно я лежать,

И видений рой ужасный вереницею неясной предо мною

проплывать,

О, тогда, хочу я страстно, безгранично, непреклонно

Свод небесный отдаленный, озаренный увидать.

Там среди светил лучистых, вечно ярких и огнистых,

Мной любимая планета будет радостно светить,

И ко мне в приют скелета волны ласкового света будет

тихо лить

И с улыбкою привета светом ярким, золотистым

И сияньем своим чистым из тюрьмы моей землистой будет

вверх манить.

И, припомнив все Страданья, мрак и холод Умиранья,

Высоко в простор небесный взглядом мертвым я взгляну,

И к лучам звезды прелестным из темницы своей тесной

остов рук я протяну,

И, нарушив сон чудесный раздирающим рыданьем,

Воплем жалобы, стенаньем тишь Молчанья всколыхну.

Но взамен мольбы могучей, полный слез и Скорби жгучей,

Я, томимый жаждой Счастья, лишь шипение издам.

Без надежды на Участье, точно тусклый луч в ненастье,

поплывет оно к лучам

И, полно мучений Страсти, вверх поднимется за тучи,

И дыханием вонючим, отвращением тягучим, все оно

наполнит там.

И земли могильной глыбы от меня отступят прочь,

Черви грудой безобразной из могилы уползут,

И туманы дымкой тяжкой ту планету обовьют,

А меня навек покроет ледяная, злая Ночь

И, оставшись одиноким, буду тихо я лежать,

И довольный, без желаний, над собою хохотать.

Я жить не могу настоящим,

Я люблю беспокойные сны.

Бальмонт «В безбрежности»

Я ехал дорогой степною,

Тихонько бубенчик звенел,

Вверху, высоко надо мною,

Свод неба сверкал и горел.

Поля, утомившись, молчали,

Безжизненно было кругом,

Лишь травы седые шептали,

Пред вечным задумавшись сном.

И слушал я шелест их странный,

Бубенчиков звону внимал,

И тихо из бездны туманной

Рой смутных видений вставал.

Воздушные тени мелькали,

Сливались с сияньем луны

И пеньем своим навевали

Пленительно-нежные сны.

И в тумане над землею, под бесстрастною луною

Все быстрей они кружились,

И смеялись в упоеньи, и, чуть слышны в отдаленьи,

Их напевы доносились.

Они тихо напевали и с собою призывали

В неземной, чудесный край,

И, протягивая руки, в исступленьи страстной муки

Обещали Счастья рай.

«Бесшумной толпою над спящей землею

Наш вьется, играя, причудливый рой.

Нас Тьма окружат, нас Месяц ласкает

Но мало нам ласки Луны ледяной!

Нам хочется жгучих объятий могучих

И знойную сладость Любви испытать,

В восторге безбрежном, в Томленьи мятежном

Мы хочем, забывши о всем, целовать.

Мы хочем кружиться, купаться и виться

В потоках лучистых горячего света,

Но мы исчезаем, бесследные, таем

При отблесках первых дневного рассвета.

О, приди в наш рой неясный,

Солнца светлых сын лучей!

Взором трепетным и страстным

Оживи нас и согрей.

К груди нас прижми мятежной,

Полной Страсти огневой,

О Любви нам песню нежной,

О земной Любви пропой!

Мы ответим тебе песней дивной без слов

И, кружась над тобой, гимн Любви запоем,

И с печальной Земли в чудный край облаков

На незримых крылах мы тебя унесем».

И с безумною страстью звучали

Их напевы над спящей Землей.

И все громче они умоляли,

Все настойчивей звали с собой,

И кружились, носились, рыдали

Над туманом в выси голубой,

И все выше и выше взлетали,

Увлекая меня за собой.

Я очнулся. Бубенчик веселый болтал,

Тихо спала земля, утомясь,

И при лунном мерцаньи искрясь,

Над землею туман проплывал.

Грустно вяли георгины,

Листья желтые шумели,

Нити белой паутины

В светлом воздухе блестели,

А под небом строем длинным

Журавли на Юг летели.

Улетали, исчезали

В бездне света журавли,

И манили нас, и звали

Выше, к Небу, от Земли.

И подняться мы желали,

И подняться не могли.

Мы тихонько увядали,

Как осенние цветы,

Мы, не живши, умирали,

Без расцвета красоты,

С скорбным шумом облетали

С нас последние листы.

Но хотелось нам высоко

С журавлями улететь,

И оттуда песнь Упрека,

Песнь призывную пропеть,

И в просторе огнеоком

В бездне света умереть.

Догорали дрова, и камин погасал,

Ночи сумрачной тень надвигалась на нас,

Бледный месяца луч к нам в окно забегал

И, скользнув, без следа за туманами гас.

Ты вздрогнула во тьме и, желаньем горя,

Твою руку пожал я горячей рукой

И впервые сказал тебе «ты», говоря:

«О, не бойся, мой друг! не дрожи! я с тобой!»

Чуть пожатьем немым мне ответила ты,

Мрак глубоких очей чудным светом блеснул,

Пышно в сердце Любви распустились цветы

И к послушной руке я губами прильнул.

Мне молчать и страдать больше стало невмочь,

В упоеньи Любви я признанья шептал.

И, казалось, светлей улыбалася ночь.

Догорали дрова и камин погасал…

Сучья голые каштанов бьют в мое окно,

На душе моей печально, на дворе темно.

Ночь так робко зажигает в небесах огни,

Но не светят и не греют – мертвые – они!

Лампа тихо догорает, тишина шуршит,

Старый темный дом угрюмо непробудно спит.

Трудно, тяжко волноваться, одному страдать!

Погашу я лучше лампу и залягу спать…

Я хотел бы быть птицей могучей,

Я хотел бы высоко взлететь

И, поднявшись за хмурые тучи,

Песню огненной Страсти пропеть.

И напев мой, как звон музыкальный,

Обаятельный, ласковый, нежный,

То, как гаснущий месяц, печальный,

То, как молнии вспышка, мятежный.

Тебя песней баюкал бы сладкой,

Тебе б легкие сны навевал

И, нагрянув нежданно украдкой,

В страстных звуках томил и сжигал.

Ты б открыла окно, мне внимая,

И глаза бы ко мне подняла,

И, Бессилью себя отдавая,

Мне себя, всю б себя отдала.

Опьяненная чарой эфира, лежала она на кровати,

Смоль волос выделялася резко на матовом фоне лица и на

белой подушке,

И бессильные руки вдоль тела лежали,

И высоко под девственным платьем поднималася юная грудь,

И улыбка сквозила смущенно на алых, упругих губах.

Полный чувства святого: Любви-Преклоненья,

К изголовью ее тихо я опустился

И тихонько, безвольно руками обвил ее стан,

И пожал едва слышно.

Распахнулася кофточка скромная – краюшек белых грудей

Чудным светом манящим и чистым сверкнул,

Я к нему, полный чувства святого, губами прильнул.

Знаю я – в этот миг она видела дивные сны,

Она в мире нездешнем жила,

И я богом ей светлым казался.

Протекали часы опьяненья, блаженства,

Дивный мир уходил, расплывался, и снова сходились

унылые стены,

И из мира видений пред ней лишь одно уцелело:

Обнаженная грудь и на ней поцелуя святого следы,

И склоненный к подушке тот Бог, что ее целовал.

С этих пор для нее навсегда я остался сияющим Богом.

Туманной толпою виденья слетели

И звонко запели вверху надо мною.

Спускается ниже лазурное небо,

Алмазные крылья шумят и трепещут;

Лечу я, – и синие волны играют,

Душистые волны ласкают меня.

Все выше и выше к чудесным пределам

С земли подымаюсь незримый и легкий.

И звезды, могучие звезды улыбкой привета

Дарят меня, гостя далекой земли.

Тебя я, звезда дорогая, заметил,

Когда еще был на земле полной Горя.

К тебе я душою стремился, я жаждал тебя и искал.

И вот ты теперь предо мною.

Сплетаюсь с лучами, сиянье впиваю,

Светлей становлюся, в лучах утопаю.

Без конца лобзанья, вихрь объятий бурных,

Аромат кос влажных, блеск очей лазурных,

Шепот, полный тайны, робкий и неясный,

Скрип кровати легкий, тихий, сладострастный.

Косы распустились и глаза блестят,

Грудь волною ходит, сброшен прочь наряд

И бесстыдно топчет Страсть его ногой,

А любовь уходит робкою стопой.

Долго пела вьюга надо мною,

Долго выл свирепый ураган,

Но вперед все слабою стопою

Шел я через сумрак и туман.

И дошел я до стены высокой,

И упал на землю я без сил,

Утомленный, слабый, одинокий,

И победно ураган завыл.

Но недолго буря ликовала,

Неподвижным мало я лежал.

Что-то нежно робко прозвучало

И твой образ предо мной предстал.

И поднялся я усталый, одинокий,

Грудь в грудь столкнулся со стеной,

А она, смеяся, в край меня далекий

Ласково и тихо звала за собой.

Приветливо лампа горела,

По комнате свет разливая,

А Топка умильно смотрела,

Хвостом деликатно виляя.

Смотрела она, как дымились

Сосиски, где сахар лежал,

И глазки так жадно искрились,

И хвостик так нежно вилял.

«Ну, Топка, на место! Довольно.

Скорей на кушетку. Ну, ну!»

И Топка покорно, безвольно

Идет, хоть глотает слюну.

«Ну, умница Топочка!» Топка кусок,

Забывши все, сладко грызет.

Вот села и, сделав потешный прыжок

Опять на кушетку идет.

Иней пушистый деревья одел,

Замирает холодная песня.

Где в беззвучностях темной страны,

Полной блеска и сумрака Снов

Я живу? О, веселые песни Весны

Вас услышать – и гнет злых оков

Тяжесть <льдистых?> Безволия рук

И молчанья бесформенный звук

Я стряхну и очнусь, так же бодр и здоров,

Я встряхнусь от давящих оков.

Иней пушистый деревья одел,

Замирает холодная песня.

Я безжалостен был и жесток,

И безжалостным быть я хочу,

Точно Ветер, я был одинок,

Я был равен огню и лучу.

Прочь мертвящие цепи зимы!

Прочь мертвящий убор ледяной!

Сброшу руки тяжелые Тьмы

И опять буду сильный, опять неземной.

Иней пушистый деревья одел,

Замирает холодная песня.

Ну, а там? В полных света волнах

Я не буду доволен собой?

О нет! На могучих, внецветных крылах

Понесусь я, где Солнце, где блеск огневой.

Понесусь я к Светилу и гордо ему

Брошу вызов – хоть знаю – сгорю,

Не рассеяв упорную Тьму,

Не увидев Лазурь и Зарю.

Иней пушистый деревья одел,

Замирает холодная песня.

Я Вам не могу рассказать

И я не хочу говорить…

– Под тяжелый покров из алмазных снегов

Я запрячу в себе все Признанья слова,

Их запрячу туда до Весны.

– И я знаю – придет

Голубая Весна!

Она с бледным лицом,

Рамка русых волос,

Невысокая грудь,

Точно тающий стан,

Замирающий смех…

Я Весной расскажу,

Расскажу я Весной.

Я слыхал от Людей, что улыбка ее

Греет Сердце огнем, зажигает огни, окропляет росой…

А теперь не скажу и запрячу слова под алмазный покров

сине-белых снегов.

Синий

Иней,

Звезды, снег, мороз.

Тройка

Бойко

Мчится в царство грез.

Монотонно,

Утомленно

Колокольчики смеются,

И с печалью

Там за далью

Их напевы отдаются.

Белый снег.

Грустный смех.

Глубь небес.

Тихий лес.

Тишина

И Луна.

Все вперед, вперед, вперед!

И в груди восторг растет.

И к далеким звездам

По незримым волнам

Чья-то сила мчит,

Чья-то сила несет.

Колокольчик звенит.

Колокольчик поет.

А вверху свод неба синий

И хрустальный белый иней

И кристальный белый снег.

Слышен тихий, чистый смех.

И не страшен нам мороз.

Мы примчались в царство грез.

Под инеем тихо деревья дремали.

Я знаю – им снились веселые сны.

А я шел вперед –

И за далями дали вставали,

И не было видно желанной страны.

На небе толпились угрюмые тучи,

За ними был Месяц – живущий мертвец

И все было полно Молчаньем певучим

От взоров пустынных, замолкших небес.

И тих и спокоен был дремлющий лес.

И видел я руки, прозрачные руки,

Одни только руки ко мне приближались

Сквозь дымку туманных завес.

Их жесты полны были трепетной муки

И струны к ним, тонкие струны спускались

И скорбной мольбою кругом раздавались

Такие ж, как руки, прозрачные звуки.

Их слушали ветви, одетые мантией синего снега

Беззвучно их слушали мертвые Дали,

И я им внимал в зачарованном сне.

Их слушали дали в оковах из синего снега

И был в них Восторг и могучая Нега.

Они все слышнее звучали,

Звучали, росли, приближались и мчали

Меня к недоступной желанной стране.

Мелькали, светали невидные крылья,

Звенели иные прозрачные звуки

И сыпался с веток сверкающий иней.

И я без Раздумья, и я без Усилий

Ушел от Печали, и Горя, и Скуки

В свой Мир недоступный, где синий

Свод Неба, где чудные звуки

И нет предо мной бесконечных снегов вереницы.

Я вижу вас – руки, я слышу вас – звуки.

Я слышу вас, песни – Сияющей Птицы.

В этот вечер все странным казалося мне.

Что случилось со мной – я не знаю.

Небо бледное было в зловещем огне,

И цветы что-то тихо шептали во сне,

Мне казалось, что я умираю.

Все исчезло кругом, я про все позабыл,

Весь отдавшись предчувствиям странным.

Мне казалось, что кто-то незримый меня охватил,

Я дрожал, и безвольно, и жадно ловил

Смысл намеков невнятных, туманных.

Я ловил, умирая, я жадно внимал,

И понял, о чем в странную ночь говорили цветы.

О чем звезд хоровод мне шептал…

Нету света кругом, нет напевов и слов,

Есть лишь дикий Хаос, ужасающий Страх,

Все одел их зловещий покров.

Я люблю их, боюсь… но вызов готов

В моих дерзких, безумных глазах.

Над застывшей равниной стоял я.

И было мне радостно, тихо светло.

Один над равниной стоял я

И чувствовал всю Безграничность Покоя

Умершей Земли.

Под слоем тяжелым, холодным

Глубоко лежали все люди,

Заснув беспробудно.

Умершие люди! Один я, один!

Смолк шум бесполезный и жалкий,

Бесцельных восторгов, грошовых печалей

Замолкли слова;

Нет подлого смеха, фальшивых рыданий,

Нет стонов голодных,

Нет чавканья сытых.

Один я, один!

Но мало мне! хочется, чтобы

Исчезли поля, и снега, сверкания Далей,

Хочу, чтоб кругом была – лишь Пустота.

И воздух мне тяжек

И голос Молчанья шуршащий

Так резко и громко мне в уши поет,

И взорам тоскливо и тесно

В небесных пространствах витать.

Мне тесно, мне тесно, и я задыхаюсь,

В хотеньи одном – лишь одной Пустоты.

О, дайте Простору!

Ни Мрака, ни Света,

Ни Зноя, ни Стужи,

Ни Шума, ни Тиши –

Хочу лишь одной Пустоты.

Что делать? Что делать? Куда убежать

Человеку,

Которого голос Молчанья

Терзает сильнее, чем пушечный Залп,

Которому воздух тяжелее,

Чем людям покровы домов,

Которого давят пространства

Меж вечных огромных планет?

Куда, о, куда убежать мне,

Чтоб быть одному… одному?..

По знойной пустыне спаленной,

Я шел без желаний, куда-то,

И образы дней отдаленных

Печальных, как ласка заката,

Всплывали и снова терялись

В сиянии огненном, жгучем,

И странные звуки кругом раздавались,

Шепча мне о чем-то могучем.

И вдруг промелькнул в отдаленьи

Оазис манящий, прохладный,

И, полон надежд и стремленья,

К нему устремился я жадно.

Но он исчезал, расплывался

И таял, как гроздь облаков,

И вновь я один оставался

Среди раскаленных песков.

И силы исчезли, исчезли желанья,

И больше не мог я идти,

Под бременем тьмы и страданья

Упав на безлюдном пути.

Я хочу по спокойно заснувшей лазури

Пронестись, как дыханье безжалостной бури.

На пути все измять, опрокинуть, разбить

И, прильнувши к цветку, целовать и, целуя, губить.

И с тоскою стоять над увядшим цветком

И, тоскуя, мечтать о другом… об ином.

И, забывши про все, унестись от Земли,

И растаять, как дым, над Землею вдали.

Я хочу человеческим взорам,

Людям – детям бесцветной земли

Ночью темной сверкнуть метеором

И исчезнуть, растаяв вдали.

Я исчезну в бездонности моря

И ни разу не вспыхну опять,

Но, я знаю, с надеждой во взоре

Будут люди меня ожидать.

Будет думать им, знаю, отрадно,

Что опять метеор пролетит

И огнем золотым и нарядным

Сумрак ночи седой озарит.

А, быть может, безумные искры

Их холодные души пронзят,

И в порыве стремительном, быстром

Они в бездну за мной полетят.

Позабыв про угрюмые степи,

Про молчание сумрачных стен,

Разбивая позрные цепи,

Проклиная мучительный плен.

Мы раздвинем унылые стены,

Сбросим мертвую тяжесть оков

И из долгого, душного плена

Полетим в край мечтательных снов.

Неизведанных слов и желаний

Мы найдем долгожданный приют,

Где нет сумрака, слез и страданий,

Где лишь легкие тени живут.

Там цветы неземные сверкают

Под жемчужной, прохладной, росой,

И туманы душистые тают

Над далекой печальной землей,

И, закрыв золотые ресницы,

Звезды шепчут в таинственном сне,

И поют белоснежные птицы

О бессменной и светлой весне.

Черный ворон сидит на осине,

В странном блеске трепещут листы,

А за ними виднеется синий

Край восторгов, любви и мечты.

Черный ворон сидит на осине…

Чую – блекнут и вянут цветы.

Меркнут, гаснут зовущие Дали,

Крыльев нет за усталой спиной,

Слышен голос всевластной Печали…

Скрыто все под седой пеленой…

Меркнут, гаснут зовущие Дали…

Раздается звук странный и злой.

Это ворон кричит на осине.

Листья мертвые плавно летят.

Это свод опускается синий,

Это кости под сводом трещат.

Черный ворон сидит на осине,

Дали в блеске кровавом горят.

Светлые горы тонули в тумане,

Солнце горело последним огнем…

Холодно было в немом океане,

Плыли мы молча куда-то вдвоем.

Ветер промчался больной, бесприютный,

С дальнего берега песню донес.

Тихое пламя надежды минутной

В сердце затеплил и снова унес.

Ночью вырастают бледные цветы,

Странные и смутные, как мои мечты.

И с туманом тающим шепчут и шумят

Шелестом печальным, как предсмертный взгляд.

Шепчут цветы бледные о лазури Дня,

О дыханье вечного, яркого Огня.

А туман их слушает, тает и молчит,

И камыш томительно, жалобно шуршит.

Месяц умирающий между туч теряется,

Светом оживляющим небо загорается

И с улыбкой первою ласковых лучей

Вянут цветы бледные сумрачных Ночей.

А ночами темными над водой зеркальною

Снова шепчут жалобу долгую, печальную.

О, цветы неясные сумрачных ночей.

Вечно не видать вам огненных лучей

И напрасно будете вы, томясь, их ждать

И туману мертвому грезы поверять.

Ярко море сверкало лазурное

Под палящею лаской лучей.

Волны мчались за волнами, бурные,

С торжествующей песней своей.

И прильнувши к утесу безгласному,

Словно дальше хотели уйти,

И звучали их песни неясные

О далеком пройденном пути.

Они пели про дали безбрежные,

Они звали утес за собой,

А он слушал их песни мятежные

И молчал с непонятной тоской.

И мечтал он, что крылья могучие

Уж несут его в даль бесконечную;

А кругом те же волны певучие

Пели песню о воле беспечную.

В смутном царстве грез туманных,

Посреди видений странных,

Долго жил я без надежды,

И когда смотрел я вдаль,

То рукой могучей вежды

Закрывала мне Печаль.

Но сегодня ветер южный

О Весне мне весть принес

И исчез мой бред недужный,

И распалось царство грез.

Истомленным сердцем жадным

Я внимал вестям отрадным,

И невольной Веры пламя

В душу тихо проникало,

И Весны веселой знамя

Сны о Счастьи навевало,

И я верю, засияет

Над землей могучий день,

И, как дым, в лучах растает

Долгой Ночи мрак и тень.

Светлые горы тонули в тумане,

Чуть рисовались вершины вдали,

В черном, холодном, немом океане

Плыли мы прочь от родимой земли.

Белые волны шумели, вставали,

Ночь одевала нас черною мглой,

Где-то тоскливые чайки кричали,

Тучи по небу неслися толпой.

Но не пугали нас темные воды

И не страшил нас седой океан:

Образ сияющий светлой свободы

Видели мы через мрак и туман.

Песней веселою мы отвечали

Грозному шуму бушующих вод,

В счастье мы верили, солнце мы ждали –

Веря, мы мчались бесстрашно вперед!

Он в серые сумерки выступил в путь.

Безмолвно и грустно все было кругом,

Слезами отчаянья мучилась грудь –

И не было силы бороться со злом.

И в сумерках путь он печальный свершил,

О времени хмуром он песни нам пел,

И в миг, когда день лучезарный всходил,

Ушел он от нас в замогильный предел.

Он умер… Заря величаво взойдет,

Растают туманы, рассеется тень,

А он уж нам песни своей не споет

Про солнце, про счастье, про радостный день.

Тучи сгустились. Не видно ни зги…

Громче кричат, торжествуя, враги.

Мы отступаем… Уходим назад,

Местью священною души горят.

Тени погибших за дело святое

Вьются над нами печальной толпою.

Мы отступаем, но снова придем,

Песню о братьях погибших споем.

Ринемся смело мы в бой за народ.

Жажда Свободы нас в путь поведет.

Где-то за гранью алмазною

Блещет заря огневая.

Слышится песня могучая,

Ветру и шири родная.

Сыплются розы пурпурные

В отблесках горного снега.

Душу смыкает молчание,

Чуется вечная нега…

Синей Печали мерцание…

Реки алмазные слез…

Груди и рук трепетание, –

Блеск умирающих роз.

Лебедя белого пение,

Шум неземной тростника…

Шепчут мне звезды: «Терпение»,

Душу целует Тоска.

Ты нежданно шутя прикоснулась

К струнам нежным, что в сердце моем,

И оно, как орел, встрепенулось,

Запылав многошумным огнем.

Пьяным роем Мечты прилетели,

Кто-то шепчет мне тихо: «Любовь»,

И Надежды, и Ревность запели

Свою песню могучую вновь.

Вновь мечтаю о береге мирном,

Где бы мог я от бурь отдохнуть,

И в восторге ликующем, пирном

В волнах Счастья навек утонуть.

Но я знаю, ты только смеялась…

Ты не можешь меня полюбить.

Ты спокойной и гордой осталась,

Одиноким остался я жить.

И до пристани мирной далеко,

Те же мертвые волны шумят.

Я опять поплыву одиноко,

Новым мраком и горем объят.

Поплыву, не надеясь на счастье,

Равнодушно живя для людей

И с сознаньем, что в море ненастья

Не видать мне Любви и огней.

Сгустилися тучи над русской землей.

Народные слезы горючей рекой

Всю Русь заливают от края до края,

Безмерной обидой и горем сверкая.

С отчаяньем хмурым идем умирать,

Забитая масса, крестьянская рать.

Сам (...) солдат провожает

И с доброй улыбкой (...).

Со звоном и пеньем (...) царя…

Неужто померкла Свободы Заря?

О нет, то (...)

(...)Отчизны

И знаем мы, (...) !

И весть о Свободе промчится над миром,

И справим победу (...) пиром

Всей грудью могучей вздохнет наш народ

И скажет (...) !

Вы (...)

Платили (...)

(...)

А то, что (...)

(...)

В счета (...)

И щедрой (...)

А мы (...)

На ниве трудясь (...)

Для Ваших (...) затей

Работали тысячи наших детей,

Не зная покоя, (...)

И Вы – (...)

Когда в нас обида и горе кричали,

Вы (...)

И многих те двери навек схоронили,

Что (...)

Но будет, довольно,(...) !

(...)

Весеннее солнце сияет над нами

И гордо (...)

К подножью (...)

Вперед (...) .

Я был разбит и измят. Меж живых мертвецов

Я давно не слыхал исцеляющих слов.

Спой мне песню! Быть может, Печаль

Улетит от меня в неизвестную высь

И блеснет предо мной долгожданная даль,

И раздастся в душе властный окрик: «Проснись!»

И запела она. И широкой волной

Полились слова песни могучей,

И не знал я, что было со мной

От той песни и нежной и жгучей.

Она пела про край, где нет мертвых людей,

Где царица Тамара живет,

И от песни ее билось сердце сильней,

Таял долго скоплявшийся лед.

Мне под гнетом цепей становилось невмочь,

Мне хотелось уйти от бессилья и снов,

И была не страшна мне осенняя ночь,

И в тот миг я на все был готов.

В вихре диком сжимаются руки,

Обвивают трепещущий стан.

В сердце боль Сладострастья и муки,

А кругом ароматный туман.

И в тумане огни золотые,

Искривленные страстью уста…

О, мгновенья Любви роковые!

Роковая Безумья черта!

Вот исчезли постылые стены,

Грудь прижата к высокой груди.

Мы ушли из позорного плена –

Море Жизни нас ждет впереди.

Мы несемся в волнах сладострастья,

Оглянуться не хочем назад,

И огни Мирозарного Счастья

Перед нами сверкают, горят.

Мы лежим в упоеньи, как боги…

Что нам взоры и речи людей?

Мы с тобою на верной дороге,

Не сверни раньше времени с ней!

У меня есть презренье великое,

Есть Любовь к недоступной мечте,

Жажда жизни безумная, дикая

И стремленье к последней черте.

Но скучна наша жизнь повседневная,

Вид угрюмых и бледных людей

Зажигает желание гневное,

Жажду сильных свободных речей.

И среди гробового молчания

Начинается праздник мечты!

И сквозь мрак в светозарном сиянии

Выплывают родные черты.

Чем-то веет от них призывающим,

И в больную разбитую грудь

Льется голос, как свет, ободряющий:

«Уходи. Улетай. Позабудь».

Белоснежные крылья могучие

Мчат меня в беспредельный простор,

И звучат кругом струны певучие

Над вершинами гордыми гор.

А исчезнут черты светозарные –

Снова солнце подернется тьмой

И крикливые речи базарные

Снова грудь мне отравят тоской.

Скоро окончился гимн торжествующий,

Скоро порвалась гитары струна!

То-то восторгом болтливо-ликующим

Встретит Вас Ваша «родная страна».

Снова потянется ночь беспросветная,

Душу туманы сожмут Вам тоской…

Доля мещанская, жизнь безответная,

Радость грошовая, жалкий покой!

Волнами ветер играет могучими…

Скучно молчание мертвых долин –

С вольными ветрами, с грозными тучами

Гордо промчусь я один!

Ждет ли победа меня, окрыленного,

Тайну ли страшную море хранит –

Чувством сверкающим в счастье влюбленного

Жаждой борьбы мое сердце кипит!

Видится край мне далекий,

Сном непробудным объятый,

В мрак погруженный глубокий,

Только Бессильем богатый.

Мертвые, скучные степи

В вечном молчаньи лежат,

Только позорные цепи,

Тишь нарушая, звенят.

Тяжко тот звон вековечный

Слушать для вольных людей,

Давит простор бесконечный

Мертвенно-тихих степей.

Хочется крикнуть там: «Братья!

Встаньте, довольно вам спать!

Иль Вы под гнетом проклятья

Будете вечно лежать?»

Крикнешь – не слышно ответа,

Голос над степью замрет.

Тщетно ты жаждешь рассвета –

Тьма все сильнее гнетет.

С вещим шумом тучи грозные

В темном небе собираются,

Вьюги снежные, морозные

Диким плачем заливаются.

Но иду я в даль туманную,

Страха нет в душе моей.

Вот она, борьбе желанная!

Сердце бьется веселей!

Пусть мятель меня бесстрастная

В ледяных руках сожмет.

Знаю твердо: – Солнце ясное

Надо мной опять взойдет.

И замолкнет шум карающий,

Расползется мрак ночной,

Трепет жизни вдохновляющий

Вознесется надо мной!

Мне вчера до бешенства хотелось

Сжать ее в объятиях своих

И шептать ей ласково и нежно

Долгий сладострастья стих.

Я хотел в очах ее бездонных

Муку и тревогу утопить

И о мире, глупом и жестоком,

На груди у ней навеки позабыть.

Я хотел лобзать ее колени,

Аромат впивать разметанных волос…

О, вчера желанье единенья

Небывалым пламенем зажглось!

Но она ушла, не спев последней песни,

И слова мольбы погасли на устах,

И остался я бескрылый и печальный,

Заключенный в каменных стенах.

Боже, как она меня <нрзб>,

Сколько пытки было в снах моих.

Я б не вынес. Но меня живит надежда,

Что скажу я нынче ей вчерашний стих.

Она ушла и снова грудь

Тоской мучительной объята,

И снова грустно сознавать

Мне близость раннего заката.

Долго сном еще полным обмана

Будут люди бессильные спать

И тяжелою дымкой тумана

От них солнечный свет заслонять.

Много лет безотрадных промчится,

Много будет безрадостных дней,

Пока мир наш земной озарится

Красотой светозарных лучей.

И хоть знаем, что царство Свободы

Неминуемо к людям придет,

Все ж суровое время невзгоды

По сердцам исстрадавшимся бьет.

И тоскует душа от сознанья,

Что до светлой поры не дожить

И широкое море страданья

Не дает нам заснуть и забыть.

Но не вечны минуты бессилья,

И мы, к счастью, не вечно рабы,

И у нас – распускаются крылья,

Чтобы мчать нас на поле борьбы!

Расскажи мне про дальние страны,

Про сияющий светлый простор,

Где растут голубые туманы

Над вершинами царственных гор.

Расскажи мне о песнях печальных,

Что влюбленные звезды поют,

Расскажи мне в словах музыкальных

Про далекий блаженства приют.

Твоей лжи увлекательной грезы

Пусть далеко меня унесут:

Я люблю те пурпурные розы,

Что Мечты с Вдохновеньем плетут.

Расскажи же волшебную сказку,

Ты умел хорошо говорить…

Пускай сердце почувствует ласку

И безумную жажду любить.

Нет, мой друг, от сказки той воздушной

На душе лишь станет тяжелей,

Не блеснут огни во мгле сырой и душной

И не станет лучше и теплей.

Расскажу тебе я сказку, но – иную.

В ней кипит страдание и кровь,

В ней грешны, смертельны поцелуи,

В ней грязна бесцветная Любовь.

Эта сказка – Мир, слезами весь омытый,

Полный Злобы, Горя и Борьбы,

Богом Счастья издавна забытый,

Где живут лишь звери да рабы!

Но не бойся! Не страдай от страшного сознанья

Впереди – не мрак, не сон усталых мертвецов,

Впереди – рассвет, простор и ликованье,

Звон от тяжких разбиваемых оков!

Впереди горит Заря Свободы.

И тогда-то Мир иной наступит на Земле,

Навсегда замолкнет песня непогоды,

Прозвучит Проклятье холоду и мгле.

И тогда не нужно будет уноситься

В край иной, небесный, на крылах Мечты,

Потому что Счастье, Радость воплотится

На земле, и Гений светлой Красоты

Осенит земные, скорбные черты.

Если б ты, мой друг, любила, –

Ты б не знала размышлений,

Ты б о будущем забыла

И безумьем заменила

Время тягостных томлений.

Если б страсть тобой владела,

Как она владеет мной,

Ты бы стыд убить сумела,

И, одежды сбросив, смело

Ждала бури грозовой.

Мы забыли б однозвучной

И бесстрастной жизни ход,

Мы бы шаг размерный, скучный

Превратили в полнозвучный

Бурно-бешеный полет!

Во мраке, в тумане, под вой непогоды

Идем мы спокойно и смело вперед.

Спокойно мы сносим удары невзгоды:

Борьба закалила рабочий народ.

Пускай угрожают нам тюрьмы стенами,

Пускай окружают нас злобой враги, –

Мы знаем, что Солнце заблещет над нами

И гордо-уверенны наши шаги.

Мы долго страдали, мы вынесли много,

Но больше ярма не хотим мы нести;

Мы к счастию грудью проложим дорогу

И нас не удержит никто на пути.

И с нашей победой замолкнут все стоны,

И горе исчезнет, и рабство падет;

Мы миру даруем иные законы…

Пустите ж, с дороги – рабочий идет.

Дымно-синие тучи…

Блеск багровых очей…

Чей-то воскрик могучий

Разбудил тишь аллей

И мечтательно-жгучий

Сон усталых полей

Будто тело русалки

В наготе моих снов

Мне сказало: «Как жалки

Вы – рабы своих слов.

Вы – уродства весталки,

Люди серых домов».

И мучительно-яркий,

Как Безумья кошмар,

Ослепительно-жаркий

Злого Бешенства шар

Вспыхнул кругом отважным

В глубине золотой

И отдался протяжным

Стоном в глуби седой.

Он погас и молчала

Глубь заснувших аллей,

И не жить мне сначала

В снах Русалки моей.

Все, что раньше было силой,

В чем кипела бурно кровь –

Взято сумрачной могилой,

Тьмой Забвения унылой –

И не вспыхнет больше вновь.

И стихийной Злобы сказки,

И Любви безумной ласки –

Все прошло, как давний сон;

Смыты дней минувших краски,

Смолк недавний, мерный звон.

То, что ждем мы с дикой страстью,

Что влечет к себе теперь,

Время смоет грубой властью

И навек захлопнет к Счастью

Нас чарующую дверь.

Вы – весеннее утро далекое,

Вы – как сказка минувших годов,

Вы – бездонно-прозрачно-глубокая,

Вы – мечта моих девственных снов.

Я при Вас вспоминаю забытое,

Сердце сладкую песню поет,

Вянут Грусти цветы ядовитые,

Тает душу окутавший лед.

Мне вольней и свободнее дышится,

Призрак Счастья всплывает опять,

Давний зов привлекающий слышится, –

Все за призрак готов я отдать!

Чем ни дальше от Жизни уходишь

В безответные дали пустынь,

Тем все больше Покоя находишь,

Тем все меньше богов и святынь.

Там вздыхаешь ты вольною грудью,

Там свободным себя сознаешь

И безмолвную песню безлюдью

В упоении силой поешь.

На подушки склоняясь, в мир иной уносясь,

Я в покое пустом засыпал чутким сном,

И, смеясь, надо мной едва зримой волной

Проплывали бесплотные грезы.

Легкий шепот звучал, легкий звон замирал,

Словно вздох лепестка, словно шелест листка,

Этот звук волновал, и томя вызывал

На глаза мои слезы.

……………………………….

И закат догорел, и печален восток.

Я не жду уж зари. Я совсем одинок.

Я – разбитый сосуд, я – примятый листок,

Тщетно ветер твердит о бескрайнем пути –

Ни желанья, ни сил нету дальше идти.

………………………………………….

О, пустите! В безмолвную бездну уйдем,

Потеряемся в ней навсегда.

Там покой, там мы Счастье и Радость найдем –

Не вернемся назад никогда.

И хоть будем тогда меж людей мы ходить,

Будем пристально в лица смотреть,

Мы другой, Жизнью тайной для всех будем жить

И по-своему знать, и по-своему сметь.

Хорошо, хорошо средь бесплотных теней,

Что навеяны властной мечтой,

И заманчив покров безысходных ночей,

И их сумрак безмолвно-седой.

На глубокое дно невозвратных глубин

Не доносится жизненный звук.

Там Безмолвие лишь властелин,

Там нет горя, страданий и – мук!

Не вернется она, не придет никогда,

Не услышу от ней снова светлого «да!»

И в огне я горю нерассказанных мук,

И терзает меня каждый жизненный звук.

Не ее лишь мне жаль, не ее, не себя,

Можно жить без любви, можно жить не любя, –

Только б знать , что Любовь – не пустая мечта,

И легка бы была тяжесть Жизни креста.

Одиночества крест я свободно бы нес,

И не знала б душа ни печали, ни слез.

Звезда роковой перемены

Восходит над русской землей.

Пора из позорного плена,

Пора нам проститься с тюрьмой,

Ударим же в душные стены

И ринемся в бой роковой.

Восстанем мы дружно и смело

На гибель народным врагам,

Пойдем мы за правое дело,

Пойдем мы навстречу лучам,

А цепи, разъевшие тело,

Мы бросим в лицо палачам!

Пускай уже многие пали –

Могилы борцов не молчат;

Бойцы отомстить завещали,

Могилы о мести кричат.

И если мы дерзко восстали,

То мы не вернемся назад!

Каждый год мы жаждем жизни обновленья,

Каждый год с тревогою и с тоскою ждем:

Не падут ли стены горя и мученья?

Не сменится ль сумрак светозарным днем?

Но кругом все так же: скучно и тоскливо,

Те же крики злобы, та ж вражда и сон.

И любовь, и правда бродят сиротливо

И ползут туманы к нам со всех сторон.

Оглянитесь, братья! Жизнь ведь раз дается,

Каждый год уносит много светлых сил.

Оглянитесь, сколько стонов раздается,

Оглянитесь, сколько позади могил!

Так ужель и этот новый светлый год

Встретим мы речами, тостами, вином,

А когда миг встречи радостный пройдет,

То опять притихнем и опять заснем?

Нет! Хочу я верить, что и в нас есть сила,

Что и мы сумеем встретить Новый год,

Что и нас без бою не возьмет могила,

И что мы без страха ринемся вперед!

В иные минуты я слышу душою старинный и робкий намек

И в бледное сердце вонзается грубо безжалостный, горький

упрек,

И хочется думать, что все вокруг так же, как было и прежде:

Земля с торжествующей песней смеется в своей изумрудной

нарядной одежде,

И небо родное… и радостью Детства трепещут под огненным

солнцем луга.

И волны с Любовью, с приветом лобзают замкнувшие их

берега.

И я со скамьи городского бульвара смотрю в золотистую

Прошлого даль,

Которое было, и счастье сулило, которого нету, которого жаль.

*

…Лесная поляна… Вздыхает лениво затона глубокого

белая грудь

И падают листья спокойно и плавно в бездонную, влажную муть.

…И снилось ребенку, что белые башни росли глубоко под

водой,

И слышал он музыку: томную арфу и звучный, искристый

гобой:

То в царстве подводном в часы предвечерних безлунных

бесшумных мечтаний

Играла безумная странная дева, дочь темных, чарующих негой

сказаний.

Когда ж озарялось подводное царство багровой улыбкой

багровой

луны,

То тихо, как воры, туда проникали проклятые Богом и

Радостью сны:

И снились ребенку бескрылые гады, с большими зубами, без

глаз, без голов…

Они извивались и чем-то грозили…И он, просыпаясь,

смеялся в

сознаньи, что это создания снов.

*

О Молодость! Счастье! Там злые уроды мелькали во сне.

Теперь они всюду. Всю землю покрыли. Вверху и внизу, и

кругом. И во мне!

Напрасно я силюсь забыться, проснуться и тщетно

стремлюсь я

к покою мечтой:

Не слышно гобоев – и Город сжимает мне горло железной, в

крови омоченной рукой…

*

По пальцам сочится густою струею еще не остывшая, теплая

кровь

Задушенных прежде, как я, понимавших, всю бездну

Презренья и

высшее слово – Любовь!

Из страны ароматной и лунной

Кто-то звон мне родимый донес –

Всколыхнулись души моей струны

И гирлянды причудливых грез.

Меня светлым венком окружила

В ореоле серебряной мглы –

Возвратилась ко мне моя сила,

Закричали победно орлы.

Этот звон – не созданье больного ума:

Для меня он отчетливо слышен,

И я знаю, что призрачна тьма ,

Что я звоном спасен и возвышен.

*

Как будто бы я погибаю: все дальше отходит всем

видимый мир,

Все меньше волнует, влечет и чарует меня человеческий

пир.

Все громче твержу я: «Как жалки

Вы – люди безжизненных серых домов,

Бесстрастных приличий, уродства весталки,

Рабы обесцвеченных слов.»

Бросайте же камнями слепо и злобно,

Кричите, жалейте… Я вас не боюсь –

Я тоже над вами напевом надгробным,

Как громом небес, разражусь.

Но ваша нора, о презренные люди,

Не скоро вас ждет – она вся впереди.

Теперь утону в созидательном чуде

И дам отдохнуть наболевшей груди.

Ангелов лики исчезли, Демонов скрылись обличья:

Медленно кутает душу мертвый туман Безразличья.

С сумраком бархатным слиты Счастье таящие дали –

В душу безжалостно смотрят темные очи Печали.

Вяло, беззвучно катятся волны изведанных дум,

Дикой, безбрежной тревогой скован измученный ум.

Сердце тоскует, сжимаясь… Близится час роковой!

Гулко пробьет он… Нахлынет мертвенно тихий прибой:

Ангелов нежные лики, Демонов черных обличья

Страшной завесой покроет мертвый туман Безразличья.

Мои грезы осенняя ночь родила,

Их морская пучина крестила,

Им холодная Смерть красоту придала

И их Вечность сама окрылила.

Мне восторгов людских непонятен язык,

Бодрый смех мое сердце терзает:

Кто из бездны Мученья возник, –

Тот вершины Любви презирает.

Кто из бездны Страданья восстал,

Тот не хочет земных утешений

И кто радость Мученья познал,

Тот лишь жаждет все новых мучений.

Они говорят мне, что – в Жизни спасенье.

Что нужно людей полюбить,

Что только в борьбе я найду вдохновенье

И силу о боли забыть.

Но я отвергаю их грубые краски,

Ряды утомительных слов.

Я слышал когда-то крылатые сказки

Те сказки – иных, не рабов.

А те, кто за цепи хватается страстно,

Что скованы Жизнью для них,

Твердит о свободе и счастьи напрасно –

Свобода дана для иных.

Для тех, кто над Жизнью и Смертью смеется,

Кто счастье презренья познал,

Кто с сердцем спокойным волне отдается,

Бесцельно бросаясь со скал.

Кто бродит, безмолвный, по кручам высоким,

Кто в черную бездну глядит,

И всюду бывает всегда одиноким

И Тайну навеки хранит.

Незнакомы мне восторги перед Жизнью и Любовью,

Только холод Отрицанья жжет меня в моей тиши,

Только жалкие осколки, что залиты алой кровью,

Только лишь они способны разбудить покой души.

Страшной злобой Высшей власти суждено мне преступленье,

И не знаю я покоя мирных, радостных утех,

И всегда мне шепчет речи мрачный демон разрушенья,

И звенит в ответ на шепот мой надменный, дерзкий смех.

В сумрак бархатный, синий

Золотые ступени идут.

Красотою таинственных линий

За собой они властно зовут

В сумрак бархатный, ласковый, синий.

Но суровой звучит укоризной

Чей-то голос карающий, медный –

Он проклятьем грозит пред отчизной…

Не пора еще в путь мне победный!

И не время для праздничной тризны,

И не время для тихих молений –

Час упорной, решительной битвы.

И все дальше уходят ступени,

И все тише о счастьи молитвы…

Тают нежно-спокойные тени.

Вновь подвластен я грозному зову –

Взор прощальный бросаю с тоской

И опять надеваю оковы.

О, прости меня, мрак голубой!

Я иду в путь безвестный и новый…

Я много кумиров себе создавал

И жарко молился в ночной тишине,

И чуда я долго, мучительно ждал,

Сгорая в тревожном огне.

Но вдруг налетал грозовой ураган

И в пыль разбивал я кумиров-богов,

И снова я жаждал неведомых стран,

Неслыханных звуков, несказанных слов.

И долго б еще я по свету бродил

В безумном желаньи святое найти,

Быть может, не стало б ни воли, ни сил,

Быть может, я пал бы на мертвом пути.

Но время настало и – Вечность блеснула

С бесстрастным сияньем в бездонных глазах –

И все, чем болел я, – во мгле утонуло,

И все, что любил я, – распалось во прах.

Теперь мне не нужно молитв и страданий;

Не нужно кумиров, не нужно богов,

Не нужно мне вечных, бесплодных скитаний

И шумных восторгов, и радостных слов.

Я Вечности взглядом навек очарован,

Я жажду все больших и больших глубин,

В броню Безразличья я крепко закован –

Теперь я вне Жизни, теперь я один.

Раскрытыми жадно глазами

Я долго и жадно следил

За яркими Жизни огнями

За радостным трепетом сил,

За сменой людей и желаний,

За грохотом туч грозовых –

И полный пьянящих мечтаний

Пел смелый, стремительный стих.

Но яркие, сильные звуки

Затихли теперь для меня, –

Мне скучны восторги и муки

Крикливого, шумного дня.

И хочется мне беспредельно

Исчезнуть в таинственной мгле,

И жить безучастно, бесцельно,

Забыв о далекой земле.

Отдадимся беззаветно чувству тягостной Печали.

Слишком скоро волны Жизни нас до пристани домчали!

И, сводя расчеты с Жизнью, подведем, мой друг, итоги,

Вспомним думы молодые и пройденные дороги,

Вспомним, друг мой, как надежды нас с тобою окрыляли,

Как заманчивые дали улыбались нам и звали.

И в душе звучали гимны, и на зов лились ответы –

Мы торжественно давали обещанья и обеты!

Но нас дали обманули. Жизнь нам слова не сдержала –

И в потоке своенравном к бездне черной увлекала.

Мы боролись и томились, мы мучительно страдали,

Но в борьбе с могучей Ложью бесконечно мы устали.

Мы сдаемся. Скоро пристань. Ждет нас сумрак и покой…

Но прощаемся мы с прошлым с бесконечною тоской:

Все ж не хочется нам, Счастья не изведав, уходить,

Все ж безумно жаждет сердце снова верить и любить!

Где-то над жизнью, над миром, где-то далеко, давно

Видел я женщину в белом сквозь голубое окно.

Канули бледные годы… Видел я много могил.

Всех, кого я ненавидел, всех равнодушно простил.

Властно всегда опьяняет чувство меня лишь одно:

Женщину в белом увидеть сквозь голубое окно.

Странные речи в тумане звучат,

Плачет о счастьи далеком душа,

Синие очи во мраке блестят,

Гордым Презреньем дыша.

Белые розы в гирлянды сплелись.

С черной улыбкой вторгается ночь…

Шепчет Забытое тихо: «Вернись», –

Властно рождается: «Прочь!»

Мертвенно бледные крылья.

Шумы последних страданий…

Муки и радость усилья.

Тьма многозвонных рыданий…

В синей заброшенной Дали

Грустно мерцает свеча.

Облако вечной Печали –

Смерти бесстрастной Туча.

Все люди похожи один на другого

И вместе с тем души у всех одиноки,

Я долго искал человека родного,

Но все были чужды и страшно далеки.

И всем были чужды мотивы молитвы,

Которая слух мне томила, ласкала,

И всех чья-то сила манила на битву,

На варварский бой призывала.

Я себя одиноким назвал,

И теперь я с Судьбою своей

Примирился и ясно сознал,

Что мне нужно уйти от людей.

Я могу на пути их встречать

И в глаза им с восторгом глядеть,

Но сам должен навеки молчать

И, в молчаньи прожив, умереть.

Но тех звуков, что слух мой томят,

То, что душу терзает всегда,

Они взглядом своим оскорбят,

Не поняв ни за что, никогда.

Пусть их пляшут над трупом земным,

Безобразною шумной толпой,

Я к пределам уйду голубым

И сольюсь с бестелесной мечтой.

Ты чужда мне. Ты далеко. Так зачем же, почему

Каждый раз при новой встрече снова хочется отдаться,

Снова хочется тебя мне? Я не знаю, не пойму.

Будет. Чувство ведь изжито… Но так тягостно расстаться

Мне с любимою мечто<ю>; так и хочется, чтоб снова

Дня минувшего Восторги возвратилися ко мне.

Я хочу тебя! И снова вдохновляющее слово

Рваться с губ моих готово в безотрадной тишине?!

О, великая в том сила, велика в том власть,

Кто, про Жизнь и Смерть все зная, сможет Жизнь проклясть,

Кто, с подъятой головою проклянет <нрзб.> Судьбы

И отвергнет тех кумиров, коим молятся рабы.

Кто признает всю враждебность, что таится в этом мире,

Кто вплетет свой злобный хохот в крики Радости на пире.

И отвергнув утешенья, разогнав миражи Счастья,

Будет жить с душой, прикрытой тяжким камнем Безучастья.

С беспорывностью во взоре, в вечным холодом в крови

И с презреньем к Небу, к Солнцу, к человеку и к Любви.

Будут литься дни за днями в подземельях за стеной

И сознанье вечно будет говорить, что в мир иной

Невозможно нам проникнуть, даже властностью Мечты,

И бледнеть от боли будут истомленные черты.

Смерть настанет, но за нею снова Жизнь и тусклый свет,

Мы не можем полногласно произнесть святого «нет».

Довольно! Пора нам на Землю спуститься

Из светлых чертогов мечты.

Нельзя только призрачным теням молиться,

Нельзя созерцаньем вполне насладиться,

Одним ощущеньем одной красоты.

Влечет его страстно к святому страданью

С Олимпа Голгофу он видит всегда

И жребий его в беспредельном исканьи

И их не удержит злой звук: «Никогда!»

Пускай же над нами стена вековая

Стоит, разомкнув свою черную пасть,

На приступ ведет нас рука роковая

Идем мы, любя, и молясь, и рыдая

Идем и без веры, что может упасть

Твердыня, запершая дух наш в оковы,

Идем, проклиная себя на пути,

Мы падаем, чтобы подняться нам снова,

И вечным огнем озаренное слово

Сияет пред нами – нельзя не идти!

Мы живем… Мы не можем не жить,

Так уж лучше в минуту сгореть,

Чем годами тихонько чадить

И молчать, примиряться, терпеть!

Прочь же стонов болезненных гнет,

Порываний бессильных печаль!

Пусть неправда бежит и зовет

К солнцу, к счастью, к свободе, вперед,

В озаренную светлую даль.

Вижу вас я на нем. Вся порыв.

Беззаветная вера в глазах.

То проклятий тиранам призыв

И призывы любви на устах.

Баррикада… Знамена… рабочий идет!

Палачей исступленных напор…

Властный крик: «За свободу, вперед!» –

И ружейные дула в упор…

А затем?.. Все равно! Лучше жить

Один миг, озаренный огнем,

Чем годами тихонько чадить

И погаснуть во мраке сыром.

Настиг меня смертельный взгляд

Среди руин, покрытых прахом, –

И вот теперь меня томят

И смех, и стон единым страхом.

И здесь не светлый гимн лучей,

Не звоны бранного булата,

А трепет меркнущих свечей

И грусть осеннего заката.

Здесь яд отчаянья горит,

Как пятна крови в бездне черной,

И каждый звук, дрожа, стоит

В хитоне горести покорной…

Я прижал свои цепи к губам,

Преклонившись пред волею строгой:

Они скованы вечностью нам

Высоко нам земною дорогой.

И хоть давят они тяжело

Неуклонною толщей железной,

Мне от мысли отрадной светло,

Что прикован я к сфере надзвездной.

И, не зная по воле тоски,

Я пою песнопенья оковам:

Мне их звоны понятны, близки

И звучат воскрешающим словом

В дымящихся свитках тумана

Я судьбы свои прочитал, –

И сердце – кровавая рана,

И думы – разбившийся вал.

Дыханье косматого зверя

Отчаяньем веет в лицо…

…Запру потаенные двери,

Привешу замок на кольцо.

Но – ах! – не осилю поднять я

Усталой рукою засов –

И реют безвластно заклятья,

И гаснет без отзвука зов.

Полные тихих томлений,

В миг нежеланной разлуки

Стали мы с ней на колени,

Сжали холодные руки.

Трепетный луч зазмеился,

Тучка заплакала щедро.

В хмурое небо вонзился

Верх многодумного кедра.

Слышишь? Бубенчик прозвякал…

Лязгнула глухо подкова…

Кто-то беззвучно заплакал.

Чье-то растаяло слово.

В пятнах холодного, синего света

Дремлет под инеем белый бульвар,

Смехи людские (веселье скелета!)

Рвут нити благостных чар.

Тянутся шумные, наглые маски,

Черные жала безобразных слов

Ранят молчание царственной сказки, –

Девственность белых снегов.

Свет будет из темной расселины,

Откуда его мы не ждем.

Уж верные стрелы нацелены, –

Готовы пролиться дождем.

И в день вакханалии мерзостной,

Когда осенит нас Порок,

Польется карающий, дерзостный

Расплавленный Гневом поток.

Он смоет теченьем стремительным

Созданья нечистой мечты, –

Но в вихре, для мертвых губительном,

Воскреснут живые цветы!

«Ты урод!» – гремящим криком

Было брошено мне вслед, –

И спокойно, с ясным ликом

Я сказал на крик в ответ:

«Да, урод я, но уродом

Тайна сделала меня:

Я искал под темным сводом

Пламя скрытого огня.

И, сходя раз вглубь пещеры

С высоты пустынных гор,

Уронил я факел веры

И – облек меня позор.

Я урод! Но помню ясно,

Как умел я встарь любить, –

Вы же дремлете бесстрастно

И не вам меня судить!»

Слышу зов лебединый

С отдаленных озер,

Но Рок – темные льдины

На пути распростер.

И полночное море

Не пускает меня,

И в заплаканном взоре

Нет былого огня.

Зовы льются слабее,

Непогоднее Твердь.

Мертвым холодом вея,

Приближается – Смерть.

Как много Дум в душе трепещет

И рвется в цепи новых слов!

Так море безнадежно плещет,

Стремясь из вечных берегов.

Но лишь обрывки бледной пены

Да трупы чуждых пришлецов

Оно бросает через стены

Гранитных, темных берегов.

И лишь в часы Тоски великой

Оно все силы соберет

И с бурным воем, с болью дикой

Ложбинку новую зальет.

Не так ли Дух? – Лишь редко-редко,

Когда Тоска к нему прильнет,

Расправит крылья, сломит ветку

И Слово новое найдет.

Бурей залпов орудийных мой костер хотят задуть

И холодными штыками ранить трепетную грудь.

Но, глупцы, они забыли, что слита я из огня:

Я их сталь в груди расплавлю, и не ранить им меня!

Я пришла, мои дороги никогда не шли назад,

Час возмездия ударил, час восстаний и расплат!

В громе пушек слышу только затаенную боязнь

И несу друзьям – победу, а врагам – позор и казнь!

Я люблю венцы из терний

На любимых надевать

И часы Тоски Вечерней

Алой кровью расцвечать.

Я люблю под гул набата

Про Молчанье ворожить, –

Море рдяного заката

Влагой ландышей кропить.

Я люблю из темной боли

Создавать огонь стихов

И впивать дыханье воли

Под бряцание оков.

Как нарцисс, в себя влюблен ты,

Как Весна, собою пьян, –

Пред тобой все горизонты

Скрыл пленительный туман.

Блеском Юности украшен,

Ты ветрам подставил грудь –

И к огням далеких башен

Неуклонно правишь путь.

И не видишь ты, что башни

Лживой чарой сплетены

И что жребий наш всегдашний –

Жить в кругу немой стены.

Но я знаю: час настанет,

И в бесстыдной маске ложь

На твоей дороге станет, –

И ты Юность проклянешь.

Разрушены дома снарядами орудий,

Поруган наш закон, лежит во прахе честь,

Насилие язвит и нагло давит груди, –

Но в них горит огонь и ярко рдеет месть!

…Раскинутся опять поникшие знамена,

Запенится опять бушующий поток,

И новых волн напор размечет все препоны,

И, разметав, помчит, как мчит река листок!

…Прощали долго мы, но не простим обмана,

Не отдадим того, что с бою взяли мы…

Мы ранены врагом, – но не смертельна рана!

Мы брошены в тюрьму, – но есть у нас ломы!

Пускай же льется кровь дымящейся струею,

Пускай дрожит земля и пламенеет твердь, –

Поднимем мы свой стяг бестрепетной рукою

И грозный вспыхнет крик: «Свобода или смерть!»

Над притихшею земною пустыней

Звездоокая ночь пролетает.

Снег повсюду лежит бледно-синий

От холодного света не тает.

Иней, в лунную сказку влюбленный,

На деревьях горит огоньками,

Мир молчит, в тишину погруженный

И закутанный в саван снегами.

Но Душа в этой мгле бледно-синей

Различает яснее дорогу

И смелее летит над пустыней

К позабытому за день чертогу…

Не люблю я светлых песен

О лазурных небесах,

И о том, что мир чудесен,

И о том, что автор благ…

Не пристали нам улыбки

И крылатые Мечты, –

Гнется мост под нами зыбкий

Над провалом пустоты.

Вихри буйные рыдают

Над безбрежностью снегов, –

Словно Солнце отпевают

Толпы белых мертвецов…

Ты создан из белого, лунного камня,

А лунная грусть безответная

Как ветру волненье, – робка и близка мне,

Как Полюсу тишь неприветная.

Мы вместе грустим, одинокие оба,

Нездешней Тоской опечалены, –

За толстою крышкою вечного гроба

Мы чувствуем в небо прогалины.

Прошумело весеннее платье.

Словно Ангел к Душе наклонился.

Обо всем ей хотел рассказать я,

Но под властью Святого Заклятья

Головою поник – и забылся.

Крылотрепетных слов вереницы

Утонули во мгле мутно-зыбкой,

Как в свинцовости неба зарницы, –

И желанье сомкнуло ресницы

Перед яркой, дневною улыбкой.

…Быстролетны нездешние тени,

Тихозвучны о счастьи намеки:

Миг – и скрылись во мраке ступени,

И растаял мираж достижений,

И поблекли небесные строки.

Усталость моя мимолетна,

И снова я встал и иду.

Туманов сырые полотна

Закрыли родную звезду.

Тоска изостренные копья

Вонзает в иссохшую грудь,

И падают мертвые хлопья

На дикий, неезженный путь.

Весенняя доля забыта,

Тревога не сходит с лица

И урна надежды разбита…

Но надо идти до конца.

Седые змеи зимней вьюги

Мой путь снегами занесли,

Но слышу светлый зов Подруги

В морозно-дымчатой дали.

Напрасно звон печальный хочет

Вернуть меня с пути домой

И ветер яростный хохочет,

Как злобный демон, надо мной,

Напрасно крики грозной Бури

Летят над далями снегов, –

Сквозь вой и вопли диких фурий

Слышней моей Подруги зов!

Быть может, сны меня покинут

И жизнь безвременно замрет, –

Лучи Любви, смеясь, раздвинут

В обитель Смерти черный вход.

Слышу зов я! Надоела мне равнин пустынных даль,

Сердце в горы захотело, – прочь же схимница-Печаль!

Сердце бьется, крылья плещут в пьяной Солнцем синеве,

И, как молнии, трепещут мысли в буйной голове.

К лону Воли припадая, я разбил замки ворот,

Как комета огневая, я лечу – вперед, вперед!

Я убил змею бессилья и проклятье темных чар.

Сердце пьяно. Плещут крылья. Близок Солнца жгучий жар.

Вижу светлое сиянье, беззакатную зарю…

Прочь, раздумье! Прочь, молчанье! В этом блеске я сгорю!

Бриллианты весенних цветов

Солнце огненным оком лелеет,

С изумрудных, воскресших лугов

Ароматом и свежестью веет.

Томно шепчет Весна: «Отдохни!

Здесь, на лоне безгрешном и юном

Позабудь про минувшие дни

И прислушайся к радостным струнам!»

Сердце чистым восторгом пьяно,

Ничего ему больше не надо…

Наконец-то предстало оно,

Долгожданное мной Эльдорадо!

Украсила Полночь алмазами звезд

Весеннего неба корону,

И звезды, сплетя зыбкоогненный мост,

Зовут меня к Божьему трону.

Тоскою иль Страхом Душа пленена, –

Ее эта ночь успокоит,

И, вызвав печальные тени со дна,

Их светлою ризой укроет…

…Искрится росинок жемчужная пыль

Над черною бездною Боли

И к небу возносит сверкающий шпиль

Желанье Забвенья и Воли

Много было мерцаний,

Но миражами были они.

И от внешних лобзаний

Я иду к вам, осенние дни.

Ваши хмурые ласки

Мне отрадней, чем юный обман,

И родимые сказки

Мне нашепчет осенний туман.

Не лучу золотому

Из пустыни меня увести:

Обречен я иному,

Обречен я иному пути.

Оскорбленных отверженцев мать,

Всегубящая жрица Чума!

Дай мне миг наслажденья узнать,

Посети моих ближних дома,

Чтобы в братской крови искупать

Мог я грезы больного ума.

Свей шипами усеянный жгут,

Над землею его занеси,

Совершая свой праведный суд,

Все строенье людское снеси

И в теченье немногих минут

В безвозвратную даль унеси!

Расстели свой могильный покров,

Преврати Землю в мерзостный труп,

Раны Смерти прекрасней цветов,

Запах тленья мне близок и люб,

Я для встречи с тобою готов,

Для лобзанья отравленных губ.

Водка! Святая, чудесная влага!

Дьявол она или Бог – я не знаю,-

Знаю одно: в ней огонь и отвага,

С нею я ближе и к Аду, и к Раю!

С ней забываю, что путь земной труден,

С ней прилетает желанная Воля

И от ползучих, томительных буден

Мчит далеко меня бес Алкоголя.

Я над пустыней земной вырастаю,

В сердце горит огневая отвага!

Думами близок и Аду, и Раю,

Водка, с тобой я, чудесная влага!

Склоненные внимательные лица,

Цепями книг окован светлый зал.

Передо мною пыльная страница –

Затертый ледоходом лет журнал.

И любопытством трепетным волнуем,

Словам умерших жадно я внимал.

Живая жизнь, подобно тихим струям,

Шумела где-то, странно далека,

И я припал к Былому поцелуем,

Но и в Былое шла со мной Тоска.

Куда я ни смотрел, лишь Смерти тени

Мрачили жизнь и в прошлые века

И тяжко бились крылья преступлений.

В тоске я отрывал от книг свой взор,

А зал был полон страшных привидений:

Вот у окна беззвучный разговор

Ведут два тощих, испитых студента.

Смотрю на них внимательно, в упор,

Их тусклых дней бескрасочная лента

Передо мной как призрак бредовой,

Не видно в ней лучистого момента!

Одну борьбу с ползучею нуждой

Я вижу в их глазах мертво голодных

Да горьких мигов похоронный строй

Угадываю в жестах несвободных,

И чую звук их шелестящих слов,

Безобразных, бескрылых и бесплодных.

Рожденные на камнях городов,

Смешные и печальные уродцы!

Они не знали солнечных лугов,

Не падали в подземные колодцы

И не взлетали в голубую высь,

Чтоб с Дьяволом и Богом побороться!

Они с землей и Городом сжились,

Опутала их пошлость мелочами

И в мозг влила им мыслей сгнивших слизь,

И на меня оплывшими глазами

Из глаз их гнусно глянула теперь,

И поскорей над пыльными строками

Склонился я, закрыв пред нею дверь.

А в окна мертволикая столица

Смотрела хмуро, как угрюмый зверь,

И тенью Смерти покрывала лица.

Влачась по уличным камням,

Среди бескрасочных строений

Я позабыл воздушный храм

Весенне-легких настроений.

Опутал душу жадный грех

Сетями цепкими порока,

Глаза погасли, юный смех

Застыл на дне Тоски глубокой.

Гнилой туман закутал мир

И бродят мысли в нем устало,

Справляет Дьявол наглый пир

И злость, рыдая, точит жало.

А если феи запоют

Их заглушит столичный грохот,

Схоронит пьяный звон минут

И проституток пьяный хохот.

Но я вернусь в забытый храм,

На лоно детских настроений

И душу радостно отдам

Во власть безгрешных песнопений.

Я буду снова, юн и рад,

Встречать рассветные намеки,

И негу царственных баллад

Вложу в мечтательные строки.

Небо млеет в стыдливом румянце,

Дали кажутся смутным намеком,

И созвучья в ритмическом танце

Набегают вспененным потоком.

Легкокрылые рифмы с приветом

Прилетают из алого моря,

Залиты вечереющим светом

С легкой дымкою грусти во взоре.

И закатные робкие тени

С несказанною болью вздыхают,

И гирлянды моих песнопений

Бриллиантами слез украшают.

Увенчанный меркнущим светом,

Построенный Будущим храм,

Знакомый безумным поэтам

Да их огнекрылым мечтам,

К тебе обращаюсь с приветом,

Тебе вдохновенье отдам.

За будничным серым покровом

Пылает и пышет заря,

И в свете пурпурно-багровом,

Невиданным блеском горя,

Согретый несказанным словом,

Рисуется образ Царя.

Рисуется лик Властелина,

Который на Землю грядет,

Которого наша равнина,

Не зная, не веруя, – ждет,

Который деяние Сына

И «Семя Жены» разотрет!

Мне видятся наши потомки

И пламя последней борьбы,

И возглас Антихриста громкий,

И возглас бесстрастной Судьбы,

Планеты восставшей обломки

И – звон возвещенной трубы…

За будничным серым покровом

Я чую немеркнущий свет,

Согретый несказанным словом

Царя неродившихся бед, –

И к этим явлениям новым

Я свой обращаю привет!

Ах, все мы несчастны, и наги, и нищи,

И северный ветер Сурового Рока

Заносит к счастливым печали в жилище,

И каждое сердце живет одиноко.

Рожденные бедной черницей-Землею,

Мы небом от века до века забыты,

Приходим, уходим бесцельной тропою,

И флером Загадки все миги повиты.

Сейчас вот сижу я в тюрьме, за стенами,

А там-то за ними ужели свобода?

Ужели там нет пелены пред глазами?

И разве раздвинут там край небосвода?!

О глупые люди, о жалкие тюрьмы!

Навек нам дарованы Роком законы,

Не знаем покоя, забвенья и бурь мы,

В предвечной тюрьме мы бескрылые стоны!

Толпа обласканных закатов облаков,

Задумавшись вверху, повисла над тюрьмою,

Плывет издалека напев колоколов,

Ракита шелестит апрельскою листвою.

И сумерки идут. Вино вечерних грез

Они с собой несут и льют мне в грудь больную,

Тревога умерла, уснул в душе вопрос,

Я больше не в тюрьме, я трепет крыльев чую.

Они меня несут в надзвездный, тихий мир

Далеко от людей и грязных душных камер,

От мира, где все – тлен, где каждый нищ и сир,

Где Воскресенья звон давно затих и замер.

И слышу снова я напевы звучных струн,

И вновь звенит кругом поток жемчужных песен,

Он то едва журчит, то хлещет, как бурун,

Немолчно говоря, что мир дневной мне тесен!

И все ясней, явней сплетенный Грезой сон,

То жгучий, то больной, то детски-тихий, кроткий, –

И призрачна тюрьма, цепей холодный звон

И лунным серебром облитые решетки.

Сквозь решетку мертвым оком

Смотрит в камеру луна.

Я в раздумьи одиноком,

Грудь тоскою стеснена.

«Жизнь – проклятая химера,

Полон горя каждый час…»

Вдруг мелькнуло в мыслях: «Вера!» –

И я вспомнил. Вспомнил – Вас!

И пропал кошмар тюремный,

Ярко вспыхнула Заря

И из пропасти подземной

Я умчался, весь горя.

Крылья шумно заплескали

В море вольной синевы.

Эту радость Вы мне дали,

Эти крылья дали Вы!

Пылает факел погребальный

И в тьму безвестную влечет,

А Юность песнею прощальной

К забытым снам меня зовет.

О счастьи вкрадчиво вещает,

Что по возврате ждет меня,

И в ночь осеннюю бросает

Гирлянды яркого огня.

Но путеводный факел жадно

Стремится вдаль, во тьму скользя,

И я, – усталый – безотрадно

Шепчу: «Вернуться мне – нельзя!»

Где я прошел, мою путину

Снегами Смерти занесло,

И вихрь в бездонную пучину

Умчал и парус, и весло.

Померкли ясные созвездья,

Все гуще тьма, все круче сход,

И медный колокол возмездья

В глухой дали про Смерть поет.

И песня Юности смолкает,

И тщетно сердце иногда

К ней стон испуганный бросает…

В ответ ни эха… ни следа…

Ах, сегодня опять он воскрес,

Похороненный памятью миг!

И явился в венке из чудес,

В ожерельи из грез молодых.

Да, он с прежней улыбкой стоял,

Да, он в прежнем весеннем венке,

Но заброшен и темен мой зал,

Посвященный богине – Тоске.

И улыбке в ответ не нашлось,

У меня ни улыбки, ни слов…

Только сердце безумно рвалось

За стихающим звуком шагов…

Гулко ударил войны слепой гром,

Ворон зловещий примчался и сел,

Клювом он движет, как острым ножом,

Взор его жаден, безумен и смел.

Когти он в тело живое вонзил,

Крыльями бурю пожара зажег,

Сердце и перья в крови омочил,

Трубит победу в пылающий рог.

Звуки летят, словно дьявольский вой,

Скована страхом поникшая даль,

Смерть пролетает в фате огневой

И на руинах рыдает Печаль.

Он улетает, и следом за ним

Тянутся змеи проклятий и слез,

Тянется черный, удушливый дым,

Стрелы укоров, бессильных угроз.

Он улетает… И что ему плач?

Что ему горе и ропот земной?

Он насладился, извечный палач,

Мукой, слезами и кровью людской.

Целен и жаден он был на пиру,

Но неспокоен возвратный полет:

Снова почуял он злую игру,

Снова убийство пьянит и влечет!

Небо Грехом окаймилось,

Ложью покрылась Земля,

Солнце печалью затмилось,

Кровь оросила поля.

Дикие ужасы пляшут,

Горе пред ними трубит,

Черные вестники машут,

Слышен напев панихид.

Красные звуки набата…

Горький напев похорон…

Солнце Тоскою объято…

Кровью залит небосклон…

Близки реченные трубы,

Веет могильная тень.

Жизнь истомленные губы

К Смерти прижмет в этот день!

Еще пылают вышки башен,

Еще ласкает их закат,

Но мрак ночной в упорстве страшен

И крылья ночи уж шуршат.

И взор ее совиный, мутный

Плывет и – как водоворот

Вбирает блеск дневной, минутный

И чуждым холодом гнетет.

И башни в серых волнах тонут,

Смывает их вершины мгла,

И, – как испуганные, – стонут

В глухой дали колокола.

Но вскоре вопли их стихают,

Земля безмолвна, как погост,

Бесшумно тени пролетают,

Бесшумно льется шепот звёзд.

Сковали мне руки цепями

И заперли в камере грязной,

И пьяными, злыми словами

Ругали меня безобразно.

И спорили долго о казни,

Чтоб было в ней больше позора,

Но выслушал я без боязни

Ползучую весть приговора.

И вот бессердечные гномы

Меня окружили, толкаясь,

Подняли со связки соломы

И вон повели, насмехаясь.

На двор привели, привязали…

Я знал, что сейчас умираю…

И губы мои задрожали,

И с них сорвалось: «Презираю!»

Из печальных, осенних цветов

Благородной и нежной рукою

Много сплел он душистых венков,

Окропленных вечерней росою.

Не был он закаленным бойцом

И глашатаем Солнца и Счастья, –

Он, – скорее, – был лунным лучом

Посреди темноты и ненастья.

Он, как месяц, печально проплыл

И холодным, но ласковым светом

Бездыханную ночь озарил

И – как месяц, – погас пред рассветом…

В бесколонном сияющем храме

Звезды пели лучистые гимны,

Возжигали безгрешное пламя, –

Фимиам благовонный, бездымный.

А земля, обагренная кровью,

Погруженная в омут обманов,

Обращала к ним взоры с любовью

Из-за полога бледных туманов.

Но, отдавшись экстазу молитвы,

Не заметили звезды привета,

Не расслышали возгласов битвы

И земле не послали ответа.

И она с безнадежной мольбою

Осталась одинокой и пленной

И, закрывшись кровавой фатою,

Зарыдала с тоскою смиренной.

Он из гордых дум изваян,

Чистой кровью окроплен,

Крепкой ненавистью спаян

И любовью освещен.

Мир про многое забудет,

Многих скроет смертный мрак,

Он же в Вечности пребудет,

Как негаснущий маяк.

И в грядущие эпохи,

Щит забвения пронзив,

Перельются наши вздохи,

Наш пылающий порыв.

Нами созданное пламя

Искры новые зажжет

И для новой Битвы знамя

Наш потомок развернет!

Дома безогненные очи

Вперили в лунные моря,

Но – роковой противник ночи –

Уж машет крыльями Заря.

Вливает волны белой мути

В бездонно молчаливый мрак

И на руинах тайной жути

Вздымает Солнце свой маяк.

И мечет искры золотые

В глаза безогненных домов,

И улыбаются живые

На месте мрачных мертвецов.

Непристойно приседая, пляшет, пляшет кэк-уок,

Юбка, взвившись, обнажила черный, млеющий чулок.

Похоть думы замыкает в безысходное кольцо

И протягивает властно исступленное лицо.

Все смешалось… топот пляски… запах пудры и духов…

Глубже бездна, жарче пламя бредовых, горячих снов.

Топот ближе. Приседая, пляшет, пляшет кэк-уок,

И, взвиваясь, обнажает юбка млеющий чулок.

Солнце губы протянуло

К страстно-дышащей земле.

И земля к нему прильнула,

И сознанье потонуло

В золотисто-пьяной мгле.

Все земное платье смято,

Громче говор жарких струй,

Солнце заревом объято.

В грешных волнах аромата

Слышен звонкий поцелуй.

Сердце трепет сладкий чует

И томительную дрожь.

Страсть победу торжествует

И насмешливо ликует

Опьяняющая ложь.

Ты с детских лет ползучей паутиной

Оплел мой мозг и душу, как паук.

Привлек к себе стоцветною картиной,

И твой больной, неугомонный стук

Тревожит сердце зло и неустанно,

И жжет огнем неугасимых мук.

Но я с тобою скован властью странной,

Как с гробом скован неразрывно труп!

Мне мил твой облик глыбисто туманный,

Мне сладок яд твоих отравных губ,

Живит меня мрак твоего разврата

И воздух твой промозглый сердцу люб.

Пороком ум мой напитав богато,

Учил меня ты с Богом в бой вступать,

Введя в храм тьмы, – казалось, – без возврата

О чистоте потерянной рыдать

И вслед за стрелами хулений дерзких

Плач покаянный к небу воссылать.

В домах распутства, в поцелуях зверских

Томил мой дух, настойчиво шепча

Про сладкий ужас извращений мерзких.

Бесстыдству и презрению уча,

Ты отравил мою больную душу

И все темней горит моя свеча!

Но я твоих заветов не нарушу:

Навек я твой, – жестокий Властелин!

Перед могильным мраком я не трушу

И не хочу я мира тех долин,

Где человек, – наивный, как ребенок,

И Богу, и Судьбе покорный сын.

Пусть воздух там живителен и звонок,

Пускай там счастьем дышит каждый звук!

Милей мне скрип ящеровидных конок,

Свет фонарей больных и резкий стук

Встревоженно танцующих пролеток,

Чем жизнь без бурь, без горечи и мук!

Пусть вне тебя мир радостен и кроток,

Свет ярче там, где гуще темнота,

Свобода нам милей из-за решеток

И меж уродств желанней Красота!

Редеет мрак и дым угарный,

Слабеет бунтовской упырь,

Царю и Богу благодарный

Встает народ наш – богатырь!

И никнут красные знамена,

Заносит их забвенья прах,

И блеском неба озаренный,

Горит трехцветный, русский стяг.

Уж близко утро воскресенья,

Замрет крамольный дикий бред

И этим дням свое презренье

Мы бросим с гордостью вослед.

А сами станем тесной ратью

У трона Русского Царя

И осенит нас благодатью

Любви зиждительной звезда.

Моя любовь развеялась печалью,

Цветы убил безжалостный мороз

И с горечью невыплаканных слез

Стою один перед пустынной далью.

Мир сумраком одет, как темной шалью,

В душе дрожит томительный вопрос,

А Ночь полна предвестий и угроз,

И молнии сверкают грозной сталью.

Неозаренный путь мой тих и пуст,

И тщетно из моих дрожащих уст

Летят проклятья, просьбы и призывы.

Их гасит Ночь кошмарной тишиной,

И все слабей и трепетней порывы

К огням небес из бездны роковой!

Смеясь, заплывшие глаза Порока

Глядят в мое темничное окно,

А у меня все грустно и темно –

Весенний свет и пурпур зорь – далёко.

Нечистый взор, – как повеленье рока

Влечет меня все ниже, в глубь, на дно,

Где, – чую, – будет все погребено,

Что я любил и уважал глубоко.

В греховной пляске мечутся мечты,

И медленные, хищные цветы,

Растут из липкого, гнилого ила,

Бросая мне предательский намёк.

Борюсь ещё, – но – миг – и все покрыла

Твоя волна, – несытый зверь – Порок!

В ночную грудь впилися жала

Больных, озябших фонарей,

Замки с покорностью усталой

Висят у запертых дверей.

Глаза домов, часам покорны,

Сомкнули строй усталых век,

И свет, впиваясь в сумрак черный,

Струится только из аптек.

Шаги бессонного гуляки

На миг сон улиц всколыхнут

И сгинут в тяжкодумном мраке,

В пучине дремлющих минут.

Моя Тоска встает, рыдая, –

И гонит в мрак, и тянет в Ад,

А жала фонарей, мигая,

Немую ночь сосут, язвят…

Унылая зелень бульваров

Милей заповедных лесов,

Как тяжкие цепи кошмаров

Блаженнее роскоши снов.

Моря, и равнины, и горы

Ничто перед вами – дома,

Как юные чистые взоры

Пред теми, где грешная тьма.

Разжал я ей алые губя

Своим поцелуем палящим

И жестом внезапным и грубым

Обнял ее круглые плечи…

Погасли смущенные свечи, –

Одни мы в потоке кипящем!

Вспыхнули молнии страсти,

Белое тело сверкнуло,

В пьяной, томительной власти,

В бездне немых содроганий

Все потонуло!

Бешенство груди несытой,

Бедер дрожащих извивы,

Хмель в поцелуях разлитый,

Искры безумных желаний, –

Шепот стыдливый!

Но голос Дьявола не дремлет,

Твердит о смене наслаждений,

И пьяный мозг уже не внемлет

Тому, что робко сыщет стыд,

И мрачным пламенем горит

Заря отверженных сплетений.

И там, где кричали орлы,

Протянулись ползучие, цепкие змеи,

Изогнувши свои сладострастные шеи,

И в холодные кольца зажали

Лебедей, опьяненных развратом…

…………………………………………

В бездне царственной мглы

Смехи Дьявола вдруг зазвучали

Громовым, тяжкомлатным раскатом!

Была весна. В земных хоромах

Горели брачные запястья,

Дыханье девственных черемух

Томило дух желаньем счастья

Земную грудь истомой раня,

Лобзали солнечные губы

И светлым звоном мозг туманя,

Трубили в огненные трубы.

Но был он бледен и заплакан,

В весенне-радостных хоромах

Смотрел с тоской в бездонный мрак он

И в нем искал очей знакомых.

В его плененном думой взоре

Росинки слез, дрожа, сверкали,

И блекли радостные зори,

И песни Солнца замолкали.

И как Мир ни был юн и весел,

Проникся все ж его печалью,

И дождик сеть свою повесил

Над отуманенною далью.

Напрасно хочет Жизнь пленительным туманом

Окутать предо мной свой безобразный храм:

Навек прикован взор к горящим кровью ранам

И ненависть свою за Счастье не отдам!

В темницах, и дворцах, и меж степных просторов

Я узник немощный, я раб земной тоски,

Но в мертвой тишине бездонных коридоров

Пою дома распутств и славлю кабаки!

И нравятся мне вор, убийца, и ползучий,

Продавший честь шпион, и жадный ростовщик:

В их ласках Дьявол сам, низверженный – могучий

Являет мест свою, свой заклейменный лик.

И только в их кругу, среди бесов глумленья,

Среди озлобленных, бунтующих людей

Рождаются цветы великого презренья

И вспыхивает весть о гибели всех дней,

О Дне, когда во всей закованной Вселенной

Мятежный, жадный крик свирепо пролетит,

Когда на Бога Мир восстанет полоненный

И оскорбленный Бог Мир Смертью поразит!

Руками тяжкими сжимал меня разврат

Среди продажных тел, среди подушек сальных

И – вдруг – в окно проник томящий аромат

Забытых мной цветов, безгрешных и печальных,

И вспомнился в тот миг мне деревенский сад,

И ясность дней былых, наивных и кристальных,

И тихих вечеров задумчивый закат

Над далями полей осенне-погребальных.

Померк и потускнел мой распаленный взор,

Любовь и чистоту, и грез былых укор –

Все воскресил во мне цветов забытых запах.

Но льется он слабей, и вновь я в скользких лапах:

Напудренных грудей порочный аромат

Мое дыханье жжет, и вновь я твой – разврат!

Под туманною, блеклой вуалью

Безутешная осень пришла,

Поглядела на Землю с печалью,

Погребальные свечи зажгла.

Из безгрешного воска березы

Догорают во мгле ледяной,

Их зеленые, девичьи грезы

Умирают одна за другой.

Их слезами холодными мочит

Караван пробегающих туч,

И над их наготою хохочет

Бессердечный, чахоточный луч…

Вечер осенний спокойно-безгрешен,

Сумрак поля утомленные нежит,

Месяц в печали своей безутешен –

Тучки прозрачные трепетно режет.

Храбро их рубит серебряный воин,

Быстро скользят его белые латы,

В храмине вечере он не спокоен,

Мчат его грезы в порыве крылатом.

Мчат его в звездный, сияющий терем,

Где – с ним в разлуке – изныла царевна.

Тучи вздымаются гибельным зверем,

Ширится бездна с насмешкою гневной.

И не узнать ему счастья свиданья,

Он присужден к постоянной разлуке,

Вечны порывы его и скитанья,

Вечны его безутешные муки.

Пред ним лежала жизнь манящим, светлым залом

И пер ему хор грез про брачный трепет танца,

Но – шевельнула Смерть своим грозящим жалом

И с юных щек навек сбежал огонь румянца.

Улыбкам и Весне был, как ребенок, рад он,

И в тишине его ласкало Вдохновенье,

Но грозный час пробил: над ним клубится ладан

И празднуют в сей день победу – Смерть и тленье.

Недвижное лицо желто, как слепок воска,

И неземной покой в его стеклистом взоре,

И близок катафалк, – последняя повозка, –

И скрип ее колес влечет нас в омут горя.

Нам хочется рыдать, безумствовать и плакать,

Нам хочется проклясть лик грозной Немезиды,

И, павши ниц лицом, в сырую грязь и слякоть

Грызть руки и кричать от боли и обиды.

Но умирим сердца, обидный крик задушим

И затаим в себе всей скорби нашей жгучесть,

Стенаньями в сей миг молчанья не нарушим:

Есть в смертной тишине особая певучесть!

Пускай чернеет гроб, пусть тихо плачут свечи,

И тихо плачем мы под звон кадил и пенье,

Но пусть в сердцах у нас растет желанье встречи,

И вера в Жизнь растет, и вера в Воскресенье!

Фонари, – золотые кудесники, –

Только вы по ночам не мертвы!

Вы отрадные, яркие вестники

Над провалом утихшей молвы.

Черно-синяя ночь плащаницею

Обвила городскую гульбу,

И оплывшею, старой блудницею

Город спит, разлагаясь, в гробу.

Смерть зловеще звенит колокольцами

На угрюмых, пустых площадях,

И сжимает змеиными кольцами

Неуснувших томительных страх.

И лишь вы, золотые кудесники,

Говорите, что свет не погас!

Вы отрадные, яркие вестники

В этот мертвый, губительный час!

Окна в теплицах разбиты,

Глушит полынь цветники,

К пруду припали ракиты,

Пруд оплели тростники.

В зеркале водном не видно

Голых, мелькающих ног….

Дом покосился обидно,

Сад одичал и заглох…

Здесь только мрак воскрешает

Старые сказки и быль,

Месяц в окно проникает

Сквозь паутину и пыль…

Снова в тоске и в надежде

Старые лица живут,

Голые ноги, как прежде

Пруду о страсти поют…

Красны окна домов на закате,

Синевой отливают снега…

Я тоскую о давней утрате,

Моя дума горька и строга.

За окном провизжали полозья,

Семенит старичок с костылем…

Ах! В плену у мучительных грез я

И покой мне давно не знаком!

Головою к стеклу прислонился,

Всем погибшим слагаю привет…

Над пустынностью улиц разлился

Электрический, матовый свет.

Бестревожен и бескровен

Поля мертвенного лик,

Путь ухабистый неровен,

Лихо гикает ямщик.

Зимний воздух жгуч и колок,

Бег саней моих певуч.

Дремлет строй угрюмых елок,

Млеет месяц между туч…

В слепой свирепости над Миром

Подъемлет Рок свой грозный бич

И тщетно к благостным кумирам

Стремится наш молящий клич.

Сильней карающие взмахи,

Все глубже жгучие рубцы,

И вместе по ступеням плахи

Идут с глупцами мудрецы.

Уходят уступами крыши,

Сверкает серебряный снег.

Иду я вперед, и все тише

Мечты замороженной бег.

А месяц над Городом плачет

И шлет мне печальный привет:

Как я, он в пустыне маячит,

Мне призраков страшных и бед…

Гаснут фонарные зраки…

В липком рыдающем мраке

Идут из трактира гуляки.

Им барин навстречу. Во фраке.

И окружили его хулиганы,

И – нанеся ему тяжкие раны, –

Опустошили карманы.

Над столицей – как птицы – кружились туманы.

Барин присел под забором. Заплакал…

«Ах, посадить бы грабителей на кол!»

Где-то звонок электрический звякал.

Барин ограбленный плакал.

Волнуется, гудит намокший тротуар,

А сверху дрянь валит, ни дождь, ни снег – как сопли.

У расписных дверей икающий швейцар,

И сразу не поймешь: свинья ли он, холод ли?

Из-под заплывших век

Глаза его глядят безжизненно-надменно,

А перед ним стоит убогий человек,

Весь вшивый и смиренный.

На красоту витрин,

На груды яств и вин,

На спаянные кровью вещи

Глядит толпа глупцов,

А Голод горла их зажал свирепо в клещи

И лица расписал кровавостью рубцов.

………………………………………….

…………………………………………………..

Свился змей в огневое кольцо

Над поруганным, горестным миром,

И хочу отвратить я лицо

И иным поклониться кумирам.

Поклониться сапфирным слезам,

Что грустящие звезды роняют,

И – войти в многобашенный храм,

Где молитвы кристальные тают,

Где хранятся любивших сердца

В сокровенном от глаз мавзолее…

Но поднять не могу я лица

И молюсь я жестокому змею.

Полет орлов мне люб и ведом,

Но не ему меня прельстить,

Не полечу за ним я следом

И не скручу до Солнца нить!

Меня иные крылья манят –

Их создает ночная власть,

Их взмахи голову туманят,

Зовут отмстить, зовут проклясть.

То крылья вещего полета,

То крылья – «красных петухов»,

На них из крови позолота,

Узор из слез и черепов.

И в час, когда про Смерть вещая,

Они над Миром пролетят,

Я в трепет их свой клич вплетая,

Благословлю и Смерть, и Ад!

Месяц нитями хрустальными

Ночь застывшую обвил

И молитвами печальными

Сонный мир заворожил.

Свято мертвое лобзание,

Чист и светел этот миг,

Словно спетый без страдания

И без боли гневной стих.

Зори целуют лицо небосклона,

Розовым смехом смеются.

Тихие гласы вечернего звона

Плавными волнами льются,

Сумрак сплетает вверху, над домами

Грусти отрадной волокна

И фонари голубыми глазами

Смотрят в зеркальные окна.

Волны прозрачной и ласковой мути

Сказкой опутали лица…

Сколько покоя в вечерней минуте,

В час, когда тихнет столица!

Как тихий гроб, из тяжкого отлитый злата,

Скользит луна бесшумно в черных небесах.

Века плывет она вверху вперед куда-то –

И желтый блеск ее вселяет в душу страх.

Быть может, в том гробу самоубийцы прах?

Быть может, дикий крик погасшего заката

Вещал, что близок час и близок челн проклятый

И – увидав его, – заря была в слезах?

И зажигаю я в душе смущенной свечи,

Заупокойные молитвы я твержу,

Повитый трауром предчувствий, весь дрожу,

Шепча безумные, запутанные речи…

А в миг, как из-за штор я в окна погляжу,

Вновь вижу тихий гроб, и хлад объемлет плечи.

Что хрупче вас, мечты о славе?

Что тоньше вашего стекла?

Подобно сладостной отраве,

Вы льетесь в душу и, как мгла,

Фатою легкой укрывает

Провалы, топи, пустыри, —

Так ваша ласка заглушает

Рыданья меркнущей зари.

Но только мысли встрепенутся,

Погаснет ваш неверный свет

И в диком вихре понесутся

Виденья черных, грозных бед,

И клюв в крови моей омочит

Печаль — всегдашний спутник мой,

И в отдаленьи захохочет

Забвенья образ роковой!

Он первый оценил всю прелесть полутени

И – бросив свой челнок в пучину пьяных грез,

Открыл в ней острова запретных наслаждений

И смело поднялся на роковой утес.

Он первый увидал под дымкою разврата

Манящие к себе, печальные сады,

Где тлением Греха прельщают ароматы,

Где тьмою взращены смертельные плоды.

Он бросил нам намек, что есть краса в гниющих,

Он призракам отдал мечту свою и кровь

И – сделавшись врагом для буднично живущих,

Безумцам передал свой трепет и любовь.

И был он истреблен тираном вечным – Богом

За то, что он восстал, за то, что он посмел

За сказанной чертой, за роковым порогом

Открыть иную даль и путь в Иной Предел!

Я проклинаю мир и ветви Игдразила,

Добро и Красоту хочу я Злом растлить,

Хочу я крылья грез покрыть налетом ила

И в кубок для молитв яд богохульства влить.

Не в силах больше я свет Солнца выносить,

В груди моей вражда к нему навек почила

И – чувствую – растет во мне слепая сила,

Которой суждено лик Бальдера разбить!

Пусть взор его горяч и звонкий голос молод:

Я ведаю, придет предвещанный мне час

И смертный мрак зальет сиянье ярких глаз.

Рукой самой Судьбы я подниму свой молот,

Разрушу им Любви святой иконостас

И погружу весь мир в бездонный мрак и холод!

Я люблю отцветающих дам,

Отдающихся власти Порока;

Их альковы – единственный храм,

Где молюсь и люблю я глубоко.

В тихой мгле полуспущенных штор,

Неотступным желаньем волнуем,

Я гашу распылавшийся взор

Своим юным – как май – поцелуем.

И ответ увядающих губ –

Словно жгучего ветра касанье!

…И сомлевшее тело – как труп, –

Застывает в порочном дрожаньи.

……………………………………………..

За любовь отцветающих дам

И за их похотливые ласки

Я весеннюю свежесть отдам,

И мечты, и безгрешные сказки!

Все ближе шум весенних юбок,

Все жгучей ласки ветерков,

И вновь моих молчаний кубок

Наполнен страстью до краев.

Свершает яркую обедню

С грехом играющая кровь,

Душа хмельна, и все победней

Поет воскресшая Любовь.

За каждой женскою фигурой

Стремится мой бесстыдный взор,

И канул в прошлое мой хмурый,

Бессильем сотканный позор.

Опять в задвинутом алькове

Всю ночь – до зорь рассветных вплоть, –

Я славлю буйство жаркой крови

И страстью зыблемую плоть!

Вечер кровь из солнца выпил

И багряными руками

Ожидания рассыпал

Над померкшими полями.

В мгле туманных занавесок

Бледный лик луны маячит,

Над уснувшим перелеском

Тишина как будто плачет.

И как черный, вещий ворон

Мрак ночной на землю мчится,

И земля под жутким взором

Скорбно никнет и томится…

Облака позолочены

Опьяненным закатом,

Кудри кленов всклокочены

Вздохом ветра крылатым

Грусть смиренною рясою

Шелестит на закате,

Над пустынной террасою

Веет миг благодати…

Каким-то старческим, проникновенным взором

Глядят глаза холодных зимних вечеров.

Как будто бы с их губ слететь упрек готов

И прозвучать душе усталой приговором.

И занят с ними я безмолвным разговором,

Пред ними с тайн своих срываю я покров,

Бросаюсь в омуты уж виденных мной снов

И снова прохожу по старым коридорам.

Тревожу я в душе истлевший прах гробниц,

Забытые слова твержу я еле внятно

И вновь люблю черты разлюбленных мной лиц,

И вновь люблю любовь, пред ней склоняясь ниц…

А вечер шепчет мне, что плен былых темниц

Разрушен навсегда и счастье невозвратно!

Вечер в гроб золотой заключен.

Плачут росы, горюя о нем.

Воздух тихой тоской опьянен,

Напоен темноструйным вином.

Вышел месяц – немой паладин

На раздолья надземных пустынь.

Вечер шепчет с листами осин,

Купол неба печален и синь

Словно ликами грустных невест,

Ночь полна хороводами звёзд,

И все тихо и глухо окрест,

И безгласна земля, как погост…

Я славлю плен тюремных камер

И пенье тяжкое оков.

Мой дух в объятьях злобы замер,

Забыл названья нежных слов.

Мне милы мрачные решетки

И вид суровых, черных плах,

И смертный приговор короткий,

И топора свистящий взмах.

Мне песня виселиц понятна,

Я полюбил ее давно,

И свежей, красной крови пятна –

Мое любимое вино!

В полутемной, тесной горенке

Шьет швея с утра – весь день.

С ней ребенок – мальчик хворенький,

Бледный, тихенький, как тень

Он в углу сидит с игрушками,

Но не видит их давно,

И за беленькими мушками

Робко тянется в окно.

Взор туманится слезинкою…

Стук машинки… Мать грустна…

Он растает чистой льдинкою

В дни, когда придет весна.

Ангельские гласы,

Зыбкий свет свечей.

Складки черной рясы

Давят вздох грудей.

Губы шепчут стих канона,

Губы жаждут губ других,

Тщетны земные поклоны,

Тщетны взоры на иконы,

На угодников святых.

Шлет проклятья клирос

Страсти и грехам.

В сердце трепет вырос,

Тесен мрачный храм.

Громче клиросного пенья

Пенье крови молодой:

Иго кроткого терпенья

И надежды на спасенье

Смыл, умчал весенний зной.

Непокойное сердце мятежится,

Взор в огне и в огне голова…

А под солнцем – невинная – нежится

И целуется с ветром листва.

Все острее желанья лукавые,

Громче песни губительных бурь…

А над храмом шпили златоглавые

Омывает святая лазурь.

Не вашими кровавыми руками

Престол и храм свободе созидать:

Вы были, суть и будете рабами,

Тюрьмой вы рождены – и умирать

Вам суждено в цепях и за стенами!

Неведома вам страсти благодать,

Дешевой краской выкрашено знамя,

К которому вы мните мир собрать…

Дохнет судьба – и смет эту краску,

И смерть, сломив кичливое древко,

Сама создаст нежданную развязку!

Груз высших дел затонет глубоко,

И поглядит презрительно потомок

На груды ваших нищенских котомок!

Я прохожу пустынной площадью,

Огни горят – и не горят.

Костыль мой землю мерит ощупью

Но вкован в даль потухший взгляд.

На снеговой, просторной скатерти

Чертит Луна слова поэм,

Безлюдно на церковной паперти

И крест над колокольней нем.

Устал. Упасть на землю хочется,

Лицом в холодный, белый снег.

И в душу-раненую просится

Мятели-девственницы смех.

Тюрьма сжимает злые челюсти

И тяжко давит крышей сводчатой,

А там, за рамою решетчатой

Весенний вечер полон прелести.

Вон – мужики из поля с сохами

Ползут, стегая кляч заморенных,

А мы из-за дверей затворенных

Глядим на них с немыми вздохами.

Ах, звон цепей… То уголовные

С этапом нынче отправляются…

Темнеет… Своды надвигаются

И душат ласки их бескровные!

Измучился без места… За год

Нужда измаяла, затерла.

Но нынче, спать лишь в доме лягут,

В петлю я смело всуну горло.

Повисну я с коротким хрипом,

Тихонько стукнув половицей…

Над чердаком – к зеленым липам

Приникнет месяц бледнолицый.

Луна… Когда-то гимназистом

Я тоже бегал на свиданье

И подзывал условным свистом

В кусты «небесное созданье».

Потом работа – голод – пьянство –

В итоге – целый год без дела,

Петля – последнее убранство…

Довольно думать! Надоело!

Приделать галстук надо ловко,

Чтоб избежать ненужной муки…

Какая твердая веревка…

И как дрожат больные руки!

Завесы с тайн души отдернув,

Я заглянул в немую жуть,

И едких чувств и мыслей жернов,

Крутясь, дробит больную грудь.

И тщетно вновь хочу набросить

Покров на то, что вызвал сам!

Вот – в наказанье – злая проседь

Ползет, как змей, по волосам.

Ах! не исправить мне ошибки

И не разрушить жуткий плен,

Как не согнать с лица улыбки

Тебе, несчастный Гуинплэн!

В тихом воздухе плескали

Крылья белых голубей.

Небо, сбросив ткань печали,

Становилось голубей.

Храмный колокол, трезвоня,

Пел могуче и светло,

Вьюгой вешних благовоний

Все раздумья занесло.

В голубеющей купели

Мылись веточки ракит,

И цветы и птицы пели

О забвении обид…

Уселись мы в старинном кресле,

Как не сидели с давних пор,

И чувства мертвые воскресли,

И зазвучал замолкший хор.

В душе надежды, вспыхнув, крепли

Казалось, – любишь ты меня…

Ах, я искал в остывшем пепле

Дыханье жаркого огня.

Ловя твой прежний сладкий лепет,

Не замечал я, что давно

На окнах снег узоры лепит

И в доме сделалось темно…

Осенний воздух синь и ласков,

Покой земли отцветшей чуток…

Далек тяжелый бред участков

И песни пьяных проституток.

Хожу гулять я в теплой шапке

В поля, далёко – за омёты,

И хоть лицо и пальцы зябки,

Но дух не ведает заботы.

Иль, оседлав гнедую лошадь,

Я еду рысью против ветра,

А ветер хочет огорошить

И рвет с меня картуз из фетра

Когда же вечер глянет в окна,

Забудусь я над книгой старой,

И дыма синего волокна

Сплету душистою сигарой.

Девы Верданди немилые речи

Мне утомили, измаяли слух…

Тихо мерцают оплывшие свечи,

Тихо мерцает измученный дух.

Скульда, колеблясь, зовет из тумана,

Скульды посулов обманных страшусь:

«Завтра», как «Нынче», душе нежеланно,

В страхе великом от «Завтра» таюсь.

К Урде, любимой, и верной, и знающей,

К Урде, хранящей заветы веков,

Я – догорающий, я – умирающий

Робко скрываюсь под темный покров.

Усыпан сад мой снегом белым, –

Подарком утренней метели,

И на окне обледенелом

Цветут, сверкая, асфодели.

Их нежит ласковый морозец,

Лелеет небо голубое…

И из незримых дароносиц

Мне в сердце каплет мед покоя.

Цветы Весны не пахнут слаще

Цветов метели белоснежной,

И я красу зимы грустящей

Люблю любовью безмятежной.

На ручку бархатного кресла

Впотьмах склонился Фредерик:

Былая жизнь пред ним воскресла,

Забытых мигов мир возник.

Пришли толпой воспоминаний,

Вернулись к жизни из гробниц

Слова погасших упований,

Черты когда-то милых лиц.

И в час прощаний и закатов,

Колебля вздохом тишину

И стон печальный в сердце спрятав,

Он видит вновь madame Арну.

Она, к нему склоняясь, стонет

И – скорбно руки заломив, –

В свинцовой бездне тихо тонет,

Шепнув укор… или призыв?

Увы! Она все дальше, дальше –

И, соблазняя наготой,

Задорный образ Генеральши

Возник пред ним во мгле ночной.

О, да! С веселой Розанетой

Не раз тоску он забывал,

Свой лучший дар он отдал этой, –

И после пламенно рыдал!

Уйди же прочь! Навек погасни!

Цвети красою, после грез!

И – как Венера старой басни, –

Пред ним встает madame д'Амбрёз!

Однажды с плеч своих срывая,

Как ненавистное ярмо,

Ты любишь перед сном, нагая,

Глядеть в глубокое трюмо.

По сладкомлеющим коленям

Губами жадными скользя,

Не внемлю я стыдливым пеням,

Не внемлю тихому «нельзя!»

И отражает без желаний

Глубь чудодейного стекла

И ветви мёртвые латаний,

И наши страстные тела.

И я как будто бы взволнован,

Но там, в душевной глубине,

Я льдом безжизненным окован

И сердце Зеркала – во мне!

С веток листье летнее

Валится быстрей,

Убыль дня заметнее,

Зори холодней.

Вечерами черными

В келье тишина.

Вздохами покорными

Грудь моя полна.

Золотыми точками

Мечу алый шелк.

Дождик молоточками

Постучал и смолк.

Вот и заколочена

В гроб навеки я…

Ах! Слезами смочено

Золото шитья!..

Облаками, словно тюлем,

Лик закрыв, луна плывет;

Мы близ окон караулим

Первой звездочки восход.

Ветки темные каштанов

Ветерок пошевелил,

В раму стукнул и, отпрянув,

По дороге запылил.

Где-то песенкой наивной

Славит девушка весну

И напев речитативный

Чуть колышет тишину.

Звуки чисты и певучи,

Как ручья лесного плеск,

И сквозь тюлевые тучи

Льется тусклый, лунный блеск.

1. Поэт с природою не дружен,

Он к подчиненью не привык,

Ему невнятен и ненужен

Природы мертвенный язык.

2. Ни плеск волны, ни птичий гомон

Его не может вдохновлять,

С иными звуками знаком он,

Он должен Вечности внимать.

3. Не слышит внешних он внушений,

Лишь Мысль Его – Ему закон, –

И солнцем вольных вдохновений

Мир тяготения сожжен.

4. И силой вещих заклинаний,

И правдой вымышленных слов

Творит Поэт ряды созданий

И не кладет на них оков.

5. Из глубины души свободной

Всплывают стаи ярких грез –

И над пустынею бесплодной

Шумят леса нетленных роз.

6. Природа вечно носит траур

По мертвым звукам и цветам,

Но сотни лет твой гимн, Пентаур,

Звучит земле и небесам.

7. Ты пел Рамсеса и Аммона:

Один давно в гробнице спит,

Другой на высях небосклона

Еще сверкает и горит.

8. И долго Он потоки света

Земле и людям будет лить,

Но – знаю! – гордый гимн Поэта

Аммона должен пережить!

Стебли трав полносочны и гибки,

Как слова поэтических строчек,

И, как рифм налетевших улыбки,

Появляются листья из почек.

Все похоже весною в Природе

На стихи молодого поэта,

Где банальность и вялость мелодий

Жаром пылкого чувства согрета.

Все в жизни суета, и все желанья тленны,

Навеки мы в цепях, и безнадежен бунт!

Цветы любви, страстей и радостей мгновенны,

Уносит их поток мелькающих секунд.

Природа нам чужда; у ней иные судьбы:

Неведом нам экстаз, которым пьян червяк…

О, если б умереть, о, если утонуть бы

В твоей пучине, Смерть, в тебе, могильный мрак!

Но жизни не любя, мы в Смерть давно не верим,

И, не желая жить, не можем Смерти ждать…

Увы! давно ко всем привыкшие потерям, —

Мы только веру в жизнь не можем потерять!

Под сенью ив зеленых дремлет заводь,

Тростник над ней лепечет, как во сне.

В ней по ночам русалки любят плавать

И песни петь о ласковой луне.

Со всех сторон ее деревья скрыли,

Со всех сторон ее облапил бор:

Есть разгуляться где нечистой силе,—

О ней идет недобрый разговор.

Когда сверкает ярким бриллиантом

Весенний месяц на небе ночном,

Все говорят, что души христиан там

Погибших реют в сумраке лесном.

Неярок лампы свет под абажуром,

Неясен лунный лик за облачною тканью;

Скончался день, как и родился, хмурым,

Не дав расцвесть ни счастью, ни сиянью.

С утра пишу; шуршат листы тетрадок;

Когда же утомит глаза мои работа,

Смотрю тогда на тихий свет лампадок,

Что озаряют золото киота.

Но миг мелькнет, и вновь листов шуршанье,

И вновь стучит в мозгу упорный молоточек,

Вновь блещет рифм невинное сиянье,

Опять с пера сбегает бисер строчек…

Время туманов и ливней,

Солнце за тучами гибнет,

Ветер шумит заунывней,

В речке ни пьявок, ни рыб нет:

Скрылися в тине и в иле

Водного царства жилицы;

Весь горизонт заслонили

К югу летящие птицы.

Вольным завидуя крыльям,

Мы их проводим глазами,

Грусть затаенную выльем

Кротких напутствий словами.

В пропасть осеннюю канем

Мы с примиренностью мудрой,

Вечером длинным вспомянем

Ласку весны златокудрой.

Вспомним об утренних росах

И о сияньях полдневных,

Вспомним о пышноволосых

Юных мечтах-королевнах…

Закрылась дверь моя тяжелою портьерой,

Стихает вдалеке печальный звук шагов;

Сквозь окна день глядит, безрадостный и серый,

Окутавший лазурь вуалью облаков…

…Как нежно он шептал, припав к моим ладоням

– (Мне руку щекотал его пушистый ус!) –

Казалось, что сейчас мы в страсти с ним потонем,

Навек освободясь от обыдённых уз…

Но я была тиха, как этот полдень серый,

Но я была мертва, как павший с ветки лист…

И он ушел, грустя, чуть шевельнув портьерой,

И я сижу одна и мну платка батист.

Крыши белы от луны,

Городок как будто вымер.

Средь глубокой тишины

На дворе пропел будимир.

Мягко тронула крылом

Свечку бабочка ночная.

Покружилась над огнем

И упала, умирая.

Ангел ночи мир обнял,

Присмирел и умер ветер…

Мнится, будто я попал

На твои поля, Кер-нетер!

Подползает вечер мороком,

Наплывает тучей сизою,

Наполняет поле шорохом,

Одевает темной ризою.

Душит зори злыми ласками,

Поцелуями коварными

И пугает землю сказками

И виденьями кошмарными.

Греза нам смежает взоры

Про любовь поет

И настой из мандрагоры

В сердце тихо льет.

Но как верный, стойкий витязь,

Мысль за ней спешит

И кричит: «Скорей проснитесь:

Враг бедой грозит!»

И, взмахнув крестообразно

Огненным мечом,

Рассекает нить соблазна,

Сотканную злом!

Зажег печальную лампаду я: –

Последнюю любовь.

Она горит, очей не радуя

И не волнуя кровь.

Давно душа моя остужена

Дыханьем едким зла –

И вот любви моей жемчужина

Лежит черна, тускла.

И много в думах плугом опыта

Проведено борозд,

И я слежу теперь без ропота

За угасаньем звёзд.

И если смерть своей секирою

Подрежет стебли грёз,

Я тихо им могилу вырою

И схороню без слёз.

Душа страданьем обезбожена,

Я стал угрюм, жестокосерд,

И много Дьяволом проложено

В мозгу моем преступных черт.

В глубинах сердца оскорбленного

Паучий гнев ключом кипит,

И в пропасть неба темнолонного

Мое проклятие летит.

И безответностью испуганный,

Я – с богохульством на устах –

Все ниже падаю, поруганный,

Все глубже погружаюсь в прах!

Он идет со мной, насвистывая…

В сердце сладостная жуть,

Давит кофточка батистовая

Замирающую грудь.

Небо вешнее – лазоревое,

Крылья бабочек блестят

И – желанья подзадоривая, –

Льют цветы свой аромат.

Тяжелеют груди млеющие,

В жилах сладкий сок разлит,

И уносят ветры веющие

Из хмельного тела стыд!

1. Дьявол грустный! Дьявол мудрый! Мой создатель и учитель!

Ты давно не прилетаешь, ты забыл мою обитель…

2. В дни, когда я был младенцем, часто ты ко мне входил

и меня в тиши вечерней черным истинам учил.

3. Взор твой был угрюм и темен, но порой он углем красным

Загорался и казался мне мучительно-прекрасным.

4. Каждый твой завет вонзался в уши мне, как острый гвоздь,

И в ребенке закипала неребяческая злость.

5. Много дней с тех пор погибло в тихом омуте забвенья,

Но во не погибали зерна горького ученья.

6. Никогда не забывал я, как ты грустно проклинал,

Как мохнатою рукою колыбель мою качал.

7. Поднимался я на выси, задыхался в темных недрах,

Но всегда всему живому был досель я верный недруг.

8. Много раз вступал я в битву с солнцем, с юностью, с весной,

Много храмов обезбожил я кощунством и хулой.

9. Я гасил свои улыбки, я душил свои признанья,

Я топил свои надежды в мертвом море отрицанья.

10. И на каждый крик призывный был во мне один ответ:

Словно молотом по гробу ударял я: «Нет! и нет!»

11. Но теперь, учитель мудрый, – помоги! – я сам не в силах

Усмирить мое волненье, успокоить трепет в жилах.

12. Что мне делать? Я слабею, я готов во прах упасть,

Надо мною нависает не твоя, иная власть.

13. Мудрый! Темный! Я унижен, я стыжусь, я погибаю,

Я готов любви поверить, я готов поверить раю.

14. И за женщиной земною я готов пойти, как раб…

О, явись! явись, учитель! я разбит, и смят, и слаб.

15. О, войди ко мне, как прежде, как не раз входил бывало,

С глаз моих полуослепших сбрось цветное покрывало.

16. Заглуши земные звуки, вдунь суровый холод в грудь

И с тропы любви позорной возврати на правый путь.

17. Повтори свои проклятья, опали мне сердце гневом,

укрепи мое презренье и карающим напевом,

18. Полной ненависти песней душу мне заворожи

И безжалостной рукою язвы жизни обнажи.

19. И уверь меня, что ложен, что, как лед весною, зыбок

Свет лобзаний и объятий, и признаний, и улыбок!

20. О, явись! и едкой речью отгони мечтанья прочь,

Оскопи мои надежды и восторги опорочь!

21. Вникну я в твои заветы, я тебе опять поверю,

Я приму с отрадой мертвой ясных радостей потерю.

22. О, приди! и помоги мне умертвить любовный бред,

И сказать с былою силой на призывы счастья: «Нет!»

Я встретил женщину в лохмотьях и без носа,

Ресницы редкие покрыл ей белый гной,

Меж губ ее, кровоточащих, папироса

Сверкала точкой золотой.

И, протянувши пальцев красные обрубки,

Она у встречного просила на ночлег,

А с неба падал, тая на подоле юбки,

Серебряный, холодный снег…

Всепрезираемым шутом я

Брожу среди толпы людской,

В меня бросая грязи комья

Глумятся люди надо мной.

Но я ни разу не ответил

На ругань злостную глупца,

Всегда мой взор спокойно светел

И тверды мускулы лица.

Ни разу судорогой жалкой

Не искривился гордый рот,

Когда меня бичом иль палкой

Прочь прогоняли от ворот.

Я, – продолжая путь бесцельный,

Высоко голову держал

И на свирели самодельной

Себе хваление слагал.

Топча земного праха комья

И пустоцвет людских страстей,

Всепрезирающим шутом я

Смотрю на бешенство людей!

Когда ты сдерживать не в силах

Желаний гибельных полет,

И кровь, пылающая в жилах,

Тебя к соитию влечет,

Сверши сей грех один, во мраке,

Границ мечты не преступай,

И плотском не думай браке,

И ласки женской не желай!

Случайно брошенное семя

Способно дать живой росток,

И жизни тягостное бремя

Продолжишь ты на новый срок.

Верь! нет коварней обольщенья,

Чем прелесть женского лица,

Как нет позорней преступленья,

Чем преступление отца!

Мчатся вихрем фаллофоры

По равнинам и холмам,

Блещут яростью их взоры,

Бьются косы по плечам.

Нет предела ликованьям

Разъяренных, буйных жен.

Идол внемлет их взываньям,

Их восторгом заражен.

Он увенчан весь цветами,

Сам – диковинный цветок!

Аромат его – как пламя,

Густ и клеек жгучий сок!

И горя желаньем ласки,

Буйной похоти полны,

Жены вкруг в бесстыдной пляске

Меж собою сплетены.

Все забыв, вонзают в груди

Вместе с розами шипы…

Бойтесь, демоны и люди! –

Женщин бешеной толпы.

Повинуясь темной страсти,

Перед идолом своим

Разорвут они на части

Повстречавшегося им.

И помчатся, кровь разбрызгав,

Злую жажду утолив,

С новым взрывом диких визгов

Меж священных рощ и нив!

Поднимая клубы пыли,

Отряхая с листьев влагу,

В сад пришли мы и скрутили

Там еврейского бродягу.

Нам почти не прекословя,

Бормотал он что-то хрипло;

Капля маленькая крови

К бороде его прилипла.

В темноте огни светились,

Дали были тихи, немы,

И с бродягой очутились

У Пилата на дворе мы.

Там костров горело пламя,

Желт был месяц круглолицый;

Арестованного нами

Мы одели багряницей.

Кто-то сплел венок терновый

И шипы вонзились в темя…

Кровь текла струей багровой

И струилось тихо время.

Трость держа рукою тонкой,

Он молчал, не шевелился…

Вдруг пощечиною звонкой

Двор широкий огласился.

Принялись мы друг за другом

Бить еврея по ланитам,

Он глядел на нас с испугом

И с презреньем полускрытым.

После суд был, и с другими

На кресте его распяли.

Позабыл его я имя,

Слышал только, что украли

Труп распятого, и слухи

О чудесном воскресеньи

Всем болтливые старухи

Распускали в поученье.

Серый день встает над миром,

День мученья и хулы…

Я один с моим вампиром

В царстве боли, в царстве мглы.

Кожу черепа сердитый

Прокусил мне тарантул

И свирепый, ядовитый

К мозгу моему прильнул.

Он мохнатый, он шершавый,

Он под черепом растет,

Он поит меня отравой,

Точит кости, кровь сосет.

Безотходен, безотвязен

Этот жалящий вампир,

И разрушен, безобразен –

И лежит в обломках мир.

Неба тускло, небо пусто,

Неба нет и Бога нет:

Тарантулу жизнь-Локуста

Приготовила обед.

Зимний день идет к могиле,

Спотыкаясь, как старик,

Под покровом снежной пыли

Укрывая скорбный лик.

Каждый час, рожденный скукой,

Умерщвляется тоской,

И – как сердце пред разлукой, –

Плачет ветер ледяной.

Полускрыв лицо вуалем,

Ранних сумерек рука

Отдает себя печалям,

Тьму зовет издалека.

Полон боли и загадок,

Словно взор усталых глаз,

Грустен, длителен и сладок

Этих сумерек рассказ.

В нем бессилье примиренья

И о тайне тихий вздох,

В нем покорное прощенье

И забвение тревог!

Люблю бродить я по предместью,

Люблю его притонов гам,

Где пьяный ножик дружен с местью,

Где вор – король по вечерам.

На бюст гулящей девки нежно

Свет газа льется голубой,

И шулер картами небрежно

Играет быстрою рукой.

Несут графины, блещет пиво,

Звенит уроненный стакан,

И плачет горько и тоскливо

С мотива сбившийся орган.

А за окном, в осеннем мраке

Шумят и стонут дерева,

И – заведя скандал, – гуляки

Кричат похабные слова.

Кричит мне хрипло проститутка:

«Эй, кавалер! Спины не горбь!»

Но мне от слов разгульных жутко,

Я слышу в них больную скорбь.

Как иней, пудра ей на шею,

На грудь и щеки налегла,

И сутенер следит за нею

Грозящим взглядом из угла…

В темных, укромных углах по чуланам

Жизнью свирепой живут Пауки;

Мозг их пропитан кровавым туманом,

Жадно и злобно горят их зрачки.

Самка, любовь натешась досыта,

Хилое, щуплое тело самца

Ядом отравит и после сердито

Высосет кровь из него до конца.

В черные, длинноморозные зимы,

Мертвую муку дотла растерзав,

Жирные гады висят недвижимы,

Цепкие лапы под брюхо поджав.

Снятся им долгою зимнею ночью

Сладкие сны о минувшей Весне,

Снятся им тел окровавленных клочья,

Снится, что возле снуют по стене

Теплою кровью налитые твари,

В сеть роковую попавшись, жужжат, –

И Пауки в сладострастном угаре

Лапами тихо во сне шевелят.

Вьюжная полночь над миром гуляет,

Месяц – сквозь облако – смотрит в чулан,

Где в паучиных мозгах расцветает

Жуткая греза о сладости ран…

Среди полей, пустых и хмурых,

Осенним долгим вечерком,

Под шум унылый листьев бурых

Я вспоминаю о былом.

Мне снова видится столица,

Вечерний шумный тротуар,

Мелькают, словно в пляске, лица

И силуэты нежных пар.

Тебе сулят все счастье мира

Зрачки блестящих женских глаз,

Но там, над вывеской трактира,

Еще пленительнее газ.

Так скрипок девственных рыданье,

И яркий блеск бумажных роз,

И вызывающий желанья

Густой и пламенный шартрёз.

Люблю я рюмок звон хрустальный,

И жаркий спор, и соль острот,

Люблю, когда струей кристальной

В бокал шампанское течет!

Люблю я ломтиками дыни

Язык горящий охлаждать

И сквозь туман табачный, синий

Друзей улыбки различать.

Но вот пустеет зала. Поздно.

Выходим мы в холодный мрак…

И непорочна, и морозна

Встречает ночь толпу гуляк.

Как челн по морю, мчатся сани,

Мелькает сонных улиц ряд,

И, словно призраки в тумане,

Деревья в инее стоят.

Я вступил в половое общение

С похотливою, жирной старухой,

И – привязан к ней крепкой присухой,

Не питаю к себе отвращения.

Упиваясь развратными ласками,

Я ее созерцаю нагую,

Ей отвислые груди целую

И любуюся гнойными глазками…

Протрубили в медный рог.

Герцог едет на охоту!

Герцог едет в дальний лог,

Чтоб забыть свою заботу.

Тянет сыростью с полей,

Мокнут седла и попоны,

Мокнут шапки у псарей,

Хрипло каркают вороны.

Слышно чавканье копыт,

Пахнет шерстью псов горячих,

Герцог вдаль один спешит,

Обгоняя доезжачих!

Сжал поводья он рукой,

Стиснул нож и – сдвинув брови,

Мчится, трепетный и злой,

Алча алой, жаркой крови.

И звенят в его ушах

Стоны лживой герцогини,

Дерзко бросившей во прах

Нерушимые святыни…

Над водной зыбью ходят тучи:

На берег выполз трилобит,

Клешнею темной и могучей

Вцепившись в девственный гранит.

Над трупом нежной цистидеи,

Стеблями хрупкими сплетясь,

Чуть слышно шепчут сифонеи,

Как бы жалея и дивясь.

И как немые нереиды

Догомерических годин,

Вдали плывут эйриптериды

По лону трепетных пучин.

А по земле, еще пустынной,

Будя ее невинный сон,

Бежит за черною блаттиной

Приспешник Смерти – скорпион.

Я в пивной. За окном колыхается улица,

Распевает трамвай, как гигантский смычок.

За соседним столом захмелел и сутулится

Краснолицый, в потертом пальто старичок.

Я курю и смотрю беззаботными взорами

В озарено-прекрасную пропасть окна:

Там пролетки так радостно дышат рессорами,

Там лазурь над бульваром, как детство, ясна!

И как струйка дымка, голубая, беспечная,

Уношусь я душой за потоком людским,

И столица, гранитная, тяжкая, вечная –

Расплывается, как голубеющий дым.

Ты долго сдерживала страсть

И в одиночестве горела,

Но я помог тебе упасть

И взял измученное тело.

И помню, как в шестой этаж

Ко мне ты робко позвонила,

Я помню первый вечер наш,

Когда ты лампу потушила.

Я помню шепот твой: «Забудь!

Ах! не целуй! Пусти! Не надо!»

Но ходуном ходила грудь

И ласкам тело было радо.

Я помню, как ты без огня

Свое застегивала платье

И как сердилась на меня

За поцелуй и за объятье.

Я помню твой смущенный шаг,

Когда я вел тебя из дома,

Я помню, как в твоих глазах

Цвела блаженная истома!

Когда же я спросил: «Придешь?» –

Ты головою покачала,

И вдруг, скрывая страсть и дрожь,

«Приду!» – потупясь, прошептала.

Над мертвой пропастью машин

И электричества, и блуда –

Ты, – как единый властелин,

Ты, – как единственное чудо!

Была пора: над бездной вод,

Во мраке девственном и диком,

Господень дух свершал полет,

Блистая светлым, жутким ликом.

Над нашей бездной ты паришь

На крыльях благостно-могучих,

Над нашей тьмою ты горишь,

Как ясный луч горит на тучах.

Ты все, как Солнце, озарил,

Ты придал прелесть бегу конок,

Твоим лучом обласкан был

Монах, развратник и ребенок.

От зова башенных часов

До зова жалкой проститутки –

Все превратил в огонь стихов

Ты – Дух всеведущий и чуткий!

От Гонолулу до Москвы

Обвел ты мир орлиным взглядом,

Взлетал ты в дали синевы

И проникал в чертог к наядам.

И всюду был самим собой,

Прекрасным, мудрым и упорным,

Всегда блистал своей грозой

И «взором пламенным и черным».

Ты с мозгом Винчи сочетал

Всю крепость мускулов Бальзака,

Ты словно страж всевышний встал

Над царством хаоса и мрака.

Тобой наш век не сирота,

Тобой и мы бессмертны будем,

Ты в царство Вечности врата

Откроешь современным людям.

К «угасшим звездам» понесешь

Ты наши краткие печали

И нашей радостью зажжешь

Чужих пространств немые дали!

Когда ж примчится к нам Конь Блед

И факел Смерти нас осветит,

Твоим стихом ему, – Поэт, –

Все человечество ответит!

Я пойду в веселый дом,

Где наполнен каждый атом

Пылью, гнилью и развратом,

Каждый вздох залит вином.

Дребезжа, поет рояль,

В синем дыме мутны свечи,

В пудре плечи, пьяны речи,

По углам скулит печаль.

Здесь под песни горемык,

Слыша пьяного тапера,

Вспомню свет родного взора,

Вспомню чистый юный лик.

Здесь предам свою любовь –

Под туманящие звуки

На пропятие, на муки,

Чтоб она воскресла вновь!

Я на белом слоне проезжал по Сиаму,

Мне навстречу народ выходил!

Все меня признавали за Браму, –

Не признал только наглый мандрилл.

Он орехом кокосовым сильно

Запустил мне в пустую башку…

Это было, конечно, не стильно

И вселило мне в сердце тоску!

Леопард Папуасович Лыко

Умывался в ручье, близ Америки,

А жена его, жирная, дико

Завывала в жестокой истерике.

Леопард Папуасович вымыл

Грудь и шею водою жемчужною,

И внезапно почувствовал стимул,

Излечить чтоб супругу недужную.

На граните ногами базируя,

Подошел он к беспомощной даме,

И, своим безрассудством бравируя,

Стал гвоздить он ее сапогами!..

Настал июль: ебутся пчелы,

Ебутся в поле овода,

Ебутся с неграми монголы

И с крепостными господа.

Лишь я, неебаный, небритый

Дрочил в заплеванных углах,

И мне сказал отец сердитый:

"Без ебли ты совсем зачах!

Пойди, дурак, на дворик скотный

И выбери себе овцу".

И вот вступил я, беззаботный,

На путь к бесславному концу.

Я оседлал овцу и с жаром

Воткнул в манду ей свой хуек, –

Но в жопу яростным ударом

Меня баран с овцы совлек.

Я пал в навоз и обосрался,

И от обиды зарыдал…

Коварный небосклон смеялся

И победитель мой блеял.

Любо нам с веселым гиком

На пруссаков налетать,

Любо нашим длинным пикам

Каски с их голов сшибать.

Любо нам в лихой разведке,

Где опасен каждый шаг,

Очи – зорки, руки – метки

И далек от сердца страх.

Жарко бьемся мы на Висле,

Но туда, где тихий Дон,

Улетают наши мысли,

Наш последний взгляд и стон.

И когда родные хатки

Вспомним мы, вступая в бой,

То бегут во все лопатки

Немцы пьяною ордой.

И за ними с громким криком

Мы несемся на конях,

Давши волю длинным пикам

И с победою в сердцах!

Долго мы играли в прятки,

Долго мы теряли цель,

Лишь порой австрийцам в пятки

Посылали мы шрапнель.

Силы много в пулемете,

Но далеко до руки!

Наконец-то нашей роте

Довелось идти в штыки.

Грозно грянули раскаты

Святорусского «ура!»,

Дружно ринулись солдаты

И затеялась игра.

Мы в атаке лихи, крепки,

Нам дороги нет назад –

И посыпалися кепки

С австрияков, точно град.

Я очнулся на постели

С забинтованной рукой,

Но на будущей неделе –

Слава Богу – снова в строй!

Страшна смиренная Россия,

Когда – в ответ на вражий зов –

Она доспехи боевые

Наденет на своих сынов.

До славы воинской не падки,

Чужого брать мы не хотим,

Но наши церковки и хатки

Мы никому не отдадим!

Борясь за мир, горят отвагой,

Горят любовью без конца

Под всероссийскою сермягой

Неисчислимые сердца.

Пускай мы – бедны, серы, грубы,

Но любим мы свои поля…

Труби же в боевые трубы,

Святая Русская Земля!

Борясь за мир, горят отвагой,

Горят любовью без конца,

Под всероссийскою сермягой

Неисчислимые сердца.

Пускай враждебному народу

Искусство бранное дано, –

Но нашу целость и свободу

Не может поразить оно!

А если славные победы

Судьба судила нам стяжать,

Сумеем мы, как наши деды,

В смиреньи сердца их принять.

Страшна Россия в правом гневе,

Но не забыть ей вещих слов,

Которыми на крестном древе

Христос молился за врагов!

Смерть играет со мной в роковую игру,

Давит горло рукой беспощадной,

И я знаю, что я через месяц умру:

Стану грязью червивой и смрадной.

Будет рай или ад? Я воскресну иль нет?

Все равно: одинаково глупо!

У меня диабет, у меня диабет, –

Ад и рай безразличный для трупа!

Богиня Осени – безжалостная дева –

Прекрасное лицо приблизила к Земле,

Суровый блещет знак на царственном челе,

Но в светлых нет очах ни горечи, ни гнева.

И радостно Земля идет на зов богини,

На жертвенный алтарь несет свою красу,

И небеса молчат молчанием пустыни.

Не страшно умирать, и сладки жертве муки,

И погребальный брачным кажется костер

Тому, кого позвал богини властный взор

На тихую тропу забвенья и разлуки…

Как перед зеркалом блудница

На склоне лет горюет над собой

И слезы льет над вянущей красой, –

Так Осень Поздняя томится

И горько плачет над Землей.

Дождинок неустанных шорох

Глухой тоске рассеяться не даст,

Он непрерывен, тягостен и част —

И мертвых листьев мокрый ворох

Лежит на клумбе, словно пласт.

И чувства горьки и угрюмы,

И в них царят уныние и смерть,

Мрачна земля и безотрадна твердь…

И стонут жалобные думы,

Как надломившаяся жердь!

Павших в сраженьях мы горько жалеем, –

Мы и жалеть их должны…

Но и жалея, проклясть мы не смеем

Грозной войны.

Стоя над трупом погибшего брата

Видя пролитую кровь,

Будем мы веровать крепко и свято

В Божью любовь!

Скорбь непосильную Бог не возложит

И на былинку в полях…

Радость о Господе все превозможет

В наших сердцах!

Встретим без ужаса грозные битвы,

Встретим без ропота смерть!

Ласково примет земные молитвы

Добрая твердь!

Для слабого — путь отреченья,

Для сильного сладостен бой

И острая боль пораженья,

И миг торжества над Судьбой.

Для слабого — мудрые речи,

Безбольно мертвящие кровь,

Для сильного — музыка сечи

И взятая с бою — Любовь!

Ты одна в аллее сада –

В небе свет и тишина,

Но тревога и досада

В ясных глазках зажжена.

Туфля, свесясь с гибкой ножки,

Топчет золото листка,

Что на пыльный прах дорожки

Пал с родимого сучка.

В тонких пальчиках трепещет

Кружевной атласный зонт, –

Солнце искрится и блещет,

Огибая горизонт.

Обласкав вершины сада,

Солнце радо в тень уйти, –

И сильней твоя досада:

Как посмел он не прийти!

Раньше было в мире так:

Тунеядец жил царем,

А трудящийся бедняк –

Вековечным батраком.

В шахтах душных под землей,

На заводах, близ печей,

Пот мы лили трудовой

Ради счастья богачей.

И за все свои труды

Получал рабочий люд

Голод, холод – в дни нужды,

А во дни восстаний – кнут.

Царь, помещик, фабрикант

Все забрали для себя, –

Счастье, разум и талант

Безнаказанно губя.

Жизнь была мрачна, как гроб,

В ней царили ложь и плеть –

И учил презренный поп

Бедняков ту жизнь терпеть.

*

И мы терпели… Гибли наши дети, –

Невинные – до срока, – в нищете,

На наши спины опускались плети,

Нас распинали на кресте.

Палач Романов бросил миллионы

Мужьев и братьев наших на войну, –

Сирот и вдов пронзительные стоны

Наполнили собой страну.

И в те часы, когда мы умирали,

Когда мы гибли в бездне боевой, –

Буржуи грабили и пировали,

Глумясь над нашей простотой!

Буржуи пили нашу кровь веками

И думали: так будет навсегда…

Но вдруг взвилось – как пламя – наше знамя

И всколыхнулся мир труда!

И сила Революции святая

Обрушилась на троны и царей,

И ширится она, уничтожая

Власть паразитов-богачей.

Пускай они с отчаяньем во взоре

Ведут на нас наемные полки, –

Не исчерпать им сил рабочих море,

Им не сломить мозолистой руки!

*

Знамя алое свободы

Мы подъемлем в час борьбы,

Презирая все невзгоды,

Все превратности судьбы.

С нами все, кто духом молод,

С нами все, кто угнетен!

Сзади рабство, – холод, – голод,

Сзади цепи, мрак и стон.

Впереди иная доля

Впереди давно нас ждут

Счастье – радость, свет и воля –

И святой, свободный труд!

И ныне – мы, став под знаменами красными,

Клянемся священною клятвой бойца,

Что больше не быть нам рабами безгласными,

Что мы не отступим в борьбе до конца!

Клянемся мы памятью павших товарищей,

Клянемся мы счастьем грядущим своим, –

Что вместо развалин, могил и пожарищей

Мы новый, мы радостный мир создадим!

Набив гробы землей и ватой,

Попы морочили людей

И собирали сбор богатый,

Служа молебны у «мощей».

Но день настал: гробы открыты!

И что же в них? Песок. Труха.

Монахи – грустны и сердиты.

Толпа дурацкая тиха.

Увы! погиб Задонский Тихон

И Митрофания уж нет:

Один соломою напихан,

Другой – не мощи, а скелет.

Монахи верить нас учили,

Но не в Христа, а в гниль и смрад –

И вот награду получили

За свой обман, за свой разврат.

Вы церковь создали из хлама,

И вот она во прах падет

И никогда порога храма

Не переступит наш народ.

И будет мерзость запустенья

Теперь царить в монастырях,

И будет злобное презренье

В народе возбуждать монах!

Революции грозная сила

Пред собою не знает препон:

В феврале она в щепки разбила

Николая Бездарного трон.

В октябре она смелым ударом

Соглашателей свергла во прах, –

И по селам промчалась пожаром,

И огнем расцвела в городах.

В этом огненно-грозном прибое

Гибнет старый, палаческий строй,

Но спасается в нем все живое:

Воскресает народ трудовой.

Встали все, кто был горем изранен,

Кто в слезах и крови утопал:

Сверг помещичье иго крестьянин,

Пролетарий – властителем стал.

А чтоб юная наша свобода

Не могла от врагов пострадать, –

Прозорливая воля народа

Созидает могучую рать.

И прекрасны, и чисты, и святы,

И бесстрашны в жестоком бою,

Нашей Армии Красной солдаты

Защищают свободу свою!

Перед ними враги отступают

И, заслышав железный их шаг,

Богачи свою жизнь проклинают,

Содрогаясь в роскошных дворцах.

Но зато их любовью глубокой

Любит бедный трудящийся люд,

И по всей по Руси по широкой

О них дивные песни споют.

И вовеки не будут забыты

Наших Красных Героев дела:

Ими вороги наши разбиты

И рассеяна черная мгла.

Трепещите ж, купцы и дворяне,

И поповская подлая рать:

Вы привыкли при царском тумане

Кровь народную жадно сосать, –

Но теперь не туман, – а свобода

Ярче солнца над Русью горит –

И великое сердце народа

Палачам их обид не простит.

Перед новою жизнью прекрасной

Мы свершим над злодеями суд,

И штыки нашей Армии Красной,

Угнетателям смерть принесут!

От лихих буржуазных уловок

Настрадался по горло народ,

Но теперь из свободных винтовок

Он своих палачей перебьет.

Слава Красным Солдатам – героям,

Слава нашим друзьям дорогим:

С ними новую жизнь мы построим,

С ними старую жизнь истребим!

Живем мы в глиняных лачугах,

Едим картофель в сутки раз,

Но в боевых, кровавых вьюгах

Нет никого храбрее нас!

Удел мучительный и трудный

Давно судьбой ирландцам дан,

Давно наш остров изумрудный

Подпал под иго англичан.

Нас, начиная с Уэксфорда,

Хотели превратить в рабов,

Но мы воинственно и гордо

Боролись целых семь веков.

За наши бедные селенья,

За наши древние права

Вели мы вечные сраженья, –

И все Ирландия жива!

Под вещий ропот океана,

Под песни бардов наших, – мы

Стремимся к солнцу из тумана,

К свободе рвемся из тюрьмы.

Пускай же край наш бедный, скудный

Терзает лютая судьба, –

Вовек наш остров изумрудный

Не примет звания раба.

Клянемся тенью Бейребима

И кровью братьев и отцов,

Что в бой пойдем неустрашимо

И скоро выгоним врагов!

Есть в твоих поэмах нежность

И возвышенная сила –

И прекрасная мятежность

Стих твой дивно окрылила.

Ты восстания и бури,

И России образ милый,

И покой, и свет лазури

Воспеваешь с равной силой.

Стих твой, точно шум дубравный:

Многозвучный, но единый –

И стрелой стремится плавной

К небу взлет твой Соколиный.

Веют знамена труда и свободы,

Вьются, под небом весенним пылая,

Празднуют нынче повсюду народы

Первое Мая!

Бодро и грозно рабочие песни

Льются, весь мир на борьбу вызывая.

Встань же, рабочий народ, и воскресни

Первого Мая!

Видишь – враждебные орды с востока

Движутся, гибелью нам угрожая,

Но их рабочий отбросит далеко

Первого Мая!

Праздник рабочего люда – не шутка,

Крепнет рабочая власть молодая!

Пусть же врагам будет горько и жутко

Первого Мая!

Налетает воронье лихое

С черной злобою на Русь,

Но народа сердце молодое

Отвечает: «Не боюсь».

По заводам, по глухим деревням

Весть тревожная идет,

Что опять Колчак насильем древним

Хочет поразить народ.

Что он землю отдает богатым,

А для голой бедноты

Адмиралом – царским, тароватым,

Приготовлены кнуты.

И в ответ на эти злые вести

Кровь кипит у бедняков,

И готовы все собраться вместе,

Чтоб ударить на врагов.

Тянутся натруженные руки

И к винтовкам, и к штыкам, –

Лишь бы прежней не вернулось муки,

Не пришел бы царский хам!

Принесет он крепостное право,

Разоренье и погром, –

И опять начнут попы лукаво

Издеваться над трудом.

Чует Русь Советская невзгоду, –

Оттого-то вся она

Умереть решила за свободу, –

Гнева светлого полна.

Оттого-то руки трудовые

Сами тянутся к штыкам, –

И не дастся Красная Россия

Вековым своим врагам!

Вооружившись, лютым зверем

Идет на нас буржуев рать,

Но мы в победу нашу верим

И не боимся умирать!

Над нами алые знамена,

За нами – вольный наш народ,

И нет иного нам закона,

Как на врага идти, вперед!

Вперед, друзья, за власть Советов,

За наших дорогих вождей,

На генералов, на кадетов,

На тунеядцев-палачей!

Орел мы вновь у них отбили,

Воронеж красный – наш опять,

И нашей ли рабочей силе

Пред белым сбродом отступать?

Давно ль, оружием бряцая,

Колчак нам гибелью грозил?

А после, пятками сверкая,

Через Урал перевалил?

Дадим же, братцы, наше слово,

Чтоб и Деникина прогнать

Назад – до самого Ростова,

И там его атаковать.

Там за лихие злодеянья

Нарядим суд над палачом

И прочим гадам в назиданье

Башку с «погонных» плеч снесем!

В дни, когда кипит борьба

И на фронтах льется кровь,

Ты уж больше не раба,

Ты – вся подвиг и любовь.

Там рабочий бьет штыком

Беспощадного врага,

Здесь, в тылу, ты за станком,

Непреклонна и строга.

Под знаменами труда

Бодро ты идешь вперед, –

Светлой волею горда, –

В бой за правду и народ!

Два года тружеников руки

В России новый мир куют

И кузницы великой звуки

Заснуть буржую не дают.

Бесперестанно и упорно

Свободы звенья мы куем,

И искры с трудового горна

Летят пылающим дождем.

Летят они на крыши тюрем,

На кровли банков и дворцов, –

И шар земной к жестоким бурям,

К борьбе невиданной готов.

Буржуазия от пожара

Свой мир хотела б отстоять,

Но пролетарского удара

Не отвратить, не избежать.

Долго жирные, жадные пальцы

Кулаков, фабрикантов, банкиров

В унизительной тьме нас держали.

В нищете погибали страдальцы

И безропотно кровь проливали

По приказу царивших вампиров…

Но могилы мучителя вырыв,

Мы стряхнули ярмо и восстали!

Высоко поднялись баррикады,

Преисполнена гнева и страсти –

Громко грянула песнь боевая

И – сломив вековые преграды,

Дотянулась рука трудовая

До свободы, до правды. До власти, –

И разбита на мелкие части

Угнетателей сила лихая!

Поклянемся же ныне всем миром

И своей пролетарскою честью,

И товарищей павших тенями,

Что мы больше царям и банкирам

Не дадим измываться над нами,

Не дадим обойти себя лестью

И – горящие праведной местью,

Не опустим знамен пред врагами!

Старый мир – дикой злобой волнуем

И готовит нам много уловок, –

Но в ответ мы палим по буржуям

Из рабоче-крестьянских винтовок.

Старый мир поднимает нагайки,

Шлет на нас палачей и шпионов, –

Но не могут продажные шайки

Побороть трудовых легионов.

Старый мир напрягает все силы,

Старый мир вылезает из кожи, –

Но у старого мира – могилы,

А у нас – лучший цвет молодежи!

Старый мир не сдается без боя,

Льет рабочую кровь, не жалея, –

Но в борьбе победит молодое

И добьет одряхлевшего змея!

Мстя буржуям за обиды,

Бьются красные солдаты,

Бьют жестокого врага…

А в тылу здесь инвалиды,

Жены, дети – сбились в хаты, –

А зима снежна, строга!

Так поможем же героям

И семьею тесной, дружной

Все, что можем, соберем,

Всех раздетых мы укроем

От зимы холодной, вьюжной, –

От нужды лихой спасем!

Скрываясь в сумрачном подвале,

Твердил о мщении Марат,

И речи буйные звучали

Над миром старым, как набат.

И пробужденные французы,

Заслышав пламенную речь,

Сбивали цепи, рвали узы,

Хватали пику, нож и меч.

Расправив согнутые спины,

Восстала нищета и голь,

И нож кровавой гильотины

Увидел над собой король.

Пришел черед тяжелым драмам,

Воздвигся жертвенный костер:

Маркизам, принцам, знатным дамам

Пришлось ложиться под топор.

Неукротим в священном гневе,

Круша все старое навек,

Народ гордячке-королеве

Бесстрашно голову отсек.

Поникло все во вражьем стане

Под ярым натиском толпы:

Ушли из Франции дворяне,

В подполье спрятались попы.

Декреты вольного Конвента

Вносили всюду яркий свет,

За Революцией, как лента,

Тянулся длинный ряд побед.

Но, победив, забыл Марата

Освободившийся народ –

И вот за то пришла расплата –

Наполеона тяжкий гнет.

Настало снова лихолетье,

Воскресли духом богачи,

Народ по-старому под плетью

Вникал в господское «Молчи!»

Народ по-старому сковали

Лихие цепи нищеты,

А тунеядцы пировали,

Глумясь над горем бедноты.

Теперь опять пора свободы,

Бьет Революция в набат,

И мнится: вновь зовет народы

На праздник мщения Марат!

Смотрите ж, вновь не совершайте

Ошибки страшной прошлых лет

И знамя мести не склоняйте

Вплоть до решительных побед.

Когда последнего буржуя

Лишим последнего рубля,

Тогда лишь, радостно ликуя,

Вздохнет свободная земля.

До тех же пор штыки готовьте,

Щедрее лейте вражью кровь

И правду мести славословьте,

Чтобы не стать рабами вновь!

От гулкой машины фабричной,

От мирной сохи полевой

На зов революции зычный

Сошлись мы под стяг боевой.

Мы Армии Красной солдаты,

И мы защищаем в бою

Свои деревеньки и хаты

И землю, и волю свою.

За нашу святую свободу,

За нашу Советскую власть,

Служа трудовому народу,

Не страшно в сражении пасть!

Напрасно всех стран паразиты

Пытаются нас обмануть, –

Их верные слуги разбиты

И прошлого им не вернуть.

Юденич пытался нахрапом

Рабочий занять Петроград,

Но хищно протянутым лапам

Пришлось убираться назад.

Мечтая о царской порфире,

Колчак нам, свирепый, грозил,

А ныне бежит из Сибири,

Лишенный и войска, и сил.

Деникина черная свора,

Зарвавшись дошла до Орла,

Но мы ее вышибли скоро,

И вот она вспять потекла.

Царицын и Харьков с Полтавой –

Под властью рабочей руки,

И движутся дальше со славой

Бесстрашные наши полки.

Туда, где пшеница и уголь,

Идем, оттесняя врага.

И кто нас удержит? Не вьюга ль?

Не зимние ль злые снега?

Но мы над морозом смеемся,

С пути не собьет нас метель,

Мы полной победы добьемся, –

Ведет нас великая цель.

На зов революции зычный

Собрались мы, дети труда, –

И к прежней судьбе горемычной

Народ не вернуть никогда.

Мы внемлем великим заветам,

Которые Ленин дает,

И смело за правдой и светом

Идем все вперед и вперед.

Бесстрашны, и сильны, и ловки, –

Недаром мы – дети нужды!

И дружно стреляют винтовки

Под знаменем Красной Звезды.

И будем стрелять и сражаться,

Покуда наш враг классовой

Не станет, хрипя, задыхаться

Под нашей рабочей рукой!

В грядущем году, как и в старом,

Восставший народ трудовой

Ответит могучим ударом

На каждый удар боевой.

В Советской Республике порох

Еще не иссяк до конца –

И дрогнет не раз еще ворог

Пред гневом народа-бойца!

Не выроним красного стяга,

Поднимем его к небесам,

И уж не уступим ни шага

Советской земли палачам!

Дружно соберем усилья

И к одной направим цели:

Чтоб героев наших крылья

В грозных битвах не слабели.

Мы на фронт им в помощь двинем

Толпы новых коммунаров, –

Вражьи силы опрокинем

Градом пламенным ударов!

А в тылу мы труд усилим

И старания утроим,

Хлеб сбреем, дровец напилим

Семьям признанных героев.

Цель у всех одна и та же,

Мысль одна во всем народе:

Чтоб не даться силе вражьей

И остаться на свободе.

Тыл и фронт в едино слиты,

Тыл и фронт стремятся к бою –

И навек враги разбиты

Будут нашею рукою!

Мы крепко верили священнику Гапону,

И вот – едва взошла над Питером заря,

Молебен отслужив, мы подняли икону

И двинулись к дворцу с портретами царя.

Со всех заводов шли такие ж вереницы

Измученных нуждой и горем бедняков.

Молитвы пели мы – и улицы столицы

Гудели, как набат, от наших голосов.

Мы верили в царя, как малые ребята,

Мы думали, что к нам он выйдет, как отец,

И станет он за нас, и ждет врагов расплата,

И богачам придет погибель и конец.

Казалось, – скоро мы достигнем нашей цели

И станем все стеной у Зимнего Дворца…

И с каждым шагом мы все задушевней пели,

И разгорались в нас и мысли, и сердца…

Вдруг затихло наше пенье,

Подалась толпа назад…

Что такое за смятенье,

Что такое за разлад?

Мы не поняли сначала, –

Мы не чуяли беды…

Сзади масса напирала

На передние ряды…

Тут послышался впервые

Нам ружейных залпов звук –

И хоругви золотые

Из рабочих пали рук.

Мы кричали, мы бежали –

Никого Гапон не спас.

Злые пули догоняли

И подкашивали нас.

До своих углов убогих

Кое-как мы доползли,

Только многих, очень многих

С той поры мы не нашли.

Много их, убитых пулей

Кровожадного царя…

Но воскрес рабочий улей

В день девятый января!

Когда прошли и ужас, и смятенье,

Когда затих сиротский стон и плач,

Мы поняли царево преступленье,

Мы поняли, что Николай – палач!

Доверчивы мы были, слишком глупы,

И как детей нас обошел Гапон, –

Но видели мы наших братьев трупы

И щепки от расстрелянных икон!

И с той поры, бушуя и пылая,

Вражда к царю в народе расцвела,

И грянул гром над троном Николая,

И Революция его сожгла!

И, может быть, в час грозного расстрела

Мелькнуло в мыслях бывшего царя,

Что это – правый суд за злое дело,

За день кровавый января!

Звучи, рожок свободного горниста,

Походный марш торжественно играй

И армию народа-коммуниста

К победам неустанно призывай!

Любовь к свободе мощною рукою

Объединит с геройским фронтом тыл

И перед нашей ратью трудовою

Падут во прах остатки вражьих сил!

День за днем у каждой хлебной лавки

Все длинней становятся «хвосты».

В них растут – средь ругани и давки, –

Злые речи, сплетни и мечты.

– Царь воюет… Он-то сыт и тепел!

Посмотрел бы, каково нам здесь нам…

– Царь давно Россию нашу пропил,

А царица продалась врагам…

И растут чудовищные слухи,

И горят глухим огнем сердца,

И все яростней шипят старухи,

На морозе стоя без конца.

А мороз все крепче и упорней

Щиплет кожу, пальцы леденит –

И, не грея, солнце с выси горней

На толпу голодную глядит.

Вдруг открылись двери хлебной лавки

И – как ночью мотыльки на свет,

Сунулись к ней бабы и – средь давки –

Слышат голос: «Хлеба нынче – нет!»

В уютном и теплом вагоне

Царь едет со штабом на фронт,

За окнами – стужа и ветер,

В закатной крови горизонт.

Ха окнами – нищие хаты,

Снега в бесконечных полях,

За окнами – спит и томится

Россия в тяжелых цепях.

Но спущены плотные шторы,

Горит электрический свет

И весело царь совершает

Свой скромный походный обед.

Течет в драгоценные чарки

Густою струею ликер,

Хмелеют царевы любимцы,

Нестройно шумит разговор.

Грозится подвыпивший Нилов

Вильгельма поймать за усы,

А граф Фридерикс что-то шепчет

С ужимками старой лисы.

И хлопая рюмку за рюмкой,

Сидит Николай за столом,

И тихо качаются стены

Пред пьяным, блаженным царем.

…Шумит уносящийся поезд,

Летит в неизвестную даль, –

За окнами – вьюга и ветер,

За окнами – скорбь и печаль.

За окнами – стонет Россия

И в бешенстве воет война,

А в царском уютном вагоне

Застольная песня слышна!

Шуршат ремни и привода,

Стучат станки, пылают печи –

И все сильней гнетет нужда

Рабочих согнутые плечи.

Людей, припасы, деньги, труд

Война глотает жадной пастью,

И массы день за день живут,

Клонясь все ниже под напастью.

Когда приходит смены час,

Не слышно хлестких прибауток,

В устах беспечный смех погас

И каждый взор угрюм и жуток.

И нет веселости былой

Во дни получки – по субботам,

Без песен, хмурою толпой

Идут рабочие к воротам.

А дома – что? Нытье жены,

Рассказы о растущих ценах

Да вести страшные с войны

О пораженьях и изменах.

Так долго жить невмоготу,

Нет больше силы для молчанья!

И стал рабочую мечту

Манить к себе огонь восстанья…

Пан Родзянко, потирая руки,

Милюкову в думе говорил:

«Не пора ль, почтенный муж науки,

Нам ударить Николаю в тыл?

На заводах все растут волненья,

Сброд рабочий выступить готов…

Николая сбросим, без сомненья,

А потом и скрутим дураков!»

Милюков задумался глубоко

И сказал: «Оно, конечно, так…

Но боюсь я выступить до срока…

Да и страшен хамский мне кулак.

Вызвать чернь на улицы не шутка,

Но потом трудненько усмирить.

Ах, недаром говорит наука,

Что всегда полезно погодить…»

Но Гучков, трясясь, как в лихорадке,

Милюкова болтовню прервал:

«Будет уж! Играл я долго в прятки

И министрам сапоги лизал.

Истомился я давно по власти

И на все решительно готов!

Мне не страшны россказни и «страсти»

Про заводских нищих дураков!

Мы сумеем усмирить их живо

И на шею крепко им насесть!»

Пан Родзянко посмотрел игриво

И сказал: «У нас и средство есть!

Вот Керенский: дорогой парнишка!

На слова, как пулемет, он быстр,

Хоть ума не видно в нем излишка,

Ну, а все же: чем он не министр?

Дуракам он о грядущем счастьи

Будет петь залетным соловьем, –

Мы ж в то время присосемся к власти

И казну, и войско заберем!»

Все решили: «Пан придумал мило;

Дурачка продвинем мы вперед,

На престол посадим Михаила

И загоним под ярмо народ!»

День ослепительный настал:

Народ поднялся и восстал!

Со всех концов, со всех углов

Явились толпы бедняков,

И грозный ропот: «Хлеба! Хлеба» –

Казалось, – досягнул до неба!

И были двинуты войска…

Но вдруг солдатская рука,

Освободившись от оков,

Стрелять не стала в бедняков,

И, став за правду и свободу,

Примкнула Армия к Народу!

Лишь полицейская орда,

В своем усердии тверда,

С церквей и крыш открыв пальбу,

Пыталась изменить судьбу…

Но быстро их иссякли силы

И палачи легли в могилы!

И вот в столицы весть пришла,

Что нет уж векового зла:

Царь отреченье подписал!

И весь народ возликовал,

И песня крови и железа –

Взметнулась к небу Марсельеза!

Словно огненные птицы, веют флаги над домами,

И по улицам столицы люди стройными рядами,

Шумно радуясь победе, все идут, идут куда-то…

Голоса их как из меди, каждый в каждом видит брата!

Тут – рабочий изнуренный, рядом – пышная девица

И солдат, руки лишенный… И у всех, как солнце, лица!

Все готовы верить в счастье, все кругом звенит от песен,

Разом кончилось ненастье, стал весь мир – как рай, –

чудесен!

Но промчались недели,

И увидели въявь бедняки,

Что от радостной цели,

Как и прежде, – они далеки.

Когти хищные спрятав

И принявши обличье друзей,

На места бюрократов

Села шайка лихих богачей.

Все осталось как было:

Так же мучат народ торгаши

И рабочая сила

Продается опять за гроши.

Как и царь – притесняет

Бедняков буржуазная власть, –

И война раскрывает,

Как и раньше, голодную пасть.

На распутьи широком

Очутился народ трудовой

И в раздумьи глубоком

Он пути не видал пред собой.

Вдруг в эти дни смятенья и испуга,

Как гром, молчание будя,

Раздался голос ласкового друга,

Раздался грозный клич вождя.

Едва успевши выйти из вагона,

Товарищ Ленин крикнул: «В бой!» –

И всколыхнулись красные знамена

Над всею Русью трудовой!

И в городах восстанья закипели,

И по усадьбам батраки

«Дубинушку» заветную запели,

И взбунтовалися полки.

По всей стране, от края и до края,

Народ трудящийся восстал

И, зову Революции внимая,

Остатки рабства растоптал!

И никогда людские поколенья

Не позабудут гордый клич,

Который в день смятенья и сомненья

Провозгласил наш вождь – Ильич!

Клянемся все, что власть капиталиста

Мы не признаем никогда!

Вперед, друзья! Над нами небо чисто

И ширь земная ждет труда!

В удушливом дыму пожаров,

Под неумолчную пальбу

Семья героев-коммунаров

На битву вызвала судьбу.

К спокойно дремлющему миру

Париж воззвал: «Проснись! Вставай, –

И буржуазному вампиру

Владеть собою не давай!»

Но мир не вник в призыв прекрасный,

Париж остался одинок –

И кровью жаркой, кровью красной

Под пулями врагов – истек.

Зверье из грязного Версаля

Терзало чистые сердца,

Но коммунары не дрожали, –

Как львы, сражаясь до конца.

Борцы в неравной битве пали,

Но их могилы не молчат, –

Они потомкам завещали

Разрушить буржуазный ад.

За гибель братьев-коммунаров

Народ рабочий отомстит

И градом громовых ударов

Врага навеки сокрушит.

Идем же в бой, бесстрашно-смелы,

Овеяны огнем побед –

И за парижские расстрелы

Буржуазия даст ответ!

Стучат пулеметы. Растут баррикады.

Свирепствует Носке – кровавый плач.

Буржуи ликуют, нарядны и рады,

В рядах пролетарских – и траур, и плач.

Но снова и снова рабочие волны

Стремятся на приступ, на крепость врагов, –

И гнева, и боли, и ярости полны

Предместья немецких больших городов.

И сколько б рабочих в сраженьях ни пало,

Победа трудящихся все же близка:

Притупится скоро враждебное жало,

Стрельба прекратится и – дрогнут войска.

И, дрогнув, – торжественно, тихо и грозно

Солдаты штыки повернут на господ…

Спасать буржуазную власть уже поздно, –

Проснулся повсюду рабочий народ!

Его истерзали войной, голодовкой,

Его истомили в окопах сырых –

И вот он поднялся, и с вольной винтовкой

Идет на врагов вековечных своих.

Народные верны и тверды обеты –

И пусть пулеметы сегодня трещат:

В Германии скоро возникнут Советы

И станет у власти пролетариат!

Мы не дрогнем, не отступим,

Не сробеем пред врагом, –

Кровью мы победу купим,

В битву с песнею пойдем.

Наше вольное оружье

Будет памятно панам,

Нарушающим содружье

И грозящим смертью нам.

Перед нашим грозным строем

Дрогнет черная орда,

Новой славой мы покроем

Знамя братства и труда.

Побегут во все лопатки

Оробевшие паны

И покажутся несладки

Им последствия войны.

Не одолев в бою открытом,

Ты нам вонзаешь в спину нож

И гадом смрадным, ядовитым

Из наших городов ползешь.

Но знай, злодей: врагом народа

На веки вечные ты стал,

Когда трубу водопровода

В несчастном Киеве взорвал.

Презренный прихвостень Европы,

Ты свой измерил ли позор,

Когда ты динамит в подкопы

Клал под Владимирский собор?

Подумал ли, как будет горек

Для правнуков твоих тот день,

Когда расскажет им историк

Про дым сожженных деревень,

Про эти взорванные зданья,

Про слезы мирных горожан –

И громко скажет в назиданье:

«Все это сделал польский пан»?

Так содрогайся ж, враг народный!

Ты не минуешь наших рук,

Тебя раздавит наш свободный,

Красноармейский наш каблук!

Мы помяли нынче сильно

Польским шляхтичам бока, –

Занимают уже Вильно

Наши красные войска.

И уже под самым Дубно

Красным станом мы стоим…

А давно ли дружелюбно

Мы советовали им:

«Эх, не верьте вы банкирам,

Не губите зря народ, –

Лучше кончим дело миром,

Сговоримся без хлопот».

Но панам – какое дело?

Наплевав на наш совет,

В бой они рванулись смело,

Удивить желая свет.

Удивить – не удивили,

Мирных жителей губя,

А навеки осрамили,

Опозорили себя.

Эхо киевского взрыва

Пронеслось везде, как гром,

И на фронт – в огне порыва, –

Полк помчался за полком.

И паны уж еле дышат,

Удирая без следа,

И из Лондона нам пишут:

«Пощадите – господа!»

Господа мы не большие,

Мы – трудящийся народ,

Мы – Советская Россия, –

Революции оплот.

Нам паны несли оковы,

Их мы встретили штыком,

Но на мир всегда готовы

С вольным польским мужиком.

Хитрой Англии уловки

Нам известны до конца:

Но не промах и винтовки

Пролетария-бойца!

Русь на мир всегда готова,

Но не трусит и войны –

И пускай уж лучше снова

Не суются к нам паны.

Над царством злобы и корысти

Давно звучал народный зов:

«Приди, от язв огнем очисти,

Освободи нас от оков!»

И в дни, когда война шумела

И кровь невинная лилась,

Ты неожиданно и смело

Из недр народных поднялась.

Твои карающие руки

Взялись по-новому за штык,

И новые усвоил звуки

Себе трудящихся язык.

И те, кто нас досель терзали,

Душили нас ярмом тупым,

Вдруг побледнели, задрожали

Пред ликом пламенным твоим.

А тот, кто жизнью был измаян,

Почуял новых сил прилив,

И встал рабочий, как хозяин,

Над ширью неоглядных нив.

И, цепи тяжкие свергая,

Уничтожая древний гнет,

Земля от края и до края

Гимн Революции поет!

И наша старая планета,

От грозных бурь помолодев,

Несется бодро в безднах света

Под наш ликующий напев!

Ты воруешь? Грабишь склады?

Пьян и весел ты всегда?

Жди же, милый друг, награды

От Народного суда!

Рано ль, поздно ль – чрезвычайка

Подойдет к твоей судьбе.

Любо, нет ли, – отвечай-ка:

Все припомним мы тебе!

Как на тройке с бубенцами

Ты катался меж домов,

Где мы щелкали зубами

Без припасов и без дров;

Как пропитан нашей кровью

И удачей опьянен,

Ставил ты, не двинув бровью,

На «девятку» миллион!

Как, глумясь над нашим горем,

Из бокалов дорогих

Разливал ты пенным морем

Спирт на ужинах твоих!

Все, что дал ты бедным людям,

Благодетель дорогой,

Все припомним, не забудем

Мелочишки ни одной!

Вспомнив все благодеянья,

Мы покончим разговор

И при месячном сиянье

Приведем тебя на двор!

Там поставим к белой стенке…

Что не весел, милый друг?

Что дрожат твои коленки?

Отчего такой испуг?

Не боялся ж ты, мерзавец,

Красть народное добро

И гуляющих красавиц

В шелк рядить и в серебро!

Что ж теперь поник головкой?

Что ж так темен ты лицом

Перед матушкой-винтовкой,

Перед батюшкой-свинцом?

Ну ж, подлец, не извивайся:

Не играть с тобой пришли!..

– Ты ж, товарищ, постарайся:

В сердце гадине пали!

Когда свергал тирана с трона

Познавший истину народ,

То поднял красные знамена

Всех раньше доблестный наш флот!

Когда ударила по нервам

Волна восстания господ,

Примкнул к рабочей массе первым

Все тот же доблестный наш флот!

Когда позвал могучим зовом

Товарищ Ленин нас вперед,

То всюду в Октябре суровом

Шел во главе восставших флот!

И ныне ты в стране свободной

Стоишь, как вольности оплот,

Наш пролетарский, благородный,

Наш закаленный в битвах флот!

Знамена пламенные веют,

И верит трудовой народ,

Что тронуть нас враги не смеют,

Пока на страже Красный флот!

Совершу я нынче харакири,

Потому что умер мой микадо:

Ничего мне более не надо

В опустелом человечьем мире.

Двадцать лет я верным был солдатом,

Двадцать лет держал в руках винтовку, –

А сегодня сяду на циновку

И умру я с солнечным закатом.

Нож – остер. Забрызжет кровь фонтаном.

Я не знаю страха и сомнений.

Я умру свободно, без мучений –

И пойду по запредельным странам.

За вождем влеком нездешней силой,

Без него считая жизнь позором…

И не раз «банзай!» воскликнет хором

Молодежь над тихою могилой…

Она – красивая, но глупая,

Мне с нею скучно стало жить,

И, сладострастно тело щупая,

Я не могу его любить.

Упав на дно нечистой похоти,

Я после гадок сам себе

И при ее беспечном хохоте

Я шлю проклятия судьбе.

Но как ударить правдой грубою

Вот в эту ласковую грудь?

И силы нет терпеть безлюбую,

И силы нет, чтоб оттолкнуть!

Мы дохнем без хлеба, без дров и продуктов,

Мы гибнем в своих городах!

Оскаливши зубы и злобно захрюкав,

Нас топчет деревня во прах!

Картины и книги, дворцы и музеи

Для темного пахаря – вздор,

И наши затеи, и наши идеи

Он давит ногами, как сор!

Но мы передохнем, а ты – одичаешь,

Ты шерстью, как зверь, обрастешь,

По-волчьи завоешь, по-песьи залаешь,

На брюхе червем поползешь!

Рассыплются прахом Кремлевские башни

И рухнет Казанский собор,

Но ляжет за это на русские пашни

Всегдашний, всесветный позор.

Телу больно, томит его холод,

Покрывает расчесами грязь,

А разруха свой гибельный молот

Вновь и вновь поднимает, смеясь.

Ни дровец, ни обеда, ни мыла,

Превратилось в лохмотья белье

И стучит напряженно-уныло

Ослабевшее сердце мое.

Но свежа голова, как бывало,

И застывшими пальцами я

Сделал выписок нынче немало

Со старинных страниц «жития».

И за мирной работой моею,

В даль прошедших веков уносясь,

Чистой радостью я пламенею,

Забывая и холод, и грязь!

День и ночь в гранит прибрежный

Плещет волнами Нева,

Пред закатом свет свой нежный

Солнце льет на острова.

Всюду – памятники, арки,

Блещет бронза, мрамор, сталь,

Пароходы, лодки, барки

Бороздят речную даль.

Окна пышных магазинов

Разукрасили купцы,

К ним толпою, рты разинув,

Липнут дамы и глупцы.

С визгом мечутся моторы,

Стройно мчится ряд карет,

В час вечерний тешит взоры

Голубого газа свет.

В ярких залах ресторанов

Вплоть до самого утра

Слышен легкий звон стаканов,

Звуки песен, струн игра.

А по улицам столицы

В этот поздний час ночной

Ходят толпами блудницы,

Манят в бездну за собой.

И едва они с панели

Уплывут куда-то прочь,

Смотришь: выси посветлели,

Умереть готова ночь.

С первым проблеском рассвета

Город снова зашумит,

За каретою карета

Вновь меж улиц заскользит.

Зазвенят звонки трамвая,

Грязь забрызжет из-под шин,

И опять толпа, зевая,

Соберется у витрин.

Чичерин растерян и Сталин печален,

Осталась от партии кучка развалин.

Стеклова убрали, Зиновьев похерен,

И Троцкий, мерзавец, молчит, лицемерен.

И Крупская смотрит, нахохлившись, чортом,

И заняты все комсомолки абортом.

И Ленин недвижно лежит в мавзолее,

И чувствует Рыков веревку на шее.

[Уж головы лип полуголы,

Остатки кудрей пожелтели,

И ласточки, бабочки, пчелы

С карнизов дворца улетели.]

Печальны осенние стоны,

Нахмурился, ежится замок.

И каркают хрипло вороны,

Быть может, потомки тех самых,

Которые мартовской ночью

Кричали в тревоге не зря,

Когда растерзали на клочья

Преступники тело Царя.

И мудрый, и грустный, и грозный

Закрылся безвременно взор —

И пал на Россию несносный,

Мучительно жгучий позор.

Не так же ли грязные руки

Взмятежили тихий канал,

Когда на нем, корчась от муки,

Израненный Царь умирал.

Не та же ль преступная воля

В Ипатьевском Доме вела

Зверье, — подпоив алкоголем,

Терзать малолетних тела?

Желябов, и Зубов, и Ленин —

Все тот же упырь-осьминог…

По-своему каждый растленен,

По-своему каждый убог,

Но сущность у каждого та же: —

У князя и большевика,

У каждого тянется к краже,

К убийству, да к буйству рука.

А к делу? К работе? Смотри-ка,

Взирай в изумлении мир,

Как строют Калинин и Рыков

Из русского царства сортир.

И правильно, мудро, за дело

Утонет Русь в кале своем,

Когда не смогли, не сумели

Прожить с светодавцем — Царем.