Перевод

Лесли Файнберг

Cтоун буч блюз

Leslie Feinberg

Stone butch blues

Комментарий от переводчика

Я взялась за перевод по двум причинам.

Во-первых, единственный перевод на русский, который можно найти в

интернете, содержит в себе не все главы и местами трудно читается.

Во-вторых, меня поразила простота книги в оригинале: как легко автор

впускает читателя в размышления о неоднозначном и не всегда

справедливом устройстве мира.

Получается, на мой родной язык плохо переведена книга о том, что

можно оставаться теплым и добрым внутри, несмотря на жестокость

снаружи. О важности человеческого опыта. О том, что историями

обязательно нужно делиться.

Кажется, я могу помочь. Так и появился перевод. Он никем не заказан, кроме собственного чувства важности дела.

На тему ЛГБТ-индентификации много написано и снято. О

трансгендерах (фильм «Приключения Присциллы, королевы пустыни»), о лесбиянках (фильм «Если бы стены могли говорить-2»).

Русскоязычных историй меньше (книга Аше Гарридо «Я здесь»).

Хочется, чтобы книгу Лесли Файнберг легко было прочесть на русском.

Обычно на перевод нужно спрашивать согласие у автора или

владельца прав на текст. Автора уже нет в живых. Но еще при жизни

Лесли пишет в блоге:

«Я снимаю книгу с капиталистического рынка. С помощью небольшой

группы удивительных людей готовлю бесплатное авторское издание

«Стоун буч блюз» к двадцатилетию выхода книги. Оно появится в мае

2013-го на моем сайте для скачивания и чтения».

Оригинал:

«I have taken Stone Butch Blues off the capitalist market.

With the help of a small, wonderful team of people, I am preparing to post the no-profit 20th-anniversary author’s edition of Stone Butch Blues on May Day 2013, at lesliefeinberg.net

The anniversary publication will be a no-cost, accessible online read, with free e-edition downloads to multiple devices, and a free pdf download from the website».

В мае 2013-го на сайте ничего не появилось. А потом не стало и Лесли.

Судя по словам о «капиталистическом рынке», автор не выступал

против перевода и его свободного распространения. Перевод сделан

по общедоступному отсканированному оригиналу.

P.S. Почтовый ящик для комментариев: ru.stonebutchblues@gmail.ru.

Короткий словарик для тех, кто пока не знаком с терминологией

Я привожу в этом разделе термины из англоязычной версии книги, их

русский перевод и пояснение. Это полезно тем, кто никогда не

встречался с ЛГБТ-материалами и вообще не очень погружался в эту

тему.

Некоторые читатели не согласятся с моей трактовкой терминов, но я

предупреждаю: картина мира в этом разделе намеренно упрощена, чтобы было проще разобраться, кто есть кто, не перелистывая перед

этим большую ЛГБТ-энциклопедию рунета.

Если вы знаете, как улучшить этот раздел, напишите и посоветуйте

конкретные формулировки: ru.stonebutchblues@gmail.ru.

Butch, буч — маскулинная лесбиянка. Женщина, внешне

напоминающая мужчину по стилю одежды, поведению, выбору

партнера.

Часто образу буча сопутствуют: мужская одежда, короткая стрижка, обращение к себе в мужском роде, непринятие пассивной роли в сексе

и бинтование груди под одеждой. В шестидесятые годы бучи нарушали

закон «каждый должен носить как минимум три предмета одежды

своего пола», поэтому часто попадали в руки полицейских.

Слово «буч» происходит от мужского имени Бутч (например, одного из

героев «Криминального чтива» так зовут).

Кто является и кто не является бучом (Шейн в сериале «L word»?) —

вопрос скорее философский. В книге ему уделяется достаточно много

внимания. Для простоты: бучом является тот, кто называет себя бучом.

Бучом может себя по разным причинам называть мужчина, гетеросексуальная женщина или не-маскулинная лесбиянка, но такие

исключения только подтверждают правило.

Stone butch, «каменный» буч, стоун-буч — крайняя степень женской

лесбийской маскулинности. Обычно этот термин подразумевает отказ

от принимающей роли в сексе: стоун-буч получает удовольствие от

доставления удовольствия партнеру. Часто партнером стоун-буча

бывает фэм или даже стоун-фэм, роли партнеров в таких отношениях

могут соответствовать мужско-женским в гетеросексуальных парах (а

могут и не соответствовать).

Soft butch — мягкий (менее маскулинный) вариант буча. Отсутствуют

некоторые характеристики, поэтому этот образ ближе к андрогину, чем

к маскулинной женщине.

Образ, о котором я говорю в этом словарике — это некоторый способ

представления себя. Предполагается, что человек имеет право и

возможность выражать себя особенностями внешнего вида и

поведения.

Saturday night butch, буч выходного дня — женщина, «надевающая

образ буча» только по выходным, а всю неделю более-менее

вписывающаяся в ожидания общества (от среднестатистической

женщины). Буч выходного дня вынужден жить двойной жизнью, он не в

состоянии выбрать одну из них, поэтому и в будни, и в выходные

окружающие смотрят на него чуть свысока.

He-she, он/а, он-она — термин, ставший популярным в Америке после

выхода этой книги. Человек, не определившийся с полом, не

понимающий: он? она? — или ремарка прохожего, не понимающего, какого пола человек перед ним. Оставим в стороне вопрос о том, насколько этично требовать от незнакомого человека яркого

выражения маскулинности или женственности.

В некоторых культурах уже есть гендерно-нейтральные местоимения. В

английском это «they». Когда пол героя неизвестен или непонятен, вместо he и she в современных материалах часто используется they, their. В русском языке патриархально называют неизвестного «он», если пока что неизвестен его пол.

Вопрос гендера, как и ориентации, очень непрост. Кроме двух

полярных понятий «он» и «она» на гендерной линейке много делений.

Самый простой способ угадать — прислушаться, в каком роде и в

каких терминах ваш собеседник обращается к себе, и придерживаться

этих слов.

Femme, фэм — феминная лесбиянка, женственная до крайней

степени. Дрэг-квин тоже может называть себя «фэм», подразумевая, что его женский образ доведен до совершенства.

Часто образу фэм сопутствуют: женственная одежда, ухоженные и

накрашенные ногти, декоративная косметика, высокие каблуки и

обращение к себе в женском роде.

В шестидесятые годы, как вы увидите в книге, в основе лгбт-

отношений, как и в основе гетеросексуальных отношений, лежали

гендерные стереотипы. Грубо говоря, в лесбийской паре обязательно

кто-то должен был исполнять роль мальчика, а кто-то — девочки.

Стабильные пары лесбиянок до начала женского освободительного

движения преимущественно состояли из бучей и фэмов (инь-янь, взаимное дополнение и яркий контраст противоположностей). В книге

этому вопросу уделяется много внимания.

Drag queen, дрэг-квин — королева переодеваний, мужчина в женском

образе. Часто образу дрэг-квин сопутствует феминная одежда, а

также другие атрибуты фэм — ярко выкрашенные ногти, накладные

ресницы, кричащая декоративная косметика, агрессивно-сексуальный

наряд, обращение к себе в женском роде. К выходному костюму дрэг-

квин может прилагаться умопомрачительный головной наряд, например с перьями. Все это делает образ еще более феминным, чем у

фэм.

Женщину, переодетую в мужское и обращающуюся к себе в мужском

роде, назовут дрэг-кинг (король переодеваний).

В память о воине и трансгендере.

Сильвия Ривера, мы помним тебя.

Да здравствует дух Стоунволла!


Глава 1

Милая моя Тереза, я дьявольски скучаю по тебе. Лежу в кровати, глаза

распухли от слез. За окном бушует гроза, небо пронзают яростные

летние молнии.

Сегодня я брожу по улицам в поисках тебя. Я заглядываю в лица

женщин, но в этом мире нет тебя. Зачем меня сюда сослали? Мне

страшно. Вдруг я больше никогда не увижу, как ты улыбаешься и

дразнишь меня взглядом?

Недавно я виделся с одной женщиной в Гринвич-Виллидж. Нас свели

общие друзья, объяснив это нашим «общим интересом к политике». Мы

сидели в кофейне. Она говорила о демократии, семинарах, фотоаппаратах, проблемах с ТСЖ и о сложностях регулирования

квартплаты. Милая женщина! Дочь строительного магната.

Я слушал. Моего отражения не было в ее глазах. Она сидела напротив

и говорила, но не видела меня.

Потом она дошла до той части, где ей стыдно за общество, доводящее

«женщин вроде меня» до ненависти к себе, благодаря которой они

хотят быть похожими на мужчин. Я почувствовал, как меня смывают в

унитаз, и постарался пояснить, что «женщины вроде меня»

существовали с незапамятных времен, еще до начала притеснения. В

древних обществах таких, как я, ценили и уважали. Моя собеседница

пыталась меня выслушать, но быстро извинилась: пора идти.

Мы дошли до перекрестка. Там полицейские набросились на бомжа с

дубинками. Я остановился. Заговорил с ними, умоляя отпустить

беднягу. Но они повернулись и пошли на меня с безумными глазами и

поднятыми дубинками. Моя спутница в страхе схватила меня за

брючный ремень и оттащила.

Во мне поднялись давние воспоминания. Я вспомнил тебя и забыл о

полицейских. Они приближались, а я падал в другой мир, куда бы мне

очень хотелось вернуться.

От этого у меня защемило сердце. Стало понятно, как давно я не

чувствовал ничего. Вообще ничего.

Тереза! Сегодня мне очень не хватает тебя. Мой дом — в твоих руках.

Но он недоступен, и я сажусь за это письмо.

Много лет назад я нашел тебя на консервном заводе в Буффало. Ты

поймала мой жадный взгляд и заглянула в мое сердце своей улыбкой.

Бригадир ждал, пока я приду в себя, а мне хотелось думать о твоих

волосах под бумажной сеточкой. Какого они цвета? Что случится, если

я проведу по ними пальцами? Бригадир рявкнул: «Эй! Идешь или

что?». Ты тихонько рассмеялась силе собственной магии.

Все заводские бучи были вне себя, когда тебя уволили. Директор

завода дал волю рукам. Ты уволилась. Следующие несколько дней я

жил, как в тумане. Бездумно разгружал ящики, не понимая, почему так

больно. Пропал мой единственный луч света в ежедневной рутине.

Потом я встретил тебя в новом клубе Вест-Сайда. Ты стояла, облокотившись на барную стойку, затянутая в непередаваемо узкие

джинсы. Твои распущенные, свободные волосы на плечах.

Я заглянул в твои глаза. Ты не просто меня узнала, ты была рада меня

видеть. Нас окружали родные декорации. Я мог подойти к тебе. Я

выглядел отлично в тот день. Мне нечего было стесняться.

Родные декорации… — Потанцуем?

Ты ничего не ответила. Бросила дразнящий взгляд. Поправила мой

галстук, выпрямила воротничок и взяла за руку. Мое сердце стало

твоим в ту же секунду. Тэмми Уайнетт пела «Stand By Your Man» ( «Будь

поддержкой своему мужчине»), и эта песня была о нас. После танца я

был готов тебе отдать не только сердце. Я любил тебя до боли, и это

было здорово.

Старшие бучи предупреждали: хочешь прочного брака — не шляйся по

барам. Но я всегда был моногамен. Кроме того, в барах мы виделись с

нашими братьями и сестрами, с такими же, как и мы. Я пропадал там

каждые выходные.

И каждые выходные случались драки. Дрались на кулаках бучи: на

алкоголе, стыде, ревности и неуверенности в себе. Драки поднимали с

мест весь бар, как той ночью, когда в Хэдди запустили барным

табуретом, и она лишилась глаза.

Я горжусь: за эти годы ни разу не поднял руки на буча. Я восхищался

каждым из них, чувствовал их боль и стыд. Мы были так похожи. Я

любил морщинки на их лицах и загрубелые рабочие руки. Иногда я

смотрел в зеркало и думал, буду ли похож на них, когда состарюсь.

Теперь я знаю наверняка.

Они любили меня. Защищали меня. Они знали, что я настоящий. Я не

«буч выходного дня».

Бучи выходного дня меня боялись. Я — стоун-буч, он-она. Если бы они

могли заглянуть мне в сердце и увидеть, каким беспомощным я себя

чувствовал порой! Бучи постарше знали, какую я выбрал дорогу и

сколько на ней боли.

Когда я впервые пришел в бар в мужской одежде, ссутулившись от

смущения, они сказали: «Гордись собой, сынок» и так же поправили

мне галстук, как сделала ты много лет спустя. Мы с ними одной крови.

Было ясно: вариантов у меня нет. Поэтому я никогда не дрался с

бучами. Мы только хлопали друг друга по спине в баре и подставляли

плечо на заводе.

Случались другие драки, когда в бар заходили враги. Пьяные матросы, головорезы-сектанты, психопаты, копы. Тот, кто сидел поближе к

музыкальному автомату, предупредительно выдергивал шнур из

розетки, когда у нас были нежеланные гости. По бару проносился

вздох, когда музыка обрывалась. Было ясно: пришло время активных

действий.

Когда в бар залетали подонки, они хотели драться, и мы дрались.

Мы дрались, как дикие львы: фэмы и бучи, мужчины и женщины, плечо

к плечу.

Если на пороге стояли копы, музыку снова врубали, а мы менялись

партнерами в танце. Буч в строгом костюме подавал руку женственной

дрэг-квин. Закон гласил, что мужчинам с мужчинами и женщинам с

женщинами танцевать запрещено. Музыка таяла, буч кланялся, дрэг-

квин делала книксен, и мы все возвращались к своим столикам, любовникам и напиткам. Мы выжидали. Следующий ход был в руках

судьбы.

Я помню: в бар ввалились копы. Твоя рука была на моем ремне, под

пиджаком. Она лежала там все время, пока копы оставались в баре.

«Не волнуйся, милый. Выдохни. Я с тобой», — ты говорила шепотом, как подруга воина.

Воину следует серьезно выбирать, в какую битву ввязываться, а какую

— пропускать, чтобы остаться в живых.

Копы подгоняли автозак прямо ко входу в бар, блокируя двери, чтобы

мы не выскочили. Идеальная ловушка.

Помнишь тот вечер, когда ты осталась дома, а я болел? Наверняка

помнишь. Копы залетели в бар и выбрали самого каменного из бучей, чтобы искупать ее — и нас — в унижении. О ней говорили: «не снимает

плащ даже в туалете». Ее раздели при всех, медленно стянули одежду

и смеялись над попытками прикрыть наготу. Говорят, что она потом

сошла с ума. Она повесилась.

Что бы я сделал, окажись на ее месте?

Я вспоминаю полицейские налеты на канадские бары. Забитые в

автозаки, как селедки в бочке, бучи выходного дня взбивали прическу

и переодевались, надеясь попасть в камеру к фэмам. Они шутили, что

это значит умереть и попасть в рай.

По закону каждый из нас должен был носить хотя бы три предмета

одежды своего пола. Мы, стоун-бучи, никогда не переодевались по

дороге в участок, как и дрэг-квин. Нам было ясно, что нас ждет. Мы

закатывали рукава и зачесывали волосы назад, чтобы достало сил это

пережить.

Мне надели наручники, привычно заломав руки за спину. Тебе сковали

руки спереди. Ты расслабила узел моего галстука, расстегнула пуговку

на рубашке и провела рукой по моему лицу. В твоих глазах были боль и

страх. Мои глаза говорили: «Все будет хорошо». Мы оба знали, что это

неправда.

Я не рассказывал тебе, что произошло потом. Ты знала. Стоун-бучи

были в одной камере, дрэг-квин — в другой. Копы вытаскивали нас из-

за решетки по одному, били и обзывали, сразу закрывая дверь, чтобы

остальные не выскочили вслед. Они пристегивали наших братьев и

сестер к решетке так, чтобы мы видели, что происходит. Они

сковывали цепью руки и щиколотки. Мы ловили взгляд жертвы,

которую уже избивают и вот-вот изнасилуют. Мы тихо говорили: «Я с

тобой, милый. Все хорошо. Мы заберем тебя домой».

Мы не плакали. Нельзя было показывать слабость, потому что мы были

следующими.

Меня выдергивают из камеры и пристегивают к решетке. Как я

пережил это? Не знаю. Возможно, я знал, что вернусь домой, а там

будешь ты.

Они выпускали нас по одному, утром в понедельник. Ни штрафов, ни

обвинений. Было слишком поздно, чтобы звонить на работу и

отпрашиваться. Не было денег. Мы пересекали границу с Канадой

пешком и в разорванной одежде, в крови и страхе, мечтая об укрытии

и горячем душе.

Я знал: если я дойду домой, там будешь ты.

Ты набирала для меня горячую ванну. Выкладывала пару свежих

белых боксеров и чистую футболку. Оставляла одного, чтобы я смыл

первый слой унижения.

А когда я вылезал из ванны, чтобы надеть трусы и футболку, ты

находила повод зайти в ванную, как будто искала что-то нужное или, наоборот, должна была положить что-то на место. Ты бросала быстрый

взгляд на мои раны, синяки и сигаретные ожоги.

Позже ты вела меня в постель и ласково награждала нежнейшими

прикосновениями. Ты знала все мои раны — снаружи и внутри. Ты

знала, после такого я не могу даже думать о сексе. Ты ждала.

Показывала, как сильно я нужен тебе и как ты хочешь меня. Моя

гордость со временем возвращалась. Ты знала, что должны пройти

недели, чтобы растопить камень твоего стоун-буча.

Позднее я читал, что писали женщины об отношениях со стоун-бучами.

«По-настоящему ли они любили нас» — писали эти женщины, — «если

не подпускали к себе, не позволяли нам быть активными в постели?»

Я не знаю, было ли так больно тебе? Надеюсь, что нет. Я этого никогда

не чувствовал. Наверное, ты знала, что я прятался не от тебя. Ты

относилась к моей каменной сущности как к ране, которую нужно

лечить любовью. Если бы ты была здесь сегодня… но это только

фантазии!

Я никогда не говорил об этом.

Помнишь, однажды меня загребли без тебя? Тебе, наверное, больно

читать это. Но мне нужно рассказать. Той ночью мы проехали 150 км

до бара, чтобы встретиться с друзьями. Они так и не пришли. Зато

пришла полиция. Я был единственным «он/а» в баре. Выбора не было.

Меня ощупали, осмотрели, пересчитали женские предметы одежды: трех не было. Надели наручники. Мне хотелось драться, это был

единственный шанс на побег. Но в ответ копы избили бы всех в баре.

Поэтому я просто стоял. Твои руки завели за спину, надели наручники.

Один коп держал тебя за горло. Я помню твой взгляд. Мне больно от

него даже теперь.

Мне заломили руки за спину так сильно, что я почти закричал. Коп

медленно расстегнул брюки и заставил меня встать на колени.

Сначала я поймал мысль: «Я не могу!». И сказал вслух: «Я не буду».

Что-то изменилось во мне тогда. Я почувствовал разницу между тем, чего я не могу, и тем, что я отказываюсь делать.

Я дорого заплатил за этот урок. Нужно ли рассказывать в деталях?

Меня выпустили наутро, ты ждала меня. Ты внесла залог. Никаких

обвинений, разумеется, не было предъявлено, они просто забрали все

мои деньги. Ты провела ночь в полицейском участке. Я знаю, как тебе

трудно было сидеть там. Их намеки, приставания, угрозы. Я знаю, ты

морщилась от каждого крика той ночью. Боялась услышать мой голос.

Я не издал ни звука.

Мы вышли на парковку, ты остановила меня и положила мне руки на

плечи. Легонько коснулась окровавленных мест на моей рубашке и

сказала: «Мне никогда не вывести этих пятен».

Идите к черту все, кто назовет тебя домохозяйкой, которую волнует

чистота воротничков.

Я понимал, о чем ты. Это был трогательный способ высказать, или не

высказать, свои чувства. Иногда я замыкаюсь в себе, чувствуя страх,

боль и бессилие. Тогда я говорю странные вещи. Невовремя и

невпопад.

Ты вела машину, я лежал на твоих коленях. Ты гладила мое лицо. Дома

ты снова наполнила мне ванну. Достала для меня свежее белье.

Положила в постель. Ласково обняла. Притянула к себе.

Посреди ночи я проснулся. Тебя не было рядом. Ты сидела на кухне, обнимая голову руками, с бокалом вина на столе. Ты плакала. Я обнял

тебя крепко-крепко и держал, ты вырывалась и била меня кулачками, потому что рядом не было врага, которого ты ненавидела. Рядом был

только я. Через некоторое время ты успокоилась. Дотрагиваясь

кончиками пальцев до кровоподтеков на моей коже, ты расплакалась:

«Это я виновата, я должна была остановить их».

Тереза, вот что я давно хотел тебе сказать! В тот момент ты поняла, как я живу. Захлебываясь злостью, чувствуя всё мое бессилие, неспособный защитить себя или моих любимых, я вставал с колен

снова и снова, не собираясь сдаваться.

У меня тогда не нашлось нужных слов. Я просто сказал: «Все будет

хорошо». И мы улыбнулись сквозь боль, понимая, что это неправда. Я

увел тебя в постель и любил тебя нежно и ласково, выкладываясь на

все сто, учитывая свою форму в тот момент. Ты понимала, что ко мне

лучше не прикасаться. Ты только проводила пальцами по моим

волосам, и плакала, и плакала.

Как же нас растащило по разным берегам жизни, мой нежный борец с

несправедливостью? Мы считали, что победа за нами, когда общество

признало слово «гей». Но сразу же выяснилось, что совещания следует

проводить по «правилам регламента Роберта», и больше никак. Кто

назвал Роберта богом и почему все ему поверили?

Они вычеркнули нас из жизни, заставили стыдиться того, как мы

выглядим. Они сказали, что мы — скучные свиньи-шовинисты, мы —

враги. Тем самым, того не подозревая, разбили много женских сердец.

Нас было нетрудно отвергнуть. Мы ушли тихо и быстро.

Заводы закрылись. Мы не ожидали такого поворота.

Тогда я начал выдавать себя за мужчину. Странное чувство —

отрицать свой собственный пол. Я перестал понимать, где мой дом.

Тебя тоже запретили. Ты оказалась в стране однополой любви. Тебя

оторвали от женщин, которых ты любила столь же сильно, как

старалась любить себя.

Я провел более двадцати лет в одиночестве, в размышлениях о том, где ты сейчас. Хватило ли у тебя смелости избавиться от парадно-

выходного макияжа? Бывало ли тебе обидно, когда случайная

женщина говорила: «Если мне понадобится мужчина, я найду

настоящего»?

Подрабатываешь ли ты по вызову сейчас? Подаешь меню посетителям

кафе или изучаешь новую версию Ворда в офисном кресле?

Высматриваешь ли ты в лесбийском баре самого бучеватого буча из

всех возможных? Говоришь ли с женщинами о демократии, семинарах

и ТСЖ? Твоя нынешняя любовница теряет кровь только раз в месяц?

Или же ты вышла замуж и остепенилась, ведешь домашнее хозяйство

в маленьком рабочем городке, ложишься под безработного

авторабочего, во многом так похожего на меня?

Просыпаешься ли ты по ночам, чтобы прислушаться к сонному

дыханию детей? Исцеляешь ли чьи-то раны так, как заботилась обо

мне?

Думаешь ли обо мне прохладными ночами?

Я пишу это письмо уже несколько часов. Мои ребра болят. Меня снова

избили. Ну, ты знаешь.

У меня не нашлось бы сил пережить все это, если бы не ты.

Я нестерпимо скучаю по тебе, Тереза.

Только тебе под силу растопить этот камень.

Однажды ты ко мне вернешься?

Гроза ушла. На горизонте занимается розовый рассвет.

Я помню ночи, когда я любил тебя, сильно и нежно, пока небо не

обретало этот оттенок.

Всё! Довольно воспоминаний. Слишко больно. Я должен убрать эту

память о нас подальше, как драгоценную старинную фотографию.

И все-таки я не рассказал тебе всего. Так много осталось внутри.

Раз уж я не могу отправить это письмо тебе, я отошлю его в секретное

место, где хранятся женские воспоминания. Может быть, проезжая

через этот большой город, ты однажды остановишься и прочтешь его.

Может быть, и нет.

Спокойной ночи, любимая.

Глава 2

Никогда я не мечтал быть особенным. Даже наоборот! Я был готов

выполнять все требования взрослых, чтобы меня полюбили. Я

следовал правилам игры.

Несмотря на мои усилия, что-то со мной было не так. Взрослые хмуро

глядели и ничего не объясняли. Я им не нравился. Мне одновременно

хотелось узнать, в чем дело, и было очень страшно услышать правду.

Когда я понял, что со мной не так?

Кто-то первым спросил: «Это парень или девчонка?».

Еще одна забота для родителей. Жизнь их не баловала.

Когда они встретились, то пообещали друг другу сделать все

возможное, но не повторить судьбу собственных родителей.

Отца ждал завод: его отец, в свою очередь, отдал заводу всю свою

жизнь. Мать не хотела заводить семью.

Ничего не вышло. Они поженились, отец вышел на завод, мать

занялась домом. Позже, когда она забеременела, то захотела сделать

аборт, не мысля себя в роли матери. Отец переубедил ее.

В детях счастье. Природа обо всем позаботится.

Моя мать доказала на практике, как он ошибался.

Родители были бессильны. Жизнь посмеялась над ними. Брак

уничтожил последнюю возможность побега.

Когда появился я, стало еще тяжелее. У них появился объект

ненависти. Я это знаю наверняка. Я много раз слышал историю моего

рождения.

Дождь и ветер насиловали пустыню в тот вечер, когда у матери

начались схватки. Пришлось рожать дома, шутить со стихией нельзя.

Отец был на работе, а телефона дома не было. Мама так громко

подвывала от страха, что соседка-индианка постучала в дверь.

Осмотрелась и привела помощников.

Пока мать рожала, женщины племени Навахо пели. Мне рассказали об

этом потом. Ребенка омыли, пронесли сквозь дым и отдали матери.

«Положите ЭТО в колыбельку», — сказала она. Женщины племени

Навахо посмотрели с недоумением.

**

На следующий день соседка снова заглянула, взволнованная детским

криком. Младенец лежал в колыбели, немытый и некормленый. Мать

крикнула: это противно. Соседка прислала дочь. Она согласилась

заботиться обо мне днем, пока ее дети в школе. Моя мать согласилась.

Наверное, признавать поражение было неприятно, но отвращение к

родительским обязанностям оказалось сильнее.

Я рос в двух мирах. Один был бедным, но теплым, второй — холодным

и обеспеченным. Родным для меня был второй.

Мне запретили бывать у соседей года в четыре. Родители забрали

меня во время ужина. Несколько женщин Навахо готовили еду и

позвали детей есть. Отец услышал, как одна женщина задала мне

вопрос на чужом языке, а я ответила. Он скажет позже: не хотел, чтобы индейцы украли у меня родную дочь.

Я не помню точно, что случилось тем вечером. Мне пересказывали его

много раз, но каждый раз описание немного отличалось. Одна из

женщин сказала, что моя жизнь будет непростой. Иногда ее

передразнивала мать: закрывала глаза, упиралась пальцами в лоб и

говорила низким голосом — «Трудное время лежит перед этим

ребенком!». Или папа рычал, как Гудвин из Изумрудного города:

«Ррребенок пойдет по трррудной доррроге!».

Меня отлучили от племени Навахо. Соседка выдала матери кольцо для

моей защиты. Это выглядело подозрительно, но какого вреда ждать от

бирюзы с серебром? По крайней мере, можно будет его продать, —

решили они.

Той ночью в пустыне поднялась буря.

Гром бесновался, а от молнии было светло, как днем.

**

— Джесс Голдберг! — сказала учительница.

— Здесь, — ответил я.

Учительница прищурился:

— Это что за имя такое? Сокращенное от Джессики?

Я отрицательно покачал головой:

— Нет, мэм.

— Джесс, — повторила она. — Странное имя для девочки.

Я покраснел. Дети хихикали.

Мисс Сандерс злобно смотрела на класс, пока смех не унялся.

— Это еврейское имя?

Я кивнул, надеясь, что это конец разговора. Как бы не так.

— Дети, Джесс из еврейской общины. Джесс, расскажи, где ты жила.

Я заерзал на своем месте:

— В пустыне.

— Плохо слышно. Что ты говоришь?

— В ПУСТЫНЕ.

Дети переговаривались, закатывали глаза и смеялись.

— Что за пустыня? В каком штате? — учительница поправила очки.

— Я не знаю, — мне хотелось провалиться сквозь землю.

Я пожал плечами.

— Почему твоя семья приняла решение переехать в Буффало? — мисс

Сандерс явно злилась.

Откуда мне было знать? Шестилетним детям не сообщают о том, по

каким причинам принимают важные решения, которые перевернут им

жизнь.

— Мы долго ехали на машине.

Мисс Сандерс не была удовлетворена ответом. Мне не удалось

произвести на нее хорошее впечатление.

Завыла сирена. Утром среды было принято проводить воздушные

учения. Мы забрались под парты и прикрыли головы руками. Нам

говорили относиться к бомбе как к подозрительному незнакомцу: избегать зрительного контакта. Если я не вижу юомбу, она не увидит

меня.

Бомбы не было. Были профилактические учения.

Но сирена меня спасла.

Уезжать из теплой пустыни в холодный город было грустно. Никто не

говорил со мной о том, как противно будет зимой вылезать из кровати.

Не помогала даже разогретая в духовке одежда. Все равно

приходилось сначала снимать пижаму.

Снаружи лютовал мороз, который проникал в голову сквозь нос и

резал мозг на куски. Слезы замерзали в глазах.

Моя младшая сестра Рейчел уже начинала ходить. Я помню, как

ковылял вокруг дома шарообразный лыжный костюм, обмотанный

шарфами. Ребенка внутри не было видно.

Я тоже кутался в теплое. Но даже если между шапкой и шарфом

оставалось два сантиметра, взрослые подходили и задавали мне

привычный вопрос: «Ты парень или девчонка?». Я заливался краской, понимая, что у взрослых есть неотъемлемое право на подобные

вопросы.

**

Летом в рабочем поселке было совершенно нечем заняться. А

свободного времени, как назло, было вагон.

Наши общежития были перестроены из армейских. Теперь ими владел

самолетный завод, работавший на военно-воздушные силы. Наши отцы

работали на заводе. Наши матери сидели дома.

Старик Мартин вышел на пенсию. Он сидел в шезлонге на крыльце и

прибавлял громкость у своего любимого радио. Передавали судебные

слушания «Маккарти против армии США». Было слышно на весь

квартал.

— Берегись, — кричал он мне с крыльца, когда я шел мимо. —

Коммунисты повсюду!

Я кивал и бежал играть. Радио было нашим общим другом.

Шоу Джека Бенни, комедийный сериал «Фибер Макги и Молли»

смешили меня, даже если я не понимал шуток. «Тень» и «The Whistler»

пускали мурашки по спине.

**

В обычных рабочих семьях уже появились телевизоры. В нашем

поселке долго не было ни одного.

Да чего там, у нас даже асфальта на дорожках не было. Только гравий

на проезжей части и бревна, указывающие границы парковки.

Мороженщик ездил на повозке, в которую впрягали пони. Точильщик

ножей тоже. В субботу приводили пони без повозок: можно было

покататься за пенни.

А еще за пенни мороженщик продавал ледышку, отколотую от

большого замороженного куска. Лед был твердый и приятный.

Ледышка сияла в моей руке, как бриллиант. Казалось, что она никогда

не растает.

Первый телевизор в поселке купила семья Маккензи. Дети умоляли

родителей отпустить их на вечерние телепередачи. Не всех допускали

в эту гостиную. На дворе был 1955-й, и невидимые границы, прочерченные после забастовки 1949-го, оставались на местах.

В сорок девятом родился я. В том же году Маккензи стал

штрейкбрехером. Такие, как он, предавали профсоюзы и переходили

во время стачек на сторону завода.

Одного слова «штрейкбрехер» было достаточно, чтобы держаться от

их дома подальше. На заборе Маккензи красовалось это слово. Хоть

его и пытались закрасить зеленым цветом, все равно было видно.

Годы шли, а наши отцы все еще говорили о стачке 1949-го за

кухонными столами и мангалами на заднем дворе. Я подслушивал.

Битву описывали так ярко, как будто вся Вторая Мировая проходила

на нашем заводе. Потом я жадно смотрел на заводские ворота, как на

опустевшее поле битвы.

В нашем поселке были и детские группировки. Особенно опасную, хоть

и небольшую, банду составляли дети штрейкбрехеров. «Слышь, педик!

Ты парень или девчонка?». Невозможно было разработать маршрут

прогулок, чтобы избегать их. Обидные вопли долго звенели в голове

после каждой встречи.

Мир жестко осуждал меня, и я ушел, или меня вытеснили, туда, где я

был один.

Дорога отделяла поселок от большого поля. Переходить ее было

строго запрещено. Машин было мало. Пришлось бы долго стоять на

проезжей части, чтобы тебя кто-нибудь сбил.

Но мне не разрешали переходить дорогу.

Я все равно это сделал, и никто меня не заметил.

Переступая придорожную полоску коричневой длинной травы, я

пересек границу и оказался в своем мире.

По дороге к пруду я остановился посмотреть на собак. Они сидели в

конурках на заднем дворе приюта для животных. Я подошел к забору, они залаяли и бросились на решетку. «Шшш!» — сказал я. Подходить к

забору было запрещено.

Спаниель засунул нос между прутьями решетки. Я погладил его голову.

Мне хотелось повидаться с терьером, которого я уже давно не видел.

Один раз он подошел к решетке, беспокойно нюхая воздух. Но обычно, сколько бы я ни звал, он лежал головой на лапах, печально глядя. Как

бы мне хотелось забрать его домой! Надеюсь, он попал к тому, кто его

любит.

— Ты парень или девчонка? — спросил я дворнягу.

— Ррр! Гав!

Работник приюта подошел неслышно.

— Эй, ты чего тут ошиваешься?

Поймали.

— Эээ… ничего. Говорю с собаками.

Он улыбнулся:

— Береги пальцы, сынок. Они кусаются.

Мои уши потеплели. Я кивнул.

— Раньше тут была маленькая собака с черными пятнами. Она попала

в хорошую семью?

Парень нахмурился и помолчал.

— Да, — сказал он тихо. — Теперь у него всё хорошо.

Я пошел дальше, на пруд, ловить головастиков. Опираясь на локти, я

смотрел на крошечных лягушат, взбиравшихся по раскаленным на

солнце камням.

— Кар! Кар! — большой ворон кружил в небе и вдруг сел на землю. Мы

наблюдали друг за другом.

— Ворон! Ты парень или девчонка?

— Кар! Кар!

Я засмеялся и упал на спину. Небо было яркого голубого цвета, как

голубой карандаш для рисования. Я представил себе, что лежу на

ватном белом облаке. Земля была влажной от росы. Солнце жарило, ветерок освежал. У меня всё было хорошо. Природа принимала меня

за своего и не находила во мне ничего странного.

По дороге домой я наткнулся на группу соседских детей. Они взломали

дверь припаркованного грузовика и отпустили тормоза. Старшие были

за рулем, младшие бегали вокруг.

— Джесси, Джесси! — заметили они меня.

— Брайан говорит, что ты девчонка, а я думаю, ты педик, — сказал

один из них.

Я промолчал.

— Кто ты на самом деле? — приставал он.

Я раскрыл руки и закаркал. Мне было смешно.

Один из парней выбил из моих рук банку с головастиками. Она упала

на гравий. Я дрался, но их было больше. Они связали мне руки за

спиной.

— Поглядим, что у тебя в штанах! — сказал один из парней, сбил меня

с ног и приказал двум другим стащить с меня брюки и трусы. Меня

переполнял ужас. Я не мог их остановить. Они хотели раздеть меня.

Увидеть половину моего тела, важную половину. Накатил стыд и

лишил меня сил.

Они толкали и пихали меня к дому старухи Джефферсон, где засунули

в угольный ящик. Там было темно. Куски угля кололи и резали, как

ножом. Было ужасно больно лежать, но двигаться было еще больнее. Я

подумал: вдруг я останусь здесь навсегда?

Через несколько часов старуха Джефферсон зашла на кухню. Не знаю, что она думала о шуршании в угольном ящике, но открыла замок. Я

выпал на кухонный пол. Она побелела и, казалось, была готова

свалиться в обморок. Я стоял, покрытый угольной пылью и кровью, связанный и наполовину голый. Мне пришлось идти пешком целый

квартал и стучать в дверь нашего дома, прежде чем я оказался в

безопасности.

Родители очень разозлились. Я был в состоянии шока. Отец яростно

шлепал меня, пока мать не остановила его.

**

Через неделю я увидел на улице одного из тех парней. Он бродил в

одиночестве. Я показал ему бицепс и предложил потрогать. Я стукнул

его кулаком в лицо. Он убежал, плача, а я почувствовал себя живым.

Впервые за много дней.

Мать позвала меня домой обедать.

— С кем это ты играла?

Я пожал плечами.

— Мерялась с ним силой?

Я испуганно сжался.

Она улыбнулась:

— Пусть парни думают, что они сильнее тебя. Это гораздо удобнее.

Я подумал, что она не понимает, что несет.

Тут зазвонил телефон. «Я подойду», — крикнул отец. Звонили

родители парня, которому я засветил в нос. Это читалось у отца на

лице.

**

— Мне было очень стыдно, — мать делилась с отцом.

Он смотрел в зеркало заднего вида. Мне были видны только его

толстые черные брови. В церкви нашей семье вынесли

предупреждение: с этого дня я должен приходить в платье.

Я был против. В тот момент на мне был надет ковбойский костюм Роя

Роджерса. Разумеется, без пистолетов.

Быть единственной еврейской семьей поселка, не желавщей посещать

церковь, было само по себе нелегко. Отец долго вез нас на машине в

синагогу. Он молился внизу. Мы с сестрой и матерью сидели на

балконе, как в кино.

Мне казалось, что евреев в мире мало. Некоторые даже работали на

радио, но в моей школе не нашлось ни одного.

— Евреям вроде тебя на игровую площадку нельзя, — говорили дети.

Я верил.

Мы подъезжали к дому. Мать опустила голову.

— Почему она не может быть, как Рейчел?

Рейчел со страхом посмотрела на меня.

Я пожал плечами.

Рейчел мечтала о фетровой юбке с нашитым пуделем и пластиковых

туфлях со стразами.

Отец остановил машину у входа в дом.

— Иди в свою комнату, юная леди. И оставайся там.

Я вел себя плохо. Меня наказали. Это было страшно и больно. Я не мог

понять, как заслужить их хорошее отношение. Вдобавок мне было

неловко и унизительно представлять себя в платье.

Солнце садилось.

Родители позвали Рейчел зажигать свечи к шаббату.

Я знал, что занавески задернуты. Примерно за месяц до этого мы

услышали шепоты и крики за окном, когда зажигали свечи. Мы

выглянули в окно. «Жидовские морды!» — крикнули со смехом двое

парней, повернулись спиной и стащили штаны. Отец молча задернул

занавески. После того случая мы всегда молились при занавесках.

Мы знали, что такое стыд.

Через некоторое время ковбойский костюм, который я отдал матери в

стирку, пропал. Вместо этого отец принес наряд Энни Оукли, женщины-стрелка. В него входила юбка.

— Нет! — кричал я. — Я не буду это носить! Это дурацкий костюм!

Отец схватил меня за воротник:

— Милочка, я потратил пять долларов на наряд Энни Оукли. Ты

будешь его носить без разговоров.

Я сопротивлялся, как мог. Слезы катились по щекам.

— Я хочу шляпу Дэвида Крокетта.

Отец был непреклонен:

— Я сказал нет, значит, нет.

— Но почему? — жалобно спросил я. — У всех она есть, кроме меня.

С его ответом было не поспорить:

— Потому что ты девочка.

**

Я подслушал еще один разговор. Мать жаловалась отцу:

— Надоело! Незнакомые люди на улице спрашивают, мальчик наша

Джесс или девочка.

Мне было десять. Я чуточку подрос, и во мне не осталось

спасительного очарования. Мир терял терпение, что меня пугало.

В детстве я думал, что смогу измениться, и меня за это полюбят.

Теперь мне не хотелось меняться. Мне даже не хотелось их любви. Я

всего лишь мечтал, чтобы они перестали злиться.

Однажды родители повезли меня с сестрой в торговый центр. По улице

Аллена шел взрослый человек неопределенного пола.

— Мам, это он-она?

Родители переглянулись и засмеялись во весь голос. Отец уставился

на меня в зеркало заднего вида:

— От кого ты услышала это слово?

Я пожал плечами. Возможно, никто мне его не говорил. Оно просто

пришло ко мне.

— А кто это, он-она? — подала голос сестра.

Мне тоже было любопытно.

— Просто ничтожество, — ответил отец. — Вроде хиппи.

Мы с Рейчел кивнули, ничего не понимая.

Вдруг на меня накатило неприятное предчувствие. Меня мутило, кружилась голова. Я отказывался понимать, что на меня нашло. Тогда

это ощущение ушло так же быстро, как и поднялось.

**

Я тихонько открыл дверь в комнату родителей и осмотрелся. Заходить

в спальню было запрещено, но сейчас они на работе. Я держался очень

осторожно.

Я подошел к шкафу и заглянул в него. На дверце висел синий костюм.

Значит, отец ушел на работу в сером. Он говорил: серый и синий

костюм — все, что нужно настоящему мужчине.

Сбоку висели галстуки. Я заставил себя открыть шкафчик с

рубашками. Они были аккуратно сложены в стопочку и каждая

обернута в упаковочную бумагу, как подарок. Когда я разорвал

обертку на одной из них, назад дороги уже не было.

У меня не было тайников, которых не нашла бы мать. Отец наверняка

знал, сколько у него белых рубашек. Может быть, он даже смог бы

вычислить, какая именно пропала.

Но было уже слишком поздно. Я стащил мятую хлопчатобумажную

пижаму и натянул свежую рубашку. Она была накрахмалена до хруста, пальцам одиннадцатилетки было трудновато застегивать пуговицы.

Я выбрал галстук. Сколько ни наблюдай за тем, как отец его

завязывает, непонятно, как это повторить. Я завязал неловкий узелок.

Пришлось забраться на стул, чтобы снять костюм с вешалки. Он

оказался тяжелым. Я надел пиджак и посмотрел в зеркало.

У меня вырвался какой-то звук вроде вздоха. Мне нравился тот, кто

смотрел на меня из зеркала. Был ли он девочкой?

Чего-то не хватало. Кольцо! Я открыл коробку с мамиными

украшениями. Оно все еще было велико, но его уже можно было

надеть на два, а не на три пальца. Серебро и бирюза слились в танце, образуя тонкую фигуру. Не было понятно, мужчина это или женщина.

Я смотрел в большое зеркало, заглядывая в такое будущее, где у меня

будет одежда по размеру. Я старался понять, кем я стану. Вырасту ли

я в женщину?

Мне не нравились девушки и женщины из каталога одежды. Менялись

времена года, нам приходили каталоги Sears. Я первым хватал их и

листал. Все девушки и женщины были похожи друг на друга. Мальчики

и мужчины тоже.

Я не находил себя на женских страницах каталога. Мне никогда не

доводилось видеть взрослую женщину, похожую на меня. Ни в

телевизоре, ни на улицах таких не было. Я продолжал искать.

На долю секунды мне показалось, что эту женщину я увидел в зеркале.

Она грустила. Кажется, ей было страшно. Был ли я готов вырасти и

стать ею?

За этими размышлениями я пропустил скрип двери. Родители вошли и

молча уставились на меня. Каждый из них думал, что сегодня его

очередь отвести Рейчел к зубному, и оба вернулись домой пораньше.

Лица родителей вытянулись. Я остолбенел от страха.

Надвигался шторм.

**

Родители ничего не сказали о моем переодевании в отцовскую

одежду. Я молился, чтобы эта история ушла в небытие.

Через пару дней меня посадили в машину. Сказали, что нужно сдать

кровь. В больнице вызвали лифт и мы поднялись в лабораторию.

Два гигантских мужчины в белой одежде подхватили меня под руки и

вывели в коридор. Родители остались в лифте. Они даже не

посмотрели в мою сторону. Двери лифта закрылись.

Ужас охватил меня.

Как будто слон уселся на мою грудь, и я почти не мог дышать.

Медсестра объяснила мне правила.

Утром нужно вставать с кровати и весь день сидеть в палате. Нужно

носить платье, сидеть со сведенными вместе коленками, быть

вежливой и улыбаться, когда со мной разговаривают. Я кивнул, как

будто соглашался и понимал. Я все еще был в состоянии шока.

В палате все были старше. У меня были две соседки. Одну, старушку, привязали к кровати. Она голосила, обращаясь к людям, которых здесь

не было. Вторая была помоложе, но все равно старше меня.

— Привет, меня зовут Пола, — протянула она руку.

Ее запястья были перевязаны. Она рассказала, что родители

запретили ей встречаться с парнем, потому что он — негр. Она

порезала руки, и ее заточили в нашу палату.

Мы играли с Полой в настольный теннис весь день. Она научила меня

петь «Are You Lonesome Tonight?». Я мог петь ее низким голосом, как

Элвис. Пола смеялась и аплодировала.

— Бодрись и веселись. Они это любят. Чем больше веселья, тем лучше.

Я не понимал ее.

**

Ночью уснуть было трудно. Я слышал тихий смех и шорохи. В палату

вошли мужчины. Я спрятался под одеялом и лежал тихонечко. Я

слышал звук расстегивающейся молнии на одежде. Пахло мочой. Они

смеялись, а потом ушли. Я лежал в мокрой постели. Я боялся, что меня

накажут и будут смеяться над тем, что я обмочился. Кто сделал это со

мной и почему? Я решил, что спрошу Полу утром.

Дежурные медсестры пришли на самом рассвете. Солнца еще не было

видно за решетчатым окном. «Петушок пропел давно», — сообщили

нам. Старушка проснулась и начала звать отсутствующих людей. Пола

ругалась с дежурными и кусалась. Они огрызались, связали ее и

вывезли из комнаты.

Одна медсестра подошла ко мне. Простыни высохли, но пахли мочой.

Будет ли она ругаться?

Медсестра посмотрела в записи. Назвала меня по имени. Я

заволновалась в ожидании чего-то неприятного.

Медсестра помолчала и вышла вместе с другими. Старушка услышала

мое имя и стала кричать: «Голдберг! Джесс!».

После обеда я вернулась в комнату за своим «йо-йо». Пола сидела на

кровати и смотрела на пол. Она услышала, что я вошла.

— Привет, меня зовут Пола, — протянула она руку.

В палату зашла медсестра. «Ты», — ткнула в меня. Я шла за ней в

комнату персонала. Она вынесла два бумажных стаканчика. В одном

были красивые разноцветные таблетки, во втором — вода. Я

посмотрела на нее.

— Бери и пей, — сказала медсестра. — Не мешай работать.

Я понял, что если буду мешать работать, то не выйду отсюда никогда, и принял таблетки. Через несколько минут пол стал качаться, и было

страшно идти по коридору. Я как будто плыл в меду.

День за днем я понемногу тренировался в бодрости и веселье в

надежде выбраться из больницы. Одновременно я начал понимать

старушку, зовущую отсутствующих людей.

В больничной библиотеке нашлись стихи из Нортоновской антологии

английской литературы. После этого что-то изменилось. Мне

приходилось перечитывать стихи снова и снова, чтобы разобраться в

том, что автор имел в виду. Строки были музыкой для глаз. Я как

будто нашел клад. Эти люди умерли. Но мне остались эти стихи о том, как они жили и что чувствовали. Я мог сравнить их ощущения со

своими.

Я по-прежнему чувствовал себя одиноко. Но теперь я не был один.

Через три недели медсестра отвела меня к доктору. Бородатый

мужчина сидел в кресле за широким столом и курил трубку. Он сказал, что видит прогресс. Что детство — это тяжелое время. Что я прохожу

через сложный жизненный этап.

— Ты понимаешь, почему попала сюда?

Многое стало понятно за эти три недели. Я понял, что осуждение — не

самое худшее. У мира надо мной есть власть.

Мне уже не казалось ужасным отсутствие любви родителей. Я принял

тот факт, что они сдали меня в больницу. Я научился жить без них. Я

злился. И я не доверял им или кому-либо еще. Я думал только о том, чтобы выйти на свободу. Я хотел сбежать из больницы, а потом — из

дома.

Я рассказал доктору о том, что боюсь мужчин-пациентов после того

ночного случая. Я сказал: несмотря на разочарование родителей, я

хочу, чтобы они гордились мной. Я сказал: не понимаю, что было не

так, но с этого момента я сделаю все, как он скажет.

Я говорил не то, что думал.

Он кивал и вроде бы слушал. Трубка интересовала его явно больше

меня.

Через два дня за мной приехали родители. Мы ни о чем не говорили. Я

затаился и решил сбежать из дома в первый попавшийся момент. Меня

заставили раз в неделю ходить к психоаналитику. Я надеялся, что это

быстро пройдет, но принудительные визиты затянулись на несколько

лет.

**

Я помню тот день, когда психоаналитик раскрыл карты. Это было его

предложение, и родители согласились. Меня упекали в школу

благородных девиц! Меня!

Тот день я не забуду никогда. Двадцать третье ноября 1963 года. Я

выходил от своего психоаналитика в панике. Я не был уверен, что

переживу унижение школой благородных девиц. Я раздумывал о

самоубийстве, но не мог подобрать безболезненного способа.

Я шел по улице, все вокруг тоже были какие-то подавленные. Сначала

я решил, что мне это кажется, но дома громко работал телевизор.

Президента застрелили в Далласе. Впервые я увидел, как плачет отец.

Весь мир вырвался из-под контроля. Я закрылся в спальне и уснул в

надежде, что все закончится, когда я проснусь.

Было трудно поверить, что я переживу школу благородных девиц. Но у

меня получилось. Унижение и стыд сопровождали меня каждый день, когда я вышагивал в девичьей форме перед всем классом.

В школе благородных девиц я раз и навсегда понял: меня нельзя

назвать красивым, меня нельзя назвать женственным, я никогда не

буду грациозным.

Девизом школы были слова: «Поступают девицы, выпускаются

герцогини». Судя по всему, я стал исключением.

**

Казалось, что хуже уже быть не может. Но у меня начала расти грудь.

Месячные не беспокоили меня, потому что это оставалось между мной

и моим телом. Но грудь! Парни отвешивали мне грязные комплименты.

Продавцы пялились. Мне пришлось отказаться от спорта, потому что

прыгать и бегать было неудобно. И даже больно.

В детстве мне нравилось мое тело. И почему я решил, что оно

останется таким навсегда?

Мир давно уже считал, что со мной что-то не так. Наконец я

согласился, что в этом что-то есть. Меня тошнило чувством вины. Я

отступил в Страну, Где Все Возможно. Так я называл мою пустыню

племени Навахо.

Мне приснилась женщина Навахо. В детстве она приходила почти

каждую ночь, но после психиатрической клиники перестала. Теперь мы

снова были вместе. Она посадила меня на колени и посоветовала

найти моих предков, чтобы гордиться тем, кем я являюсь сейчас. Она

напомнила о кольце.

Я проснулся перед рассветом. Свернувшись в постели, я слушал грозу

за окном. Молнии наполняли черноту неба. Я ждал, чтобы родители

проснулись, встали и вышли из спальни. Я выкрал мое кольцо.

В школе я спрятался в кабинке туалета и смотрел на него. В чем сила

кольца? Как оно сможет защитить меня? Может быть, его способ

работы нужно расшифровать самому, как у волшебного кольца

Капитана Полночь?

За ужином мама дразнила меня:

— Джесс, ты снова говоришь на марсианском языке во сне!

Я с силой положил вилку на стол.

— Это не марсианский язык.

Отец прикрикнул:

— Юная леди, марш в свою комнату.

**

Я шел по школьному коридору. Девочки играли в «съедобное —

несъедобное». Я снова не попадал ни в одну из категорий.

Зато у меня появился секрет. Точнее, страшный секрет, из тех, что

невозможно рассказать никому.

В субботу я был в кино и по личным причинам долго сидел в туалете

после представления. Когда я вышел оттуда, показывали кино для

взрослых. Любопытство пересилило, и я вернулся в зрительный зал.

Пластичное тело Софи Лорен касалось другого актера. Что-то во мне

тоже размягчилось и потеплело. Ее рука держала его за шею, они

целовались, ее длинные красные ногти оставляли следы на его коже.

По моему телу пустились вскачь мурашки.

Каждую субботу я прятался в туалете и смотрел фильмы для взрослых.

Меня подчинил себе новый голод. Меня пугало собственное рвение, но

я не собирался никому раскрывать секреты.

Я тонул в одиночестве.

Однажды учительница английского и литературы, миссис Нобель, дала

нам странное задание на дом. Прочесть перед классом восемь строк

или две строфы любимого стихотворения.

Дети ныли: «скууучно», а я вспотел от страха. Прочитать по-

настоящему любимое стихотворение значило показать свою

уязвимость и незащищенность. Прочитать нелюбимые строки означало

предать себя.

На следующий день, когда меня вызвали, я взял с собой учебник

математики. В начале года я записал на обложке и теперь готовился

прочесть отрывок:

От детских лет я не бывал

Таким, как все — я не видал

Того, что видят все, не ждал,

Что мои чувства разделимы.

И грусть свою я сам страдал,

И меру счастья вычислял,

И одиночество мое почти

Совсем невыносимо.

Я читал эти безумно важные для меня, искренние и нагие строки

плоским, безэмоциональным тоном. Я боялся, что меня раскусят и

будут издеваться. Но детям было не до меня, они скучающе глазели в

потолок в ожидании конца урока. Единственной, кто что-то заметил, была учительница. Она похлопала меня по плечу, пока я плелся мимо

ее стола на место, в ее глазах стояли слезы. Я чуть не заплакал сам.

Мне показалось, что она по-настоящему увидела меня, но не осуждала.

**

Мир крутился с растущей скоростью, но по моей жизни нельзя было

этого определить. Единственное, где я мог узнать о движении за

гражданские свободы шестидесятых, был новостной журнал Лайф, который выписывал отец. Каждую неделю я жадно читал свежий

выпуск.

На одной фотографии были два фонтанчика с питьевой водой. На них

красовались таблички «Для белых» и «Для цветных».

На других фотографиях были изображены смельчаки — и белые, и

цветные — которые хотели изменить этот мир. Они выходили на

пикеты, и я читал надписи на их плакатах.

Я видел, как они истекали кровью, как их тащили полицейские. Я

видел, как пожарные шланги и полицейские собаки срывали с них

одежду. Я думал о том, смогу ли я стать настолько смелым.

На фотографии из Вашингтона был схвачен потрясающий момент. Там

было столько людей, сколько я никогда не видел разом. Мартин Лютер

Кинг говорил о своей мечте. Мне хотелось бы услышать его.

Я наблюдал за лицом родителей, листавших журналы. Они не

обсуждали новости. Мир переворачивался вверх ногами, а они молча

листали кричащие о переменах фотографии, как каталог одежды.

— Вот бы попасть на юг к Наездникам Свободы, — сказал я однажды в

звенящей тишине ужина и ждал реакции родителей. Они молчали.

Отец отложил вилку.

— Это не твое дело, — отрезал он.

Мать смотрела то на него, то на меня.

— Знаете что? — она попробовала пошутить, чтобы отвлечь нас. —

Помните ту песню Питера, Поля и Мэри? «Ответ в дуновении ветра».

Я кивнул, пытаясь определить, к чему она клонит.

— Вот я и думаю. Что за ответы в «дуновении ветра»? — закончила

грубую шутку мать.

Родители разразились хохотом.

**

Когда мне стукнуло пятнадцать, жизнь снова изменилась. Я устроился

на работу. Мне пришлось убедить сначала психоаналитика, а потом

родителей. Но разрешение было получено.

Меня взяли наборщиком и типографию. Я сказала Барбаре, одной из

моих немногочисленных подруг, что умру, если не найду работу, и она

попросила сестру соврать, что мне уже есть шестнадцать.

На работу можно было приходить в футболке и джинсах. Мне платили

наличными в конце недели. Коллеги не издевались. Они, конечно, видели, что я выгляжу странно, но им было не очень интересно.

После школы я переодевался в брюки и бежал в типографию. Коллеги

спрашивали, как у меня дела в школе, и делились своими историями.

Подростку трудно поверить, что взрослые тоже когда-то были детьми.

Но если они рассказывают о детстве, становится понятно, что они —

такие же люди, как и ты.

Однажды наборщик из другой смены спросил моего бригадира Эдди:

«У тебя что, буч в бригаде?». Эдди добродушно заржал в ответ, и они

ушли курить. Двое моих коллег бросили быстрый взгляд в мою сторону.

Не обиделся ли я? Скорее удивился, потому что не понял вопроса.

Ближе к вечеру на перерыве мы пошли в столовую. Глория, моя

подруга и коллега, сидела рядом. Почему-то тем вечером она сказала, что ее брат — гей, женственный парень, любит переодеваться в

женскую одежду, но она все равно его любит, и ее злит отношение

людей: он же не виноват, что родился таким.

Она призналась, что однажды ходила вместе с ним в «особенный» бар, и некоторые женщины покупали ей выпивку. Она вздрогнула, вспоминая.

Я удивился ее рассказу, но переспросил:

— Что за бар?

— А? — переспросила Глория. Она уже пожалела, что заговорила об

этом.

— Как он называется, этот бар?

Глория тяжело вздохнула. Ей не хотелось говорить.

— Пожалуйста, — мой голос дрожал.

Она оглянулась вокруг, прежде чем заговорить.

— Это в Канаде, у границы. Город Ниагара-Фолс. Зачем тебе?

Я пожал плечами.

— А как он называется?

Глория снова вздохнула.

— Тифка.

Глава 3

Прошел почти год, прежде чем я набрался смелости позвонить в бюро

информации, чтобы узнать, где находится «Тифка». Пусть через год, но я стою перед входом, цепенея от страха. Почему я решил, что здесь

мне будут рады? А если нет?

Я в рубашке в красно-синюю полоску и синей куртке. В них моя грудь

кажется меньше. На мне черные прямые брюки со стрелками и

высокие кеды. У меня нет выходных туфель.

Внутри бара не оказалось ничего особенного. Просто бар. Посетители

курили, лениво разглядывая меня сквозь дымовую завесу. Уходить

сразу было глупо. Да и не хотелось уходить. Впервые в жизни мне

показалось, что я нашел свое место, просто пока ничего не было

понятно.

У стойки бара я заказал пива.

— А тебе лет-то сколько? — уточнила бармен.

— Нормально, — огрызнулся я и положил на стойку купюру.

Улыбки покатились по бару. На меня обратили внимание. Я отхлебнул

пива и постарался взять себя в руки. Одна дрэг-квин, старше раза в

два, внимательно изучала меня. Я схватил бокал и прогулялся во

второй зал, где сигаретного дыма было еще больше.

Вот моя золотая жила! У меня перехватило дыхание, слезы

навернулись на глаза.

Сильные, крепкие женщины в галстуках и брючных костюмах с

зачесанными назад волосами. Самые прекрасные женщины, что я

только видел.

Некоторые скользили по танцполу в объятьях друг друга. Женщины в

брюках с стройными женщинами в тугих платьях и на высоких

каблуках. Партнеры по танцу нежно держали друг друга в объятьях, и я

ощутил сладкую боль. Вот что мне нужно.

Мои мечты лежали передо мной.

Дрэг-квин покосилась на меня:

— Ты первый раз в нашем баре?

— Сто первый.

Она улыбнулась.

Я решил спросить:

— Я могу пригласить женщину на танец и угостить ее выпивкой?

— Конечно, милый. Если это фэм, феминная женщина.

Я сам не заметил, как познакомился с Моной, первой дрэг-квин в моей

жизни.

И я был готов идти дальше.

За столиком в одиночестве сидела божественно красивая женщина. Я

хотел ее, я хотел танцевать с ней. Из музыкального автомата лилось

«Baby I Need Your Loving».

Я не умел вести в медленном танце, но все равно спросил ее.

— Потанцуем?

Мона и вышибала клуба с двух сторон подхватили меня под руки и

вытащили в первый зал к бару. Мона нежно положила мне руку на

плечо.

— Молодой человек, я ошиблась. Можно ли танцевать с женщиной?

Да. С женщиной буча Эла? Ни за что!

Я слышал Мону и видел, как ко мне подходит буч Эл, словно в

замедленной съемке.

Стоун-буч-вышибала закрыл меня своим корпусом. Стайка дрэг-квин с

писком и хихиканьем утащила Эла в дальний зал. Все это произошло

мгновенно, но образ Эла застрял в моей голове. Сколько в ней силы и

уверенности в себе!

Я опустился на барный табурет. Меня сослали. Я почувствовал себя

еще более одиноким, чем когда только вошел в бар. Меня отвергли

подобные мне. Такого раньше не случалось, и я бессильно сидел один.

Замигала красная лампочка. Появилась Мона, схватила меня за руку и

привела в женский туалет. Опустила крышку унитаза и велела

залезать, чтобы снаружи не было видно, что в кабинке кто-то есть. Она

закрыла дверь снаружи и велела мне сидеть без единого звука.

— В баре копы, — сказала Мона.

Я скрючился на крышке унитаза и ждал. Очень долго. Потом до смерти

напугал одну фэм, собиравшуюся пописать. Она открыла дверцу

кабинки.

Хозяин бара откупился от копов, а про меня забыли.

Все держались за животы, когда я вышел из туалета. Я с кислым

лицом побрел к бару и снова заказал пиво.

Чуть позже кто-то снова положил руку мне на плечо. Это была

красавица, которую я позвал танцевать. Женщина буча Эла.

— Садись к нам, милый. Я — Жаклин.

— Спасибо, я тут постою, — сказал я очень смелым голосом. Но она

нежно увлекла меня с собой. — Не бойся, Эл не кусается. Громко лает, но не кусает.

У меня были сомнения. И не зря: буч Эл энергично вскочила со стула, когда мы подошли.

Эл была крупной женщиной. Мне трудно сказать, высокой ли, это было

сто лет назад, я тогда и сам был ниже. Но помню, что она возвышалась

надо мной.

Я чувствовал восхищение. Сила и злость в ее глазах. Твердость ее

челюсти. Ее поза, форма ее тела: оно одновременно выдавалось из

пиджака и было скрыто. Волны и складки. Широкая спина, толстая

шея. Крупная грудь, туго перевязанная эластичным бинтом. Складочки

белой рубашки, галстук и пиджак. Спрятанные в одежде по-женски

широкие бедра.

Она осмотрела меня с ног до головы. Я выдержал и встал увереннее.

Она смотрела. Ее губы не улыбались, улыбались только глаза.

Она сунула мне мясистую руку, и я ее пожал. Сила ее рукопожатия

удивила меня. Она усилила хватку, я тоже. Наконец она улыбнулась.

— Ты небезнадежен, — сообщила Эл.

Мне стало жарко от простой теплоты ее слов.

Наверное, можно считать, что рукопожатием измеряют сила. Но для

меня это другое. Брошенный вызов, сила нарастает с обеих сторон и на

своем пике видит равного. Ты становишься своим.

Буч Эл принял меня за своего.

Восторг! А еще очень страшно.

Но страх быстро прошел: Эл была ко мне добра и даже нежна. Она

ерошила мои волосы, обнимала меня за плечи и похлопывала по щеке.

Я был счастлив. Мне нравилось, как нежно она зовет меня «парень».

Эл взяла меня под крыло и научила всему, что должен знать молодой

буч вроде меня, вступая в тяжелую и опасную жизнь. Эл была

терпелива.

**

В те дни Тендерлойн был районом, где территории геев и натуралов

отделяли воображаемые границы. В Тифке геям доставались примерно

четверть столиков и кусок танцплощадки. Остальные три четверти

были чужими, и у нас всегда старались оттяпать еще что-нибудь. Эл

учила меня защищать территорию.

Я запомнил, что копы — смертельные враги. Научился ненавидеть

сутенеров, которым принадлежали жизни женщин, которых мы

любили. А еще я научился смеяться. Тем летом пятничные и субботние

ночи были полны смеха и беззлобного поддразнивания.

Дрэг-квин сидели на моих коленях, какой-то парень снимал нас на

полароид. Много лет спустя мы узнали: это был коп под прикрытием.

Я наблюдал за взрослыми бучами, заглядывая в свое будущее. Я

узнал, чего хочу от женщины, тусуясь с Эл и Жаклин. Они позволяли

мне жить с ними все лето. Я наврал родителям, что работаю в две

смены ради оплаты колледжа и ночую у школьной подруги рядом с

работой. Они выбрали поверить в мое алиби. Каждую неделю я считал

часы до пятничного вечера, чтобы пораньше уйти из типографии и

лететь в Ниагара-Фолс.

Поздно ночью, когда бар закрывался, мы брели втроем по улицам, шатаясь: Жаклин посередине, мы с Элом по бокам. Смех Жаклин

прыгал колокольчиком, она кричала, закидывая голову: «Хвала

небесам! У меня в руках два хорошеньких буча!». Эл и я

переглядывались и подмигивали друг другу. Мы смеялись от счастья.

Быть собой и быть вместе — это было нашим счастьем.

Мне разрешали спать на их старом диванчике. Жаклин готовила

яичницу в четыре утра, а Эл читала мне лекцию. Предмет был один и

тот же: будь сильным. Эл не поясняла, зачем. Вслух об этом не

говорили. У меня было подозрение, что добра от жизни ждать не

стоит. Я чувствовал: Эл боится, что я не выдержу. Иногда я спрашивал, закончилось ли обучение. Эл была уверена: НЕТ!

Это было утомительно. Но я понимал, что Эл действительно хочет

подготовить меня к жизни, а потому оказывается груба или жестока.

Она не хотела меня ранить. Она пестовала во мне силу буча так, как

мог это делать только другой буч.

Эл говорила, что никто ее не учил так, как она учила меня, и она все

равно выжила. Это давало мне надежду на успех. Буч Эл была моим

ментором.

**

Эл и Джеки заботились о моем внешнем виде. Жаклин стригла мне

волосы на кухне. Они купили мне первый пиджак и галстук в секонд-

хэнде.

Эл пропадала среди вешалок и корзинок, выбирала пиджаки, доставала один за другим. Джеки задумывалась, потом недовольно

качала головой. Наконец один из вариантов приняли. Я надел пиджак.

Джеки разгладила лацканы и одобрительно улыбнулась. Эл радостно

присвистнула. Я умер и попал в рай для бучей!

Теперь галстук. Эл выбрала узкий черный и шелковый. «Нельзя

ошибиться, если носишь черное», — торжественно объявила Эл. Как

обычно, она была права.

Проводить с ними время было весело. Но на горизонте маячил вопрос

секса, и это беспокоило. Рано или поздно это случится, а я ничего не

понимаю. Эл чувствовала мое волнение. Однажды она открыла

шкафчик и достала коробочку. В ней я обнаружил страпон, резиновый

фаллоимитатор на ремешках. На моем лице появились все эмоции

сразу.

— Ты знаешь, что это? — уточнила Эл.

— Эмм… ну да.

— Знаешь, что с ним делать?

— Угу, — соврал я.

Жаклин звенела тарелками.

— Эл, не дави на парня, будь добра.

— Буч должен разбираться, — настаивала Эл.

Джеки бросила полотенчико и раздраженно вышла из кухни. Мы с Эл

продолжили разговор отцов и детей.

— Так ты понимаешь? — настаивала она.

— Угу. Понимаю.

Эл была довольна, что успела выдать достаточно информации, пока

Джеки не вернулась.

— И еще кое-что, парень, — добавила Эл. — Не будь таким бучом, что

наденет эту штуку и лопается от уверенности в себе. Оставайся

вежливым и предупредительным, лады?

— Угу. Понимаю, — сказал я. Но я ничего не понимал.

Эл сочла миссию выполненной и пошла в душ перед сном. Жаклин

вытирала тарелки, пока пунцовый цвет не сошел с моих щек и в висках

не перестало стучать. Она присела рядом.

— Ты понимаешь, о чем говорила Эл?

— Угу. Понимаю, — я не хотел повторять эти дурацкие слова, но других

не находилось.

— Есть ли что-то, чего ты не понимаешь?

— Ну, — промычал я, — похоже, надо будет потренироваться, но я

поймал общее направление. Нужно будет разобраться вовсе этих взад-

вперед, ну я, наверное, справлюсь на ходу.

Жаклин подняла бровь и засмеялась. Она смеялась так долго, что на

ее глазах выступили слезы.

— Милый… — начала она, но снова засмеялась. — Милый, нельзя

стать хорошим любовником, изучая физику твердых тел. Не движения

взад-вперед делают буча отличным любовником.

Кстати!

— А что делает буча отличным любовником? — спросил я осторожно.

Она нежно посмотрела на меня.

— Трудновато объяснить. Наверное, отличный любовник в первую

очередь уважает партнершу. Прислушивается к ее телу. И даже если

секс становится жестким, или что-то еще меняется, но партнерше

нравится, то все верно. Пусть сила растет из нежности. Понимаешь?

Я не понимал. Мне нужно было узнать больше. Выяснилось, однако, что

это все, что мне нужно было знать. Просто понадобилась целая жизнь, чтобы разобраться.

Жаклин взяла фаллоимитатор из моих рук. Я что, все это время сидел

с ним? Она нежно положила его на мое бедро. Я покраснел. Она

прикоснулась к нему так, как будто это было что-то живое и

прекрасное.

— Этой штуковиной ты можешь доставить женщине удовольствие.

Может быть, это даже окажется приятнее всего, что она чувствовала в

своей жизни.

Она отложила фаллоимитатор и взялась за полотенце.

— Или может случиться так, что она будет вспоминать о сексе с тобой

как об одном из самых ужасных опытов в жизни. Думай об

ответственности каждый раз, когда это надеваешь. Тогда ты станешь

отличным любовником.

Я ждал, но она замолчала и тихонько убиралась на кухне. Я пошел

спать и перебирал слова, сказанные моими друзьями, чтобы

хорошенько их запомнить.

**

Со мной принялась флиртовать Моник. Наша возможная связь собрала

внимание всех завсегдатаев бара. Однажды Жаклин сказала, что

Моник манипулирует людьми с помощью секса. Был ли это мой случай?

Или она просто хотела меня? Бучи уверяли, что да, хотела. Весь бар

жужжал: я вот-вот потеряю девственность с Моник.

Пятничным вечером бучи хлопали по моим плечам и спине, поправляли

мне галстук и посылали к ее столику под любым предлогом. Когда мы с

Моник вышли из бара вдвоем, я заметил, что остальные фэм

отвернулись. Жаклин даже не смотрела в мою сторону. Она

барабанила длинными красными ногтями по стакану с виски и

смотрела только на него. Подсказывала ли ей интуиция, что у меня все

равно ничего не выйдет?

На следующий день я притащился в бар попозже, надеясь, что Моник и

ее ребята уже ушли. Они ждали. Я прошмыгнул к столику и сел. Никто

не знал наверняка, что случилось вчера. Все знали, что произошло что-

то странное.

Меня накрыли стыдные воспоминания о свидании. Когда мы шли

домой к Моник, становилось все страшнее. Я понял, что совсем ничего

не знаю о сексе. С чего он начнется? Что мне делать? Близость с

Моник до жути пугала меня. Дошло до того, что я передумал. Я пошел

на попятный. Не мог признаться напрямую, поэтому просто нервически

болтал.

Моник глупо улыбалась. Я встал с дивана.

— Чотакое, детка? — уточнила Моник. — Я тебе не нравлюсь, милый?

Я не отвечал. Бубнил какую-то ерунду с умным видом, пока терпение

Моник не лопнуло. — А ну вали! — она наконец разочаровалась во мне.

Я извинился и сбежал.

На следующий вечер мне пришлось столкнуться лицом к лицу с

последствиями. Я выбрал столик по другую сторону бара от Моник, уселся и спрятал лицо в ладонях. Вот бы вечер закончился! Но он все

длился.

Моник что-то нашептала знакомому бучу и отправила ко мне.

— Эй! Потанцуешь с настоящим бучом?

Я подпрыгнул на стуле. Эл что-то рявкнула.

— Ой, прости, Эл, это твоя телочка? Ну и ладно.

Эл встала и ткнула забияку в нос. Потом повернулась ко мне, и я

понял: от меня что-то требуется. Ударить женщину и защитить свою

честь. Но единственным, кого мне хотелось ударить, был я сам. И у

меня не было чести, чтобы ее защищать.

Друзья Моник, все ее доверенные бучи, встали, готовясь к атаке. Мои

знакомые бучи тоже выстроились в линейку. Жаклин сидела рядом со

мной. Она положила ладонь на мое колено, удерживая на месте.

Можно было бы этого и не делать. Мона положила ладони мне на

плечи. Мне хотелось провалиться сквозь землю.

В конце концов друзья Моник от меня отстали.

Для этого пришлось сидеть в баре до последнего, пока все не

разошлись. Эл была вне себя.

— Ты позволишь так с собой обращаться какой-то занюханной кучке

бучей? — она стучала кулаком по столу.

— А ну не ори, Эл! — рявкнула Жаклин.

Я так удивилась, что подняла глаза и посмотрела на нее. — Дай парню

прийти в себя, ладно?

Эл замолчала, отвернулась и стала наблюдать за танцующими

парочками. Она злилась на меня. Жаклин барабанила ноготками по

стакану с виски, как и предыдущим вечером. Я не сразу разобрался в

фэмовой азбуке Морзе.

Время шло, и бар понемногу пустел. Вошла Иветт. Жаклин

прищурилась.

— Что? — вынырнул я из жалости к себе.

— Сам решай, — уклончиво ответила она.

Я посмотрел на Иветт. Как и Жаклин прежде, она была девушкой по

вызову. Джеки смогла бросить, поскольку Эл работал на автозаводе, был членом профсоюза и платили ему хорошо.

А у Иветт не было буча, который бы ее обеспечивал. Она сама

зарабатывала на жизнь.

— Похоже, у Иветт был трудный вечер, — предположил я.

Жаклин кивнула.

— Улицы порой похожи на ад. Там бывает нелегко даже для нас, сильных женщин.

Я восхитился тем, как она поставила себя на одну планку с Иветт.

Джеки сменила тему:

— Как думаешь, что ей нужно сейчас?

— Чтобы от нее отстали, — выпалил я, скорее говоря о себе.

Жаклин улыбнулась.

— В каком-то смысле да. Ей хочется, чтобы ее больше ни к чему не

принуждали. Но от заботы она вряд ли откажется. Понимаешь?

Я начинал понимать.

— Ей наверняка было бы приятно, если бы такой буч, как ты, подошел

к ней и пригласил потанцевать. Просто потанцевать, ничего больше, понимаешь?

Я подумал, что такое я могу сделать. Отвлекусь от липкого чувства

стыда и чуточку согрею Иветт.

Жаклин потянула меня за рукав:

— Будь джентельменом, слышишь?

Я кивнул и прошел через бар. Иветт грустно опиралась щекой на

ладонь. Я прокашлялся. Она устало на меня посмотрела и отхлебнула

из бокала.

— Чего тебе, парень?

— Может, потанцуем?

Она не хотела.

— Позже, хорошо? Я сейчас совершенно без сил.

Я молчал. Возможно, она сжалилась надо мной. Или я просто

физически не мог пережить очередной отказ. Кроме того, друзья

Моник внимательно наблюдали. Я даже не подумал о них, когда решил

подойти к Иветт. А Джеки?

Иветт встала. Я протянул ей руку.

Рой Орбисон пел нежно и мечтательно. Я ждал, чтобы Иветт

настроилась на танец. Она прильнула ко мне. Мы стали единым целым.

Через минутку она шепнула: «Не забываешь дышать?», и мы

рассмеялись.

Наш танец был гармонией горячего и холодного, квинтэссенцией связи

между бучом и фэм. Мягкая энергия в нем смешивалась с сильным

порывом. Рука фэм лежит на моем затылке, на плече, в руке. Я

чувствую телом ее животик и бедра. Ее губы почти прикасаются к

моему уху.

Музыка закончилась. Иветт хотела вернуться на место.

Я удержал ее руку:

— Пожалуйста?

— Милый, — засмеялась она, — ты выбрал безотказный вариант.

Мы протанцевали несколько песен, и мы делали это всё лучше. Я

легонько вел ее. Я не трогал нежные места. Ей сделали больно совсем

недавно, и я не хотел ранить ее снова. Наше обоюдное желание было

легким и ненавязчивым. Нам было хорошо вместе, и этого было

достаточно.

Наконец я отпустил ее, поцеловал в щеку и поблагодарил. Я вернулся

за столик. Я стал новым человеком.

Жаклин погладила меня по бедру и улыбнулась. Другие фэм, женщины

и мужчины, смотрели на меня по-новому. Мир лишал нас сил, и каждый

из нас защищал свою способность быть нежными. Они заметили, что я

тоже способен на нежность.

Другие бучи увидели во мне равного, и даже соперника. Эл тоже

смотрела на меня по-новому.

Ритуал сработал. Все прошло. Я не чувствовал гордости. Наоборот: я

научился тому, что скромность невероятно сильна, она запускает

женскую страсть.

Стойкий к врагам, нежный к любимым. Таким я хотел быть.

Скоро мне пришлось доказать эти слова делом.

На тот момент я просто-напросто был счастлив.

**

В следующую пятницу бар гудел. Мы смеялись и танцевали. Уголком

глаза я наблюдал за толпой, высматривая Иветт. Жаклин наверняка

заметила, потому что пояснила: сутенер Иветт не позволит ей

заводить роман с бучом. Я почувствовал спазм в животе. Я все равно

высматривал ее. В конце концов, сутенер — это еще не конец света, верно?

Когда красная лампочка замигала над баром, я зашел в туалет и занял

пост на крышке унитаза. Прошло некоторое время. Я услышал крики и

звуки ударов. Потом все стихло.

Я выглянул из туалета. Стоун-бучей и дрэг-квин выстроили лицом у

стенки, руки заломили за спину, надели наручники. Некоторым фэмам

досталось на месте: было известно, что они работают по вызову, и

копы не стеснялись приложить руку. Я знал: понадобится как минимум

минет, чтобы их выпустили из обезьянника.

Коп увидел меня и сгреб за воротник. Надел наручники и швырнул

через комнату. Я искал глазами Эл, но посетителей уже загоняли в

автозаки на улице.

Жаклин наклонилась ко мне:

— Позаботьтесь друг о друге, милый. Будь осторожен.

Я кивнул. Запястья уже ныли от наручников. Мне было страшно. Я

постараюсь быть осторожным. Я надеялся, что мы с Эл сможем

позаботиться друг о друге.

Меня запихивали в машину последним. Я не поместился в автозак для

бучей и ехал в автозаке для дрэг-квин. Это было хорошо. Мона

целовала меня в щеку и просила не бояться. Она сказала, что все

будет хорошо. Я подумал: если это правда, почему дрэг-квин так же

боятся, как и я?

В участке я увидел Иветт с Моник, их подобрали во время уличного

рейда. Иветт улыбнулась, я бодро подмигнул ей. Меня загнали в

камеру с бучами. В этот момент Эл выводили, я позвал ее, но она не

услышала.

Мою камеру заперли. Плюс был в том, что наручники с меня

предварительно сняли. Я закурил. Что теперь? Через потертую

решетку окна я увидел кучку бучей выходного дня, их уже

освобождали. Эл увели в другом направлении.

Камера дрэг-квин была напротив. Мы с Моной улыбнулись друг другу.

Ее выводили наружу. Она сопротивлялась, еле сдерживая слезы.

Потом остановилась, выпрямила спину и пошла вперед сама.

Я ждал. Что с ней делают?

Через час ее привели обратно. У меня внутри все оборвалось. Ее

тащили двое копов, она еле стояла. Волосы намокли и прилипли к

лицу. Макияж был размазан. По ее бесшовным чулкам текла кровь. Ее

швырнули за решетку в соседнюю камеру, она упала без движения. У

меня перехватило дыхание. «Милая, хочешь сигарету? Будешь курить?

У меня есть».

Мона смотрела перед собой, как будто не понимала, где она.

Несколько минут не двигалась. Наконец, услышав мой шепот, подвинулась к решетке. Я просунул руку в ее камеру и обнял Мону. Я

тихо говорил с ней и держался за ее плечо. Она долго не отвечала.

Наконец она повернулась ко мне, и я обнял ее двумя руками.

— Ты возвращаешься другим, — сказала она. — То, что с тобой делают

там, а равно и то, что ты терпишь каждый день на улице, меняет тебя, понимаешь?

Я слушал. Она неловко улыбнулась:

— Не помню, была ли я такой мягкой в твоем возрасте.

Ее улыбка сползла.

— Я не хочу, чтобы ты менялся. Не хочу видеть, как они тебя сломают

и ты станешь жестоким.

Меня беспокоили отсутствие Эл и моя собственная судьба. Слова

Моны звучали отстраненно, философски. Я не был уверен, что доживу

до того возраста, когда опыт сможет меня изменить. Мне хотелось

пережить эту ночь. Я хотел знать, что происходит с Эл.

Коп заглянул и сказал, что за Мону внесли залог.

— Должно быть, я плохо выгляжу, — сказала она.

— Ты прекрасна, — сказал я и не соврал.

Я посмотрел на нее в последний раз, размышляя, любили ли ее

мужчины так же, как я сейчас.

— Ты очень милый буч, — сказала Мона перед уходом. Мне было

приятно это слышать.

Моны уже не было в участке, когда притащили Эл. Выглядела Эл не

лучше Моны. Рубашка была расстегнута, брюки расстегнуты.

Эластичный бинт пропал, и под рубашкой была видна крупная грудь

Эл. Ее волосы были влажными, нос и рот кровоточили. Она была не в

себе, как и Мона.

Копы забросили в камеру Эл и подошли ко мне. Я отступал, пока

отступать стало уже некуда. Они улыбнулись. Один коп почесал

ширинку. Другой поднял меня в воздух на несколько сантиметров и

шлепнул спиной о решетку со всей силы. Он больно давил большими

пальцами мне на грудь, а коленом раздвигал ноги.

— Скоро вырастешь вот на столько, чтобы ноги стояли на земле. Тогда

мы позаботимся о тебе, как о твоей подружке Элисон, — он дразнил

меня. Потом они ушли.

Элисон?

Я достал сигареты и зажигалку Зиппо из кармана и подсел к Эл. Меня

трясло.

— Эл, — сказал я, протягивая ей сигаретную пачку.

Она не смотрела на меня. Я положил руку на ее плечо. Она скинула ее.

Я не мог поймать ее взгляда, она лежала лицом вниз. Я видел широкую

спину и изгибы тела. Я не сдержался и погладил ее по плечу. Она

позволила.

Я курил одной рукой, а вторую держал на ее спине. Она задрожала. Я

обнял ее. Тело Эл чуть расслабилось.

Ей причинили боль. Наши роли поменялись местами. Я больше не был

ребенком. Я был сильным. Я мог утешать.

— Глянь-ка, — заорал один коп другому. — Элисон нашла себе буча

помладше. Прям как педики. — Копы заржали.

Мои руки сомкнулись, и я обхватил Эл крепче. Я был стеной, отражающей их насмешки. Я всегда восхищался ее силой. Теперь я

чувствовал стальные мышцы в ее плечах, спине и руках. Этот буч был

полон силы, даже бессильно упав в мои руки.

Копы крикнули, что за нас обоих внесла залог Жаклин. Последние

слова в мой адрес были:

— Еще увидимся. Запомни, что мы сделали с твоей подружкой.

Что они сделали? Неизвестность мучила меня. Жаклин переводила

взгляд с лица Эл на мое, задаваясь тем же вопросом. У меня не было

ответов. Эл молчала. В машине Жаклин обнимала Эл, но казалось, что

это Эл ее обнимает.

Я тихонько сидел на переднем сидении. Мне тоже нужна была теплота.

Наш водитель-гей был мне незнаком.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально, — ответил я, не задумываясь.

Он привез нас домой к Эл и Джеки. Эл ела наскоро приготовленную

яичницу так, как будто не ощущала вкуса. Она молчала.

Жаклин посматривала на меня и на Эл. Я поел и помыл посуду. Эл

пошла в ванную.

— Это надолго, — сказала Жаклин.

Откуда ей было известно? Такое случалось раньше? Сколько раз? Я

протер тарелки полотенцем.

Жаклин повернулась ко мне:

— Ты как?

— Вроде в порядке, — соврал я.

Она подошла ближе.

— Они сделали тебе больно?

— Нет, — соврал я.

Я выстраивал между собой и миром каменную стену. Она не защищала

меня, и все же я ее строил, мои руки клали кирпич за кирпичом. Я

отвернулся от нее, показывая, что сейчас задам важный вопрос.

— Жаклин, у меня достаточно силы?

Она взяла меня на плечи и развернула к себе лицом. Прижала мое

лицо к щеке.

— А у кого достаточно? Нет таких. Каждый живет с теми силами, которые у него есть. Бучам вроде тебя с Эл не дают выбора. Это

случится и с тобой. Попробуй пережить это.

Я решил задать другой вопрос:

— Эл хочет, чтобы я был сильным. Ты, Мона и другие фэм просят меня

оставаться мягким, нежным. Как можно сделать и то, и другое?

Жаклин дотронулась до моей щеки:

— Эл прав, милый. Мы поступаем эгоистично, когда просим тебя быть

нежным. Мы все хотим, чтобы ты выжил, несмотря на дерьмо, что

валится на нас со всех сторон. Мы восхищаемся твоей силой. Но бучи, защищая себя, защищают и свое сердце. Наверное, мы хотим, чтобы в

твоем сердце оставалась нежность к нам, понимаешь?

Я не понимал. Честно, не понимал.

— А Эл нежная?

Жаклин напряглась. Это было видно. Вопрос угрожал раскрыть нечто

такое, что угрожало образу буча Эл. Но Жаклин знала, что мне нужен

ответ.

— Ей часто делали больно. Ей трудно говорить о том, что она

чувствует. Но да, конечно, она нежна. Я не думаю, что мы могли бы

быть вместе, если бы она не была нежна ко мне.

Мы слышали, как Эл вышла из ванной. Жаклин выглядела виноватой.

Я все понимал. Она вышла из кухни, оставив меня в одиночестве. У

меня было над чем подумать.

Я улегся на диван. Через пару часов Джеки принесла постельное

белье. Она села рядом и погладила меня по лицу. Это было приятно.

Она смотрела на меня с болью. Я не знал, почему, но это пугало меня.

Наверное, она думала о том, что меня ждет в будущем, но я этого не

знал.

— У тебя точно все в порядке? — спросила она.

Я улыбнулся:

— Ага.

— Тебе что-нибудь нужно?

Вообще-то да.

Мне нужна фэм, которая будет любить меня так, как Джеки любит Эл.

Мне нужно, чтобы Эл рассказала мне, через что в точности мне

придется пройти самому и как это пережить. И мне было нужно как

минимум дотронуться до груди Жаклин.

Как только я об этом подумал, она взяла мою руку и положила себе на

грудь. Но отвернулась, как будто прислушиваясь к Эл, которая

осталась в спальне.

— С тобой точно все в порядке? — спросила она снова.

— Да, — сказал я.

Ее лицо смягчилось. Она дотронулась до моей щеки и сняла мою руку с

груди.

— Ты настоящий буч, — сказала она, покачав головой.

Я почувствовал гордость.

Утром я рано проснулся и ушел.

**

Эл и Жаклин не появлялись в баре после этой истории. Я звонил, но их

телефон не работал. О том, что случилось с Эл, поговаривали разное.

Я решил никому не верить.

Прошло лето. Начинался первый класс старшей школы. С началом

осени я перестал ездить в Ниагара-Фолс. Только в конце декабря я

снова наведался в Тифку поговорить со старыми знакомыми.

Иветт уже не было в живых. Ее нашли в одиночестве на алее парка с

перерезанным горлом. Мону погубил передоз. Говорили, что она это

специально. Никто не видел Эл. Джеки снова вышла работать на

улицу.

Я бродил по Тендерлойну под зябким ветром от бара к бару. Я

услышал смех, а потом и увидел ее. Среди девушек в парке стояла

Жаклин. Она увидела меня и подошла.

В ее глазах мерцал героин. Она сильно похудела. Подойдя поближе, она расправила воротник моего пальто и выпрямила мне галстук.

Потом подняла воротник от холода. Я стоял рядом, и мои руки были

глубоко засунуты в карманы. Я чувствовал себя точь-в-точь как в ту

ночь, когда танцевал с Иветт.

Мы задали друг другу вопросы без слов, одними глазами. Мы отвечали

точно так же. Все случилось очень быстро. Из ее глаз полились слезы, она отвернулась и ушла.

Когда ко мне вернулся голос, Жаклин исчезла.

Глава 4

Записка прыгнула на мою парту, скользнула по ней и свалилась на пол.

Я сжался и глянул на Миссис Ротондо. Она ничего не заметила. Можно

поднять.

Мир в опасности!!! Предки спросили, почему твои родители звонят и

просят позвать тебя. Я больше не смогу врать. ПРОСТИИИ!!!

Твой друг навсегда, Барбара.

Я посмотрел на Барбару. Она ломала руки и скорчила гримаску. Я

улыбнулся и кивнул, изображая, что курю сигарету. Барбара

улыбнулась и тоже кивнула. Ее дружба грела меня.

Барбара, с которой я дружил уже два года. Барбара сказала, что

встречалась бы со мной, будь я парнем.

Мы встретились в женском туалете. Две ученицы курили в открытое

окно.

— Где ты пропадаешь последнее время? — полюбопытствовала

Барбара.

— Все время торчу на работе. Нужно подзаработать, чтобы свалить из

дома. Предки меня ненавидят.

Я затянулся.

— Вот бы они были рады, не родись я вовсе.

Барбара смотрела испуганно.

— Не говори так, — она обернулась, как будто кто-то мог подслушать.

Потом встряхнула головой, затянулась и медленно выпустила дым

через нос.

— Круто, да? Французский затяг. Кевин научил.

— Шухер! — кто-то крикнул от двери. Шла Миссис Антуанетт, заклятый враг школьниц-курильщиц.

Она заставила нас выстроиться в шеренгу и принюхалась.

**

Мне удалось сбежать. Школьные коридоры были гулкими и пустыми.

Скоро прозвенит звонок на перемену, и стены содрогнутся от детского

крика.

Наверное, после лета я стал другим. Раньше бы ни за что не осмелился

выйти из школы до конца уроков. Мне хотелось бежать по дорожкам

спортивного поля, пока я не вспотею так сильно, что ощущение

несвободы в теле пропадет. Но дорожки были заняты, мальчики

играли на поле в футбол, а девочки прыгали в коротких юбках

чирлидеров. Я сел на скамейки для зрителей.

Краснохвостый сарыч парил в небе, необычный гость города. Мне

некуда было идти, нечего было делать. Что бы ни приготовила мне

жизнь, я никак не мог этого дождаться.

Я помечтал немного о карьере квотербека в команде по регби.

Представил вес защиты, как она обнимает мое тело под формой.

Положил руку на грудь и представил, что ее не заметно.

Пятеро из восьми чирлидерш оказались белокурыми. Я удивился.

Откуда в нашей школе пять блондинок? Половина учеников была из

еврейских белых семей среднего достатка. Вторая половина —

чернокожие и неимущие.

Моя семья была и еврейской, и неимущей. Редкое сочетание.

Родители моих немногих школьных друзей работали в три смены, чтобы свести концы с концами.

Чирлидерши ушли, посматривая искоса на парней: наблюдают ли они?

Урок по регби закончился. Несколько белых парней остались на поле.

Один из них, Бобби, посмотрел на меня. Я встал, чтобы уйти.

— Ты куда, Джесс? — прицепился он. Несколько парней шли с ним в

мою сторону. Я спускался по трибунам к выходу.

— Куда же ты, лесбияночка? Джезбияночка?

Я шел быстрее. Они догоняли. Бобби подал знак, его парни прыгнули

на трибуну, загнав меня в угол. Я соскочил с трибуны и побежал. Бобби

настиг меня. Я упал лицом в грязь. Все развивалось очень быстро, и я

не понимал, что делать.

— А, Джесс? Мы тебе не нравимся? — Бобби засунул руку мне под

платье. Я отбивался и сучил ногами, но парней было больше. Они

прижали меня к земле.

— Чего ты смотрела на нас? Тебе тоже хочется, да, джезбияночка?

Я укусил руку, которая держала меня за лицо. Один из них завопил и

съездил мне по щеке другой рукой. Я почувствовал вкус крови.

Выражения их лиц пугали меня. Они не были похожи на детей.

Я ударил Бобби так сильно, как только мог. Он засмеялся, а я сильно

ушиб руку. Наверное, попал по спортивной защите. Он прижал мне

горло локтем. Я дрался, как вепрь, и проклинал их. Они смеялись, как

будто мы играли.

Бобби спустил спортивные штаны и пихнул свой член в меня. Боль

оказалась такой острой, что напугала до чертиков. Мне казалось, что

во мне что-то порвалось. Я посчитал нападающих. Шесть.

Больше всего я злился на Билла Тёрли. Все знали, что он вступил в

команду по регби, чтобы одноклассники не обзывали его педиком. Он

пинал землю бутсой и ждал очереди.

Весь ужас была в том, что ничего нельзя было сделать. Я не мог

спастись, так что представил, что этого не происходит. Я смотрел в

небо. Оно было бледным и мирным. Я представлял себе, что это океан, а облака — белоснежные волны с барашками.

Другой парень взобрался на меня. Я узнал Джефри Дарлинга, наглого

школьного хулигана. Джефри схватил меня за волосы и дернул, и я

вскрикнул. Он хотел, чтобы я обратил внимание. Он двигался

агрессивно.

— Еврейское отродье, гребаный буч!

Все мои преступления были перечислены. Я был признан виновным.

Это тот самый секс между мужчиной и женщиной? На занятия

любовью не было похоже. Скорее уж занятия ненавистью.

Были ли эти потуги тем, о чем писали в журналах для взрослых и

грязно шутили? Это действительно тот самый секс, о котором мечтали

девчонки?

Я засмеялся. Не потому, что мне было смешно, а потому что понял, насколько зря все волнуются насчет секса.

Джефри отшатнулся от меня и отвесил мне пощечину. — Несмешно, долбаная стерва! Несмешно! — крикнул он.

Кто-то засвистел.

— Черт, это тренер, — сказал Фрэнк Хамфри.

Джефри натянул штаны. Насильники побежали в раздевалку.

Тренер Мориарти стоял неподалеку и смотрел. Меня трясло. Я

постарался встать. На юбке были пятна травы, по ногам текли кровь и

слизь.

— Вали отсюда, маленькая шлюха, — рявкнул он.

Домой пришлось идти пешком. Проездной на автобус не сработал, потому что было поздно. Казалось, что я уже умер. Все вокруг было

декорациями к фильму. Меня обогнала машина, Шевроле 57-го года с

кучей парней.

Оттуда высунулся Бобби и крикнул: — До завтра, лесбияночка!

На что они имели право после такого?

Если я не смог отстоять себя сегодня, чего ждать в следующий раз?

Дома я первым делом пошел в туалет. Меня тошнило. Было страшно

думать о том, что у меня происходит в паху. Все это выглядело, как

сырой фарш. Меня мучили стреляющие боли.

Я залез в ванну и просидел до вечера. Сестре сказал передать

родителям, что заболел и иду спать.

Когда я проснулся утром, пора было собираться в школу. Но я не мог! Я

не мог пойти на продолжение этого кошмара.

— Кому говорю! — мать настаивала, чтобы я вставал. Все тело ныло. Я

старался не думать о боли в паху. Родители, похоже, не замечали

разбитой губы или того, что я припадаю на одну ногу. Я двигался

очень-очень медленно, как муха в меду. Думать было тяжело.

— Пошустрей! — настаивала мать. — В школу опоздаешь.

Я пропустил автобус и пошел пешком, чтобы опоздать на урок и никого

не видеть до звонка. Я шел и забывал обо всем. Ветер шумел

деревьями. Собаки лаяли. Птицы чирикали. Я шел медленно, как будто

в никуда.

Здание школы вынырнуло из тумана, как средневековый замок.

Нахлынули воспоминания. Все уже знают о вчерашнем? Кто-то

шептался. Обо мне ли?

Я думал, что мне кажется, пока одна девочка не сказала:

— Джесс, тебя ищут Бобби и Джефри.

Все засмеялись. Я чувствовал свою вину за вчерашнее.

Нырнул в дверь кабинета истории одновременно со звонком на урок и

услышал, как миссис Данкан произнесла ужасные слова:

— Разорвите листок пополам и пронумеруйте строки от одного до

десяти. Пишем тест. Первый вопрос: в каком году подписали Великую

хартию вольностей?

Я задумался на тем, что это за хартия вольностей. Десять фактов

болтались в невесомости. Я грыз кончик карандаша и смотрел на

пустой лист. Поднял руку и попросил выйти.

— Выйдете, когда сдадите тест, мисс Голдберг.

— Ну пожалуйста, миссис Данкан! Мне срочно.

— Ага, — сказал Кевин Мэнли. — Ей надо к Бобби.

Класс взорвался смешками, а я в панике выбежал из кабинета. Я

отчаянно хотел найти того, кто мне поможет. Мне нужно было с кем-то

поговорить. Я направился наверх в столовую в поисках Карлы, моей

одноклассницы по уроку физкультуры. Прозвенел звонок, и вошла

Карла с подругами.

— Карла! Нужно поговорить.

— О чем?

— Хочу кое-что рассказать.

Мы встали в очередь за едой.

— Что сегодня на обед? — спросила Карла.

— Мусорный рис и дерьмо на лопате.

— Как вчера.

— И как позавчера.

Было так здорово смеяться и ни о чем не думать.

Мы взяли подносы с обедом и вздрогнули, когда школьный диетолог

плюхнул ложку чего-то мерзкого на каждую тарелку. Мы заплатили на

кассе и схватили пакетики молока.

— Можно с тобой поговорить? — спросил я Карлу.

— Конечно. После ланча?

— А почему не теперь?

Карла уставилась на меня.

— Можно я сяду с тобой? — настаивал я.

Она удивленно смотрела:

— Подруга, ты в себе?

Я смутился. Она продолжала:

— Нам нельзя сидеть вместе. Или ты тут первый раз?

Вдруг я понял, что она имеет в виду. Я посмотрел на столовую новыми

глазами. Она делилась ровно пополам: на белых и цветных.

— Теперь замечаешь? Что сегодня с тобой?

— Можно я все-таки сяду и расскажу?

Карла прищурилась:

— Америка — свободная страна.

Отвернулась и села.

— Эй, белая девчонка! Первый раз в гостях? — Дарнелл пошутил и

подвинулся, чтобы я села с Карлой.

Я засмеялся. В столовой стало очень тихо, и мой смех прозвучал

неожиданно громко. Желудок сжался, есть расхотелось.

— Карла, слушай. Кое-что произошло, и мне надо с тобой поговорить.

За нашим столиком зашептались.

Мистер Бенсон бежал к нам.

— Юная леди, что вы себе позволяете?

Я набрал воздуха в грудь:

— Обедаю.

Наш столик захихикал. Дарнелл фыркнул, и молоко у него пошло

носом.

— Марш за мной, — скомандовал мистер Бенсон.

— Почему? Что я делаю плохого? — настаивал я.

Он выскочил за дверь, как пушечное ядро.

— Легко получилось, — сказал Дарнелл.

— Слишком легко, — сказала Карла.

— Карла. Мне нужно с тобой поговорить, — повторил я.

— Ой, — сказала Даррил, — расист идет.

Это был тренер Мориарти. Он направлялся прямиком ко мне.

Я приготовился слушать, но он молчал. Вместо этого схватил меня

своими противными пальцами, одновременно держа и щупая.

Мориарти тащил меня к выходу.

— Маленькая шлюха, — сквозь зубы прошептал он.

— Я разберусь, тренер, — вмешалась мисс Мур, заместитель

директора. Она положила руку мне на плечо и вывела в коридор.

— Детка, что с тобой творится?

— Ничего, мисс Мур. Мне нужно поговорить с Карлой.

Она улыбнулась:

— Незнание правил не освобождает от ответственности.

Страх почти что заставил меня зареветь. Захотелось рассказать мисс

Мур все до последних мелочей.

— Милая, не все так плохо, — уговаривала она.

Я не мог говорить.

— Джесс, ты в порядке? Что случилось?

Она единственная заметила разбитую губу.

— Хочешь поговорить, Джесс?

Я хотел поговорить. Но мой дурацкий рот не двигался.

— Второй нарушитель. — Мориарти притащил Карлу.

Мисс Мур забрала и ее.

— Я разберусь, тренер. Возвращайтесь к обязанностям обеденного

надзирателя.

Он посмотрел на нее с ненавистью. У него на лбу было написано

«расист».

— Девочки, — мисс Мур обняла нас за плечи, — я объясню директору, что вы не собирались нарушать правила.

Карла и я переглянулись.

— Прости меня, — сказал я ей. — Это моя вина.

Мисс Мур остановилась.

— Девочки, вы не сделали ничего плохого. Вы нарушили неписаное

правило, которое вообще следует упразднить. Я просто хочу, чтобы

разбирательство прошло спокойно.

Когда директор, мистер Донатто, вызвал меня, мисс Мур попросилась к

нему вместе со мной. Он недовольно поднял свои толстые брови:

— Мне хотелось бы поговорить с ученицей наедине, Сюзанна.

Мистер Донатто закрыл дверь и предложил мне сесть. В этом мире

было одиноко. Он упал в кресло и сложил кончики пальцев вместе. Я

посмотрел на картину на стене. Джордж Вашингтон. Я подумал, был ли

у Вашингтона на самом деле белый овечий тулуп или просто картину

не закончили. Мистер Донатто закряхтел, готовый к разговору.

— Мне доложили, что ты хулиганишь в столовой, юная леди. Будь так

добра объясниться.

Я пожал плечами.

— Я ничего специально не делаю.

Донатто откинулся в кресле.

— Мир вокруг сложный. Сложнее, чем детское его понимание.

Ну вот, подумал я. Лекция начинается.

— В других школах случаются драки между белыми и цветными

детьми. Тебе это известно?

Я отрицательно покачал головой.

— В нашей школе хорошие межрасовые отношения. Этого нелегко

было добиться после смены округа. Мы хотим оставаться такими, понимаешь?

— Я не понимаю, почему нельзя сидеть за одним столом с подругой.

Мы не дрались.

Донатто скрипнул зубами.

— Столовая содержится в надлежащих условиях, и ученикам это

удобно.

— А мне неудобно.

Кто меня тянул за язык?

Мисс Мур заглянула:

— Я могу помочь, сэр?

— Закройте дверь с той стороны! — рявкнул он. Повернулся ко мне и

глубоко вздохнул.

— Мы ценим хорошие отношения между учениками.

— Тогда почему мне нельзя сидеть за одним столом с подругой?

Донатто подошел и наклонился. Я чувствовала на лице его сбивчивое

дыхание.

— Юная леди, повторять я больше не буду. Я эту школу держу под

контролем и не позволю маленькой хулиганке пустить под хвост годы

работы. Понятно?

Я моргнул, потому что он плевался, когда говорил.

— Исключена из школы на неделю.

Исключает? За что?

— Я все равно собираюсь бросить школу.

Он ухмыльнулся.

— Ты не можешь бросить ее, пока тебе нет шестнадцати.

— Я не могу бросить, но вы можете меня исключить?

— Так и есть, юная леди! Мисс Мур, — проревел Донатто. — Ученица

исключена на неделю. Выведите ее из здания немедленно.

Мисс Мур ждала за дверью. Она улыбнулась и положила руку мне на

плечо.

— Ты в порядке?

— Ага.

— Все пройдет, — утешила она.

Я просительно посмотрел на нее.

— Можно повидаться с миссис Нобель и мисс Кэнди? И я уйду.

Мисс Мур кивнула.

Мне хотелось ей все рассказать, но я как будто сидел в лодке, которую

уносило волнами от окружающих. Я попрощался и ушел.

**

Миссис Нобель проверяла контрольные. Она подняла взгляд от бумаг, когда я вошел в кабинет.

— Я слышала, — уточнила она и вернулась к бумагам.

Я сел на крышку парты первого ряда.

— Я хочу попрощаться.

Миссис Нобель сняла очки и посмотрела на меня снова.

— Ты бросаешь школу из-за случая в столовой?

Я пожал плечами.

— Меня исключили, и я не вернусь.

— Исключили? Из-за столовой? — миссис Нобель потерла глаза и

снова надела очки.

— Вы думаете, это было зря?

Она откинулась в кресле.

— Когда ты поступаешь потому, что иначе поступить не можешь, милая, это должно опираться на серьезные убеждения. Если будешь

ждать одобрения, никогда ничего не сделаешь.

Она нахмурилась.

— Я и не спрашиваю всех подряд. Только вас, — буркнул я.

Миссис Нобель отмахнулась от меня.

— Обещай подумать над возвращением.

Я пожал плечами.

— Мне все равно не светит колледж. Пойду на завод.

— Знания нужны даже для работы на заводе.

Я пожал плечами.

— Колледж мне не по карману. Родителям нечем платить за учебу, а

кредит брать они не станут.

Она поправила прическу. Я вдруг заметил, какая она седая.

— Что ты хочешь от жизни? — спросила она.

Я подумал, прежде чем ответить.

— Самостоятельность. Хорошую работу. Место в профсоюзе. На

металлургическом или Шевроле.

— Наверное, было эгоистично с моей стороны рассчитывать на

большее.

— В смысле? — я разозлился. Еще одно разочарование на моей

совести.

— Я видела в тебе великого американского поэта. Лидера борцов за

свободу труда. Создателя лекарства против рака.

Она сняла очки и протерла их бумажным платочком.

— Я мечтала о том, что ты изменишь мир.

Я засмеялся. Она и понятия не имела, насколько я был слаб.

— Я не могу ничего изменить, — сообщил я ей. Я взвесил, могу ли

рассказать о футбольном поле, но не мог найти слов.

— Ты знаешь, что нужно, чтобы изменить мир, Джесс?

Я покачал головой.

— Реши, во что ты искренне веришь. Найди людей, согласных с тобой.

Единственное, что придется сделать в одиночестве, — выбрать.

Я кивнул и сполз с парты.

— Я пойду, миссис Нобель, пока они не послали за мной.

Она встала и потрепала меня по щеке. Поцеловала в лоб. Я вспомнил

ночь в тюремной камере с Эл и Моной. Тебя отрывают от людей, к

которым ты близок, но это ощущение близости отнять у тебя не могут.

— Заходи в гости, — сказала миссис Нобель.

— Ага, — соврал я.

Я вышел из ее кабинета и отправился в спортивный зал к мисс Канди.

Мисс Джонсон остановила меня в коридоре.

— Где туалетный пропуск, юная леди?

— Нету. Меня уже исключили, — радостно сообщил я.

Еще пару часов назад я чувствовал себя пленником. Теперь я уходил, школа стала для меня мала. Я свободно скользил по коридорам, как

выпускник.

Звуки марша Джона Филипа Сузы доносились из одной аудитории. Я

совсем забыл, что сегодня последний звонок для выпускников. Теперь

мне не придется идти.

Прозвенел звонок, двери открылись, ученики вылились в коридоры, как вода. Я подождал, пока они схлынут, и прошел в спортзал.

В женской раздевалке никого не было. Я достал шорты и кроссовки из

шкафчика. Надел. Залез под потолок и стал качаться на кольцах, передвигаясь с одной стороны зала на другую. Когда я спустился, во

мне скопилось столько невыраженного, что я боялся лопнуть. Я

побежал по дорожке спортзала, сломя голову.

Когда уже был готов свалиться от усталости, я увидел мисс Кэнди.

Наверное, она вернулась за чем-то в свой кабинет и увидела, как я

бегаю.

— Вы здесь давно?

Она пожала плечами.

— Говорят, тебя исключили.

— Вы думаете, это было зря, мисс Кэнди? — я вспомнил слова миссис

Нобель об одобрении.

— Я не верю тем, кто раскачивает лодку, — она отвернулась.

— Ух, — вздохнул я удивленно. — Мисс Кэнди, я пришел попрощаться.

**

Проходя мимо кабинета «Автодело», я подумал: вот куда нужно было

ходить. Но меня учили печь лимонные кексы. С чего миссис Нобель

взяла, что я изменю мир, если мне полагались кексы?

Над воротами школы блестели слова «Optima futura»: лучшее грядет.

Я надеялся, что это правда.

— Эй! — Дарнелл выглянул из кабинета для наказанных на втором

этаже. — Молодец!

Я махнул ему:

— Увидимся!

Учитель оттащил его и закрыл окно.

— Джесс! — звала Карла. — Джесс, погоди!

— Меня исключили, — сказал я.

— И меня. На две недели.

— На две? За что? Меня только на одну. Хотя я не собираюсь

возвращаться в школу.

Карла присвистнула.

— Ты серьезно?

Я кивнул.

— Сил нет.

— Джесс, — вспомнила Карла, — Ты же хотела мне что-то рассказать.

Поворотный момент всей моей жизни.

Казалось, я был готов открыться… но тут же услышал свои слова: —

Да ну, ерунда.

Карла выглядела взволнованной:

— Серьезно?

Я кивнул, добавляя последний кирпичик в стену между собой и миром.

Эта стена может оказаться очень прочной.

— Мы идем к Джефферсону. Ты с нами? — спросила она.

Я отрицательно помотал головой и обнял ее на прощание.

**

Мне не хотелось видеться с родителями. Я торопился закончить, пока

они не вернулись с работы.

Напихал в две наволочки одежду, брюки и рубашки. Нашел в шкафу

рюкзак. В нем лежали куртка и галстук, которые выбирали для меня

Эл и Жаклин.

Кольцо! Я достал его из коробочки с драгоценностями и надел на руку, как обручальное.

Я торопился. Родители могли вернуться. Нашел клочок бумаги с

карандашом. Я потел, рука дрожала.

« Дорогие мама и папа», — написал я.

— Чего ты делаешь? — спросила Рейчел.

Я шикнул на нее.

«Меня выгнали из школы. Если вам интересно, это не моя вина. Мне

почти 16, я давно хочу бросить школу. У меня есть работа и деньги. Я

ухожу. Пожалуйста, не приезжайте за мной. Я больше не буду жить

дома».

Я не знал, что добавить. Они могут найти меня на работе, но был шанс, что они порадуются моему уходу и не станут преследовать.

— Что ты делаешь? — снова спросила Рейчел. Ее губы тряслись.

— Шшш, не плачь, — сказал я. Обнял ее. — Я убегаю из дома.

Она покачала головой.

— Ты не можешь.

Я кивнул.

— Я попробую. Мне здесь не по себе.

— Я все расскажу, — пригрозила Рейчел.

Я выскочил за дверь, боясь наткнуться на родителей в последний

момент. Они могли меня схватить силой, арестовать или сдать в

больницу.

Они могли позволить мне уйти. Это был их выбор — я знал. Я бежал по

улице, пока в легких не засвербило. Через несколько кварталов

прислонился к фонарю и постарался восстановить дыхание. Я был

свободен.

Я посмотрел на часы. Было пора на работу. Мне почти исполнилось

шестнадцать, и в моем кармане было тридцать семь долларов.

**

— Ты опоздал, — рявкнул бригадир.

— Извините, — я включил станок.

— Чертов щенок, — сказал он Глории.

Она опустила голову. Он отошел, она посмотрела на меня и

улыбнулась.

— Трудный день, Джесс?

Я засмеялся.

— Меня выгнали из школы, пришлось сбежать из дома.

Она присвистнула и потрясла головой.

— Я бы позвала тебя к нам, но муж считает, что у нас и так слишком

много народу. Его воля — сдал бы детей желающим.

Я попросил Эдди выдать мне две смены подряд.

— Подумаю, — сказал он.

В одиннадцать вечера работа закончилась, меня отправили домой. Я

пробовал спать на остановке автобуса, но копы все время будили меня

и спрашивали билет.

Я купил билет до Ниагара-Фолс. Они будили меня при виде очередного

автобуса, выспрашивая, почему я не еду. Я ходил кругами, пил кофе, завтракал. В полдень я пошел в кинотеатр поспать. Опоздал на работу.

Эдди предупредил, что со следующим опозданием я вылечу.

— Выглядишь зверски, — шепнула Глория.

— Спасибо. — Я задумался. — Помнишь тот бар, куда твой брат ездил, ну, в Фолс?

Глория напряглась.

— А что?

— У нас в городе есть такие?

Она пожала плечами.

— Это важно, Глория. Клянусь богом, очень нужно.

Глория выглядела расстроенной. Она вытерла чернильные руки о

фартук, словно испачкала их нашим разговором. Но за обедом сунула

бумажку мне в руку.

— Это что? — на клочке было написано «Абба».

— Я позвонила брату. Спросила. Сказал, что ходит туда.

Я улыбался во весь рот.

— Ты знаешь, где это?

— Может, тебя подвезти?

— Ладно-ладно, — я поднял руки. — Просто спросил.

Я узнал адрес «Аббы» в бюро информации. Смена закончилась, я

принял душ и переоделся. Я посмотрел на мое кольцо. Теперь оно

идеально подходило по размеру. Я решил никогда его не снимать.

Может, оно начнет охранять меня.

**

Я нашел Аббу и стоял перед входом, докуривая сигарету и

успокаиваясь. Было страшно, как в первый раз. У меня в руках, в двух

наволочках, была вся моя собственность. Что, если я ошибся?

Я вздохнул и вошел. Внутри было тесновато, знакомых не оказалось, я

почувствовал себя в безопасности и протиснулся к бару.

— Пива, пожалуйста, — попросил я бармена.

Она прищурилась: — Паспорт.

— В Тифке паспорта не спрашивали, — высказался я.

Она пожала плечами.

— Иди в Тифку.

Бармен отошла, я разозлился и врезал по стойке кулаком.

— Тяжелый денек? — спросил один из бучей-завсегдатаев.

Я странно засмеялся в ответ:

— Меня выгнали из школы, негде жить, а еще я потеряю чертову

работу, если не высплюсь, чтобы приходить вовремя.

Собеседница скривила рот и глотнула пива:

— Хочешь? Живи у нас.

— Шутишь? — уточнил я.

Она покачала головой.

— Негде жить? У нас квартира над гаражом. Если хочешь, оставайся.

— Она махнула бармену. — Мэг, налей-ка пива за мой счет, пожалуйста.

Мы познакомились.

— Джез? — спросила она.

— Джесс.

Тони хмыкнула. Мэг со стуком поставила мне на стойку бутылку пива.

— Спасибо! — я улыбнулся. — Можно заехать сегодня?

Тони фыркнула.

— Почему нет. Если я не допьюсь до чертиков, а то и ключ не смогу в

замок вставить. Бетти!

Вторая половина моей новой знакомой вернулась из дамской комнаты.

— Детка, это Донди, парень из комикса. Он сирота, предки погибли в

автокатастрофе, окей? — Тони хихикнула и глотнула пива.

Бетти оттолкнула Тони.

— Несмешно.

Я влез в разговор.

— Тони сказала, что я могу остановиться у вас ненадолго. Мне очень, очень-очень нужно переночевать.

Бетти бросила взгляд на Тони и отошла.

— Она не сердится, — сказала Тони. — Пойду к ней. Найду тебя перед

уходом.

Пиво закончилось. Я опустил голову на барную стойку. Комната шла

кругом. Очень хотелось спать. Мэг постучала по стойке рядом с моей

головой. — Напился?

— Нет, просто работаю круглосуточно, — сказал я. Я подумал, что не

понравился ей. Тогда она принесла мне еще пива.

— Я не заказывал.

— За счет заведения.

Женщины! Пойди их разбери.

**

Народ расходился, я нашел свободное место в зале. Устроился удобно

и уснул. Меня разбудила Бетти, тянула за рукав и говорила, что пора