Столпники и отшельники

О подвигах пустынножителей

Из самого краткого и общего очертания жизни отшельников христианских мы могли уже видеть, что главный характер этой жизни составляло подвижничество; но подвиги иноков не ограничивались тем, что требовалось от каждого из них по долгу и званию: стремясь к духовному совершенству, они сами часто возлагали на себя такие труды и подвергались произвольно таким лишениям, которые можно сравнить разве с великими скорбями мучеников Христовых. Подвиги сии состояли в борьбе со страстями или в умерщвлении ветхого греховного человека для облечения в нового, созданного по Богу, в правде и преподобии истины. Смотря по тому, какой враг восставал на подвижника, таким или другим оружием отражал его и подвижник; посему подвиги пустынножителей были различны. Но наиболее общими и спасительными из них были подвиги послушания, молчания, поста и молитвы.

Подвиги послушания. Сей род подвигов с первого раза представляется, по большей части, не таким тяжким и как будто не таким важным; но на самом деле совершенное послушание есть едва ли не самое трудное и самое необходимое дело для подвижника Христова. Многие скорее успевали в других добродетелях христианских, чем в послушании, многие теряли плоды великих трудов чрез одно непослушание. Послушаем, что говорят об этом сами подвижники: «Я знаю монахов, — говорил преподобный Антоний Великий, — которые после многих трудов пали и подверглись безумию, потому что понадеялись на свои дела и презрели заповедь Того, Кто сказал: Вопроси отца твоего, и возвестит тебе (Втор. XXXII, 7)». Пришли однажды к великому Памво из скита четыре брата, одетые в кожу, и каждый из них рассказывал ему о добродетели другого. Один постился много; другой был нестяжателен; третий стяжал великую любовь; о четвертом они говорили, что он уже двадцать два года прожил в повиновении старцу. Авва Памво отвечал им: «Скажу вам, что выше всех добродетель последнего: каждый из вас по своей воле приобрел ту добродетель, которую имеет, а этот последний, отвергшись своей воли, исполняет волю другого. Такие люди подобны исповедникам, если они до самого конца пребудут в послушании». Авва Руф рассказал ученикам своим об одном видении, в котором послушание превознесено было над благодушным терпением в болезнях, над страннолюбием и отшельничеством, так говорил им в заключение: «Дети! доброе дело — послушание ради Господа! Дети! и вы несколько слышали о сей добродетели. О, послушание! Ты — спасение всех верных, ты — мать всех добродетелей! Ты находишь царство, ты отверзаешь небеса и возводишь людей от земли на небо! Ты питательница всех святых: они питались сосцами и возрастали в совершенствах! Ты — сожительница ангелов!»

Подвиг послушания есть подвиг внутренний; в этом — вся его трудность и вместе важность. Полное послушание есть полное самоотвержение, а отвергнуться себя, отвергнуться своей воли, желаний и привычек есть такое тяжкое дело для греховной природы нашей, которого без благодати Божией мы не можем и совершить, ибо падшая природа наша живет по закону самоволия, самолюбия и самоуслаждения; она везде и во всем ищет подчинения и покорности себе, но не любит покоряться другим. Поэтому-то послушание есть постоянная и самая тяжкая борьба человека с самим собой; в какой мере успевает он в борьбе сей, в такой облегчаются для него все добродетели, потому что в нем преобладает тогда закон духовный над законом греха. Святые подвижники Христовы, как мы уже видели, первым правилом поведения для учеников своих поставляли правило безусловного повиновения духовному отцу и вообще начальнику. Но чтобы с точностью исполнить правило это, то есть чтобы повиноваться другому во всем не по предписанию только, но по внутреннему отвержению своей воли, — для этого требовалось несравненно более усилий, чем для простого исполнения правила, и при этом только условии послушание становилось в прямом смысле подвигом.

В каких внешних действиях обнаруживались такие подвиги, это зависело от обстоятельств. Иногда они представляются не важными по виду, но на самом деле весьма значительны по отношению ко внутреннему состоянию подвижника. Например, сами же святые подвижники указывают нам на следующие образцы послушания. Авва Пист рассказывал: «Пошло нас семь отшельников к авве Сисою, чтобы попросить у него наставления. Авва Сисой сказал нам: «Простите мне, я человек простой. Но вот я ходил к авве Ору и авве Афре и усердно просил их дать мне наставление. Авва Ор отвечал мне: «Что я скажу тебе? Ступай и делай, что видишь. Бог с тем пребывает, кто владеет собой или во всем, хотя с насилием, управляет собой…» Провел я у них несколько времени, наблюдая за ними, и увидел весьма чудное дело, которое сделал авва Афре. Кто-то принес им небольшую рыбу. Авве Афре хотелось приготовить ее для старца; он разрезывал ножом рыбу, как вдруг позвал его к себе авва Ор. Афре оставил нож в рыбе и не стал дорезывать остального. Я подивился его великому послушанию, почему он не сказал: подожди немного, пока я разрежу рыбу. Я спросил его: Авва Афре!

Откуда ты приобрел такое послушание? — «Это не мое, — отвечал он, — а старцево». Потом он взял меня и сказал: «Пойди, посмотри, каково его послушание». Он сварил немного рыбы и, нарочно испортив варево, подал его старцу. Старец ел, не говоря ни слова. Авва Афре спросил его: «Хорошо ли, старец?» — «Весьма хорошо», — отвечал авва Ор. Потом авва Афре принес ему несколько рыбы, весьма хорошо приготовленной, и сказал ему: «Испортил я, старец!» — «Да, — отвечал он, — немного испортил». Тогда сказал мне авва Афре: «Видишь ли, каково послушание старца?» После сего я ушел от них и по силам моим старался исполнять, что видел у них».

В этих поступках, по-видимому, ничего нет необыкновенного, трудного, подвижнического; однако же им удивлялся один из величайших подвижников, каков был преподобный Сисой. Вся сила в том, что отшельники совершенно уничтожили в себе дух противоречия и в самых обыкновенных случаях показывали высокую степень самоотвержения; а подобные случаи, в которых человек действует уже свободно, непринужденно, гораздо лучше могут служить испытанием расположения души нашей, чем самые трудные обстоятельства, в которых мы поступаем с размышлением, употребляем усилия, иногда одушевляемся самой трудностью дела, иногда покоряемся необходимости. Если бы поставить упомянутых подвижников в другое положение, если бы они при таком состоянии духа услышали призвание к другим делам во славу Божию, то не усомнились бы повиноваться ни в каком случае: с исповедниками они сами бы сделались исповедниками, с мучениками они не отказались бы разделить мучений, ибо они приучились жить не для себя, но для Бога. Можете ли думать после этого, что такое расположение духа приобретено без подвигов, совершавшихся, главным образом, в самой душе подвижников и состоявших в постоянном противоборстве самолюбивой греховной воле ветхого человека? Впрочем, подвиги послушания нередко обнаруживались и во внешних делах иноков поразительным образом. Так одного заставляют поливать целых три года сухое дерево, и послушник не противоречит повелению отца своего, не отказывается по целым ночам ходить за водой, которая была очень далеко от них, исполняет свое дело без всякого ропота, хотя безполезнее и утомительнее таких трудов, казалось, ничего быть не могло (см. житие Иоанна Колоеа). Другому приказывают взять и связать гиену и привести ее, как будто ручное животное, к ногам старца. Ученик не рассуждает, бежит за зверем, кричит ему с простодушием: «Авва мой велел связать тебя» и, поймавши, связал и привел к старцу. Сам старец удивился, но не показал вида своего удивления, а к прежнему уроку прибавил новый урок послушания ученику своему, хотя не так, по-видимому, важный, но едва ли не более того трудный: он ударил его и сказал с гневом: «Глупый! Ты и привел ко мне сюда глупую собаку». Послушный ученик все сносил благодушно и не думал рассуждать о несправедливости духовного отца своего (см. житие Иоанна, ученика Павла). Так учили и учеников послушанию в пустынях египетских, и прекрасные безценные плоды приносило им такое образование!

Подвиги молчания. «У людей нет ничего ценнее слова, — говорит Антоний Великий в наставлении для нравственности человеков, — оно столь сильно, что словом и благодарением ты служишь Богу, а безполезным или безчестным словом подвергаешь душу суду. Преподобный Арсений Великий обыкновенно говаривал: «После беседы я часто раскаивался, после молчания никогда». Он же на вопрос некоторых старцев о пребывающих в безмолвии отвечал следующее: «Пока девица живет в доме отца своего, многие желают иметь ее своей невестой; но когда выйдет замуж, не всем уже нравится. Одни хвалят ее, а другие унижают; ей нет уже такой чести, как прежде, когда жила она в сокровенности. Так бывает и с душой: как скоро она становится открытой для всех, — не может всем угождать». Преподобный Исидор Пелусиот замечает: «Если соединяется слово и жизнь, то они составляют красоту всего любомудрия». Посему подвижники Христовы всячески старались обуздывать язык свой и не говорить ничего не только прямо вредного или недостойного их, но и малополезного или в каком-нибудь отношении неприличного. Не всегда одобряли они и самые полезные, по-видимому, разговоры; не всегда решались беседовать о таких предметах, которые заслуживают всего внимания христианина. Разборчивость их в этом отношении стоила им великих усилий и трудов, и подвиги воздержания языка были не менее других велики и продолжительны. Один из высоких подвижников египетских, преподобный Сисой, смиренно сознавался пред братом своим: «Вот тридцать уже лет молюсь я Богу так: Господи Иисусе! Защити меня от языка моего. Но и доныне каждый день я падаю и согрешаю языком моим». Так трудно обуздание слова нашего.

Когда одной силы воли недоставало у подвижников для обуздания языка своего, то они прибегали ко внешним средствам для достижения цели своей, и эти средства сами по себе составляли уже труднейшие подвиги. Многие налагали на себя обет совершенного безмолвия и заключались в уединения, чтобы удобнее исполнить обет сей; другие старались, по крайней мере, как можно реже отворять двери келий своей для приходящих и сами только по необходимости выходили из произвольного заключения своего. Один брат спросил опытного старца-подвижника: «Что мне делать? Меня безпокоит язык мой. Когда я бываю с людьми, не могу удержать его, но осуждаю и обличаю их во всяком, даже добром деле. Что мне делать?» Старец сказал в ответ: «Ежели ты не можешь удержать себя, то беги в уединение, ибо это — немощь. Кто живет с братиями, тот должен быть не четвероугольным, но круглым, дабы мог катиться ко всем». Преподобный же Арсений Великий свыше получил подробное же наставление, когда молился Богу о том, чтобы Он научил его, как спасаться: «Бегай, молчи, пребывай в безмолвии, ибо в этом корни святой жизни», был к нему голос из мира невидимого. Некоторые из подвижников прибегали к особенным чрезвычайным средствам для той же цели: так сказывали об авве Агафоне, что он провел три года, держа во рту камень, чтоб научиться молчанию.

Подвиги поста. Авва Иоанн (Колов) говорил: «Если царь захочет взять неприятельский город, то прежде всего удерживает воду и съестные припасы, и таким образом неприятели, погибая от голода, покоряются ему. Так бывает с плотскими страстями. Если человек будет жить в посте и голоде, то враги, ослабев, оставят его душу». Вот какая истина лежала в основании необычайной строгости подвижников Христовых касательно употребления пищи и пития. Посему-то самые общие правила о посте предписывали уже истинный подвиг каждому иноку, ибо мы видели, какая умеренность в этом отношении заповедывалась всем и каждому. Но до чего простирали часто сами подвижники воздержание в пище и питии, это для нас кажется теперь едва вероятным. Одни из них малой мерой ячменя проживали по два месяца; другие полагали для себя правилом вкушать пищу не более одного раза в неделю и не изменяли этого правила никогда, кроме особенных случаев; некоторые питались только небольшими просфорами после совершения Божественной литургии; были и такие подвижники, для коих единственной пищей служило, наконец, одно причащение тела и крови Христовой. Так истощали плоть свою отшельники Христовы, что, будучи еще в теле, они, казалось, принадлежали уже к миру безплотных!

Подвиги молитвы. Спросили некогда одного из великих подвижников египетских, преподобного Агафона: какая добродетель в подвижничестве труднее других? «Простите мне, — отвечал он вопрошавшим братиям. — Я думаю, нет еще такого труда, как молиться Богу. Всегда, как только захочет человек молиться, враги стараются отвлечь его, ибо знают, что им ничто так не противодействует, как молитва к Богу. Во всяком подвиге, какой бы ни предпринимал человек, после усиленного труда получает он успокоение, а молитва до последней минуты жизни требует борьбы». И в сей-то борьбе мужественные подвижники Христовы оказывали такое постоянство, ревность и усердие, что в подражание ангельским ликам старались непрестанно славословить Господа. Преподобный Антоний Великий, становясь на молитву с полуночи, нередко продолжал и до самого утра, без всякого развлечения и отдохновения, и когда восходящее солнце озаряло его первыми лучами своими, то он как бы с укором обращался к нему: «Зачем, о солнце, развлекаешь меня лучами твоими? Ужели хочешь похитить у меня созерцание истинного света!» Также подвизался, как мы видели, и Пахомий Великий. Так же поступали и все святые отшельники, которые почитали один час в ночи достаточным для успокоения и подкрепления телесных сил своих. Преподобный Арсений Великий проводил обыкновенно целую ночь в бдении, и когда пред утром природа побуждала его заснуть, то он говорил сну: «Иди сюда, злой раб», — и, заснув ненадолго сидя, тотчас вставал. Преподобный Исидор (скитский) говорил сам о себе: «Когда я был молод и жил в своей келий, то не определял времени для молитвословия — ночь и день проходили у меня в молитвословии». Кто поступал так в молодости, тот, без сомнения, не изменил своему правилу и в старости. Не привожу более примеров таких великих подвигов, потому что их множество; довольно и того, что сказано, дабы видеть, какого рода были труды воинов Христовых и каким оружием преимущественно пользовались они в борьбе со врагами своими. Сия духовная борьба достойна изучения для каждого христианина.

Кроме сих подвигов, более или менее общих, святые подвижники прибегали иногда к частным средствам для обуздания внутренних врагов своих, и эти средства обнаруживают в них необыкновенную силу воли и ревность к достижению чистоты и непорочности пред Богом. Так сказывали об авве Макарии Александрийском: обезпокоил его некогда дух любодеяния, и он осудил сам себя на такое наказание, чтобы шесть месяцев сидеть нагим в болоте, где множество было комаров и других язвительных насекомых. Когда он исполнил сию произвольную эпитимию и возвратился к братии, то многие почли его прокаженным и едва только по голосу узнали, что это он — Макарий.

Преподобный авва Виссарион сказывал о себе самом, что он раз сорок дней и сорок ночей провел среди терния, стоя и без сна. Много подобных самоистязаний делали себе подвижники Христовы; но так как меры сии слишком исключительны, то мы не будем распространяться о них, скажем в заключение, как понимали сами подвижники значение подобных и всех вообще подвигов своих по отношению к главной их цели, то есть к очищению души и тела от скверн греха и к достижению совершенства духовного.

Подвиги сии сами по себе не составляют совершенства и суть только средства к достижению его; посему одни наружные труды не имели никакой цены в глазах их, когда ими не приобретались душевные доблести. «Труд телесный, — говорит другой преподобный отец, — как листья на дереве, а хранение сердца — плод. Поелику же, по Писанию, всяко древо, еже не творит плода добра, посекаемо бывает и в огнь вметаемо (Мф. Ill, 10), то, очевидно, что мы должны иметь все попечение о плоде, то есть о хранении ума. Впрочем, для нас нужно и лиственное одеяние и украшение, то есть труд телесный» (прп. Агафон).

Чтобы подвиги или особенные труды подвижников приносили надлежащий плод, для этого необходима рассудительность в подвижничестве. Преподобный Аммон говорил: «Иной человек всю жизнь свою ходит с секирою и не может срубить дерево, а другой, искусный в рубке, и немногими ударами сваливает дерево; — секира есть рассудительность». Преподобный Пимен говорил: «Хранение себя, внимание к самому себе и рассудительность — вот три добродетели — путеводительницы души». Вообще святые подвижники ничего не предпринимали без особенной осмотрительности; самоиспытание и благоразумие было главным началом всех их поступков.

Посему они редко советовали ученикам своим и вообще братиям предпринимать какие-нибудь особенные подвиги, но внушали им всегдашнюю бдительность за собой.

Собрались некогда к преподобному Антонию многие братия и рассуждали о том, как и чем удобнее достигнуть чистоты и святости; каждый указывал на какое-нибудь средство, как действительнейшее, по его мнению; но великий авва сказал им: «Все исчисленные вами добродетели, без сомнения, очень полезны и необходимо нужны для тех людей, кои ищут Бога и питают пламенное и сильное желание приблизиться к Нему. Но мы видели, что многие измождали свое тело чрезвычайным постом, бдениями, удалением в пустыню, предавались весьма многим и изнурительным трудам, терпели нищету, питали в сердце своем презрение ко всем мирским благам, так что не заботились о приобретении для себя даже дневного пропитания, и все, что только имели, раздавали бедным; однако сии люди после всего этого преклонились ко злу и пали, лишившись всех оных добродетелей, сделались непотребными. Причиной же столь жалкого их состояния было не что иное, как то, что они не имели добродетели самоиспытания и благоразумия и в подвигах своих не пользовались пособием сих добродетелей. Ибо поистине сии добродетели научают и побуждают человека шествовать путем правым и вместе уклоняться от пути гибельного. Так, если мы будем идти сим царским путем, то злые наветники, с одной стороны, не будут в состоянии увлечь и обольстить нас посредством излишнего воздержания, а с другой — не возмогут совратить нас и на неправую сторону посредством безпечности, лености и расслабления. Самоиспытание и благоразумие есть око и светильник для души, как глаз есть светильник тела. А если око светло, то и все тело светло будет; если же око темно, то и все тело темно будет, как сказал Сам Господь в Евангелии (Мф. VI, 22–23).

Писание называет самоиспытание советом и предписывает нам, чтобы мы ничего не делали без совета, даже не позволяет нам без совета пить духовного вина, веселящего сердце человека, ибо говорит: Без совета ничесоже твори (Сир. XXXII, 21). То же Писание внушает нам: яко же град стенами разорен не огражден, в который всякий, кто хочет, может входить и расхищать сокровища его: тако муж: творяй что без совета (Прит. XXV, 28).

При таком мудром правиле в поступках своих подвижники Христовы получали самые спасительные плоды от подвигов и трудов своих и достигали великого совершенства в духовной жизни.