Перевод

организатор с швейной фабрики. На этот раз они зашли слишком

далеко.

Это точно.

**

В пятницу мы вышли с завода в три. Я не торопился, чтобы не

столкнуться с Фрэнки. Придет ли она?

Когда я добрался до комитета ветеранов, на собрании были двадцать

пять рабочих. Были представлены все подразделения.

Все волновались, говорили, махали руками. Болт встретился со мной

взглядом. Я улыбнулся.

Фрэнки стояла рядом с ним. Я старался не смотреть на нее.

Мне все еще трудно было представить их отношения с Джонни без

содрогания, хотя я не мог объяснить себе, почему.

Фрэнки шепнула что-то парню, стоявшему ко мне спиной. Он

повернулся, и я узнал Даффи. Улыбка на его лице быстро согрела меня.

Фрэнки схватила его за руку и что-то еще сказала ему. Возможно, рассказала про меня.

Даффи подскочил ко мне.

— Джесс, — схватил он мою руку. Это было знакомое и приятное

ощущение.

— Я вспоминал тебя. Ты давно на заводе?

— Больше года.

Он улыбнулся.

— Понадобится твоя помощь.

Я начал отвечать, но тут Даффи заметил Эрни и Скотти. Они выходили с

напитками из бара.

— Не время пить! У нас все серьезно.

Я дернул его за рукав.

— Поосторожнее. Тот, что постарше, любит выпить, но он отличный

парень. Старый член профсоюза работников автопрома. И Болт тоже.

Даффи кивнул.

— Расскажи о нем.

Две незнакомые мне темнокожие женщины дернули Даффи.

— Простите, — сказала одна из них. — Меня зовут Дотти. Я работаю в

сборочном цеху. Это Глэдис. Она работает дольше меня.

Даффи пожал им руки.

— Сколько рабочих пришло от вас?

— Шестеро, — сказала Дотти, — из двадцати в дневную смену. В ночную

еще пятнадцать или около того.

Кто-то крикнул на весь зал:

— Время начинать!

Все заволновались и зашумели.

Даффи извинился Дотти и вышел вперед.

— Говорят, у вас есть жалобы!

— Да! — все загудели и стали перечислять конкретные проблемы.

Даффи поднял руки.

— Все жалобы будут учтены и направлены руководству. Это я могу

обещать. Ни одна не останется незамеченной. Давайте начнем с

главного. С того, что волнует всех нас.

Болт тронул меня за плечо:

— Выйдем на минутку. Я хочу поговорить.

Я сопротивлялся.

— Мы на пять минут и сразу обратно.

Я отошел с ним к бару. Он заказал два пива и заплатил.

— За профсоюз! — поднял он бокал.

Я кивнул.

— Готов за это выпить.

— Слушай, Джесс. Ты хорошо знаешь этого парня, Даффи?

Я пожал плечами.

— Я ему доверяю.

— Парни говорят, он странный. Болтают, что он коммунист.

Я засмеялся.

— Никакой он не коммунист. Хороший парень.

Болт улыбнулся и кивнул.

— Ладно. Главное, что кто-то его лично знает.

— Эй, Болт, ты спрашивал Даффи, дадут ли тебе вступить в профсоюз?

Болт покачал головой.

— Позже спрошу.

Мы услышали, как в зале ревет толпа.

— Пойдем обратно, — позвал я. Мне становилось интересно.

— Давайте заполнять карточки! — крикнул Эрни.

Даффи поднял руки.

— На вашем заводе 120 человек. Понадобится тридцать процентов плюс

один человек, чтобы выдвинуть предложение создать профсоюз. Начало

хорошее, но нужно больше участников.

— Почему так мало народу? — крикнули из зала.

Даффи покачал головой.

— Для первого собрания участников достаточно. Теперь наша цель —

набрать больше людей от каждого подразделения.

Болт крикнул:

— Наладчики здесь!

— Что насчет сборки? — крикнул Эрни. — Там только девчонки. Говорят, их обеспечивают мужья, а живут они с родителями.

Дотти встала.

— И что? Я живу с родителями. У меня двое детей и нет мужа. Глэдис

живет с родителями, потому что им нужна помощь, а ей не снять

квартиру. Но мы пришли. Ты ничего не знаешь про сборочный цех.

Глэдис встала рядом.

— Это права. Наши руки ноют от работы. Нам мало платят. У нас не

бывает выходных. Некоторые из девочек замужем, их мужья тоже

работают. Но они вступят в профсоюз, вот увидите.

Даффи улыбнулся.

— Девчонки у вас что надо. Парни, учитесь у них!

Собрание закрыли. Договорились встретиться на следующей неделе.

Но никто не торопился расходиться. Разговоры продолжались.

— Эй, Даффи, — подошел Болт. — Можно мне в профсоюз? Я бригадир

механиков.

Мне хотелось вернуться в прошлое и рассказать Даффи больше о

Болте, чтобы тот принял верное решение.

— Управление знает, что ты лидер, — сказал Даффи.

Болт выпрямился.

— Ты допущен к найму и увольнению? Отчитываешь парней?

Болт пожал плечами.

— Когда как. Я самый опытный наладчик, иногда ко мне относятся как к

главному.

Даффи кивнул.

— Руководство, скорее всего, использует твой случай, чтобы затянуть

решение насчет выборов. Ты уже выбрал, на чьей ты стороне, но нужно

доказать делом. Поможешь профсоюзу, и мы примем тебя.

Болт пожал Даффи руку.

— Ты веришь в победу?

Даффи улыбнулся и кивнул.

— Да. Но придется бороться. У нас сильные позиции во всех

подразделениях. Побольше таких, как Джесс. Ей я доверяю. Она

доказала свою верность профсоюзу на 100%.

Все разворачивалось, как в медленной съемке. Когда Даффи обратился

ко мне в женском роде, у меня отвисла челюсть. Фрэнки хлопнула по лбу

и покачала головой. Парни смотрели то на Даффи, то на меня. Я

выскочил из зала, как пробка, и направился к байку.

— Джесс! — кричал мне Даффи. Он догнал меня и схватил за руку.

Я отдернул ее.

— Ну спасибо, Даффи.

В его глазах стояли слезы.

— Джесс! Я не специально. Просто вырвалось.

Я пожал плечами.

— Это неважно. Теперь у меня нет работы.

Он покачал головой.

— Мы разберемся, Джесс. Я поговорю с парнями. Оставайся.

Я горько засмеялся.

— Ты не понимаешь. В какой туалет мне ходить в понедельник, Даффи?

В женский или мужской, а?

Даффи положил руку мне на плечо. Я взглянул ему в глаза.

— Джесс, я бы никогда не сделал такое специально. Ты знаешь, как я к

тебе отношусь.

Я оттолкнул его.

— Тем не менее ты это сделал.

Я отвернулся и ушел.

— Джесс! — меня догнала Фрэнки. — Я понимаю, что ты злишься. Это

ад. Но он не хотел. Он в отчаянии.

— Оставь меня, Фрэнки. Ты не понимаешь.

Фрэнки выглядела задетой.

— Да что с тобой? Ты отказываешься дружить с бучом из-за того, что я

сплю не с тем, с кем ты рекомендуешь?

В этот момент мне следовало бы замолчать и хорошенько все обдумать, но мне было слишком больно.

— А кто тебе сказал, что ты до сих пор буч? — сказал я иронично.

Она жестоко улыбнулась.

— А тебе? — парировала она.

Я отвернулся и ушел. Втайне я надеялся, что Фрэнки или Даффи снова

догонят меня. Но они этого не сделали.

Глава 18

Лист был гигантский, влажный и блестящий. Красный и оранжевый.

Пахнущий осенью. Он приклеился к Харлею утром в субботу.

Грустно, когда они опадают.

Хочется нового начала, нового шанса.

Жалко было убирать Харлей на зиму. Водить в плохую погоду опасно —

к тому же я ездил без прав третий год — но он был моей основной

радостью. Символ радости и свободы.

Второй радостью было толкать штангу в спортзале христианской

ассоциации.

**

Утром, когда зазвонил будильник, я почувствовал себя маленьким и

беспомощным. В жизни словно не было места для меня. У меня не было

воспоминаний.

Я ничему и никому не принадлежал. Каждое утро всё начиналось с нуля.

Я приходил в зал, уже переодевшись в спортивную форму. Бросал вызов

напряжению, страху, ярости и сомнениям. Посвящал время в

тренажерном зале только им.

Я думал о своем теле, лежа под холодной штангой. Мне нравилось

набирать мышечную массу. Тело становилось жестким и гибким. Это

урок мира? Может быть.

Я подумал о своих любовницах-фэм, их волнующих изгибах, их

прекрасной плоти. Мое тело работало, поднимая штангу. Мое тело мне

подходило. Я наблюдал за своей выносливостью. Я старался любить

себя.

Сила, как и рост, познается в сравнении. В тренажерном зале меня

считали дохляком. Это было написано на лицах. Их трицепсы были

внушительнее моих. Вечно мной управляло чужое мнение.

Но стоя дома перед зеркалом, я был горд. Я был силен. Однако это

ощущение легко ускользало, как капля ртути, на которую надавили

пальцем.

Может быть, это урок мира? Власть важнее силы?

Тогда мир ошибается. У меня есть право стать собой.

Каждый день мужчины сражались в тренажерном зале с собственными

телами.

Я сражался со своими демонами.

Удовольствие было моей наградой за настойчивые занятия тем осенним

утром. Суббота. Некуда идти, нечего делать. Я поднял воротник кожаной

куртки. Осень в разгаре, а скоро придет и зима. Небо затянули облака.

Низкие, плотные, темные, как свинец.

Я уселся на байк, понятия не имея, куда поеду. В кармане был кошелек, в кошельке были деньги. До понедельника я совершенно свободен.

Когда пошел дождь, я сделал остановку и натянул дождевик. Молнии

вспыхивали над парком. Мне по душе непростая погода. В конце концов, дни отличаются друг от друга только эмоциями.

Женщина в кассе зоопарка скучала. Она пустила меня бесплатно.

Самка кондора смотрела по ветру. Ее распахнутые крылья казались

гигантскими. Метра два. Я расправил руки, посмотрел на небо и

засмеялся.

Полярная сова надулась, когда я прошел мимо, и ухнула мне вслед.

Дождь колотил по ястребу. Его левое крыло, подбитое пулей, пока не

зажило. Ястреб казался несчастным.

Орел-самец сидел на ветке. Его перья разлохматились от ветра и дождя.

Он расправил крылья и качался, как будто летел. Он смотрел в пустоту.

Между разочарованием и безумием не было разницы. На секунду он

бросил огненный взгляд на меня, отвернулся и продолжил полет в

прошлое.

Гроза выключилась. Я летел на мотоцикле по вымокшим улицам. Чего-то

не хватало, но я не знал, чего именно. В моменты отчаяния спасают

самые банальные дела.

Супермаркет был набит женщинами. Лента конвейера на кассе

сломалась, и я подталкивал покупки рукой, пока кассир пробивала их.

— 22 доллара 80 центов, — сказала она.

Я достал двадцатку и десятку. Она отсчитала сдачу. Наши глаза

встретились.

Я прошептал:

— Эдна.

Потрясающе, столько лет прошло, а Эдна все равно в моей голове в

первую очереди — бывшая девушка буча Джен. А я до сих пор крошка-

буч.

Ее лицо смягчилось.

— Джесс.

Женщина в очереди запротестовала.

— Милая, можно поскорее?

В прошлый раз, когда мы виделись, разница в возрасте была слишком

очевидной. Жизнь дает мне второй шанс.

Я собрал покупки в пакет. Мы молчали. Я сжал губы, чтобы не спросить, есть ли кто-нибудь у нее. Выбрал вопрос попроще.

— Мы можем поговорить?

Женщина из очереди шлепнула порошок на конвейер и спросила Эдну:

— Милочка, скоро твой перерыв?

Эдна удивленно посмотрела на нее и автоматически ответила:

— Да.

— Можно отложить разговор?

Мы засмеялись. Эдна покраснела.

— Я закончу в 15:30.

Было только два часа дня. Я ходил взад и вперед мимо байка, ездил

восьмеркой по парковке, смотрел в окна супермаркета, зашел в

кофейню. Три часа.

В 15:30 я подъехал в выходу из магазина. Жаль, нет второго шлема.

Эдна окинула взглядом Харлей и улыбнулась. Кажется, ей понравилось

то, что она увидела. Она окинула взглядом меня.

— Рада тебя видеть, Джесс. Как ты?

Я мог бы спросить, когда они разошлись с Джен, но передумал.

— У меня была рука в смешной железяке, а потом на заводе началась

забастовка. Наверное, в 67-м. Двенадцать лет тому назад. Мне уже

почти тридцать, представляешь?

Эдна кивнула.

— Тебе сейчас столько, сколько было мне тогда. Ты думал, что я старая.

Я покачал головой.

— Это нечестно, Эдна! Дело было в моем возрасте. Я никогда не

называл тебя старой.

Эдна обняла меня. Я покраснел.

— Я очень боялась, что назовешь.

Я протянул ей свой шлем. Она уселась. Было здорово ощущать ее тело

рядом со своим.

— Куда поедем? — спросила она.

— Не знаю, — я отпустил сцепление.

Мы приехали в зоопарк. Воздух замечательно пах после дождя. Мы

гуляли по охапкам листьев под мокрыми ветками.

Я мечтал взять ее за руку. Мы говорили о ерунде. Я ждал нужного

момента, чтобы задать вопрос о важном.

Тянуть больше было невозможно.

Я повернулся к ней.

— Меня мучает один вопрос.

Она покачала головой:

— Нет.

— Нет, нельзя его задать?

— Нет, у меня никого нет.

Улыбка расплылась по моему лицу.

— Я об этом и хотел спросить.

Мы смотрели друг на друга под раскидистым кленом.

— А ты? У тебя есть кто-нибудь?

Я покачал головой. Кленовые семена падали с дерева.

— Мы называли их вертолетиками, — сказал я.

Эдна дотронулась до щетины на моей щеке. Я подумал, что зря не

побрился перед тренажерном залом. Она дотронулась до моих губ, волос, шеи — как будто рассматривала руками.

— Я изменился? — спросил я, боясь услышать ответ.

Она улыбнулась и покачала головой.

— Нет. Я удивляюсь, как тебя могут принимать за мужчину, особенно

если при этом заглядывают в глаза.

Она посмотрела на меня. Ее руки заняли свое место на моей груди, как

отдыхающие птицы. Мы были совсем рядом.

Вся моя жизнь висела на волоске. Если бы Эдна от меня отвернулась, неизвестно, куда бы я пошел или где нашел бы силы продолжать свой

путь.

Но она не отвернулась. Она приблизилась, специально оттягивая

момент, а потом нежно поцеловала. В этом поцелуем я отдал ей все, что

у меня было. Эдна притянула меня к себе.

Мне показалось, что поцелуй длился вечно. Я перестал бояться, что он

закончится, и наслаждался тем, что происходило. Ветер раскачивал

ветви клена, на нас лились дождевые капли.

Я взял ее за руку. Мы пошли дальше.

Наши руки идеально подходили по форме и размеру.

Мое одиночество треснуло.

— Ты голодна? — спросил я.

Она остановилась и повернулась ко мне.

— Мне нужно домой.

На моем лице было написано отчаяние.

— Прости, — сказала она.

— Мы увидимся?

Все мои надежды снова висели на волоске.

Она подумала и кивнула.

— В пятницу вечером.

Пятница? Но сейчас всего лишь суббота.

Мне с трудом удалось убить полтора часа в ожидании встречи.

Эдна схватила ветку и дернула за нее. Нас окатило каплями.

**

Я подвез ее домой. Ладони лежали на моих плечах, щекой она

прислонялась к моей спине.

— Сюда, — указала она.

Я остановился.

— Ты уверена, что мне стоит приезжать в пятницу? — я хотел услышать

ответ.

Эдна потрепала меня по щеке. Я почти этого не почувствовал, до такой

степени зарос щетиной. Впервые я ненавидел свою бороду.

Эдна клюнула меня в губы, оттолкнула и снова впилась.

— Я счастлива снова увидеться, Джесс.

Ее голос был уверенным.

Я сглотнул и кивнул.

— В девять вечера в пятницу, — сказала она.

Я снова кивнул. Она дошла до крыльца, обернулась и махнула мне. Я

сидел и молчал. Она скрылась за дверью. Начался дождь. Ветер нес

запах опавшей листвы.

**

Когда официант отошел от нашего столика, Эдна выпалила:

— Каково это, когда тебя принимают за мужчину?

Было заметно, что она ждала нашей встречи, чтобы спросить.

— Всю жизнь мне говорили, что я неправильная женщина. Оказалось, что в роли мужчины я устраиваю всех.

Эдна слушала и молчала.

— Это просто смешно. Я был связан по рукам и ногам. Теперь я могу

позволять себе жить свободнее. Например, посещаю общественный

туалет или хожу в мужской салон. Мне улыбаются люди, идущие

навстречу. Я способен флиртовать с официанткой.

Эдна изучала меня.

— Тогда почему твои глаза грустнее, чем раньше?

— Я думаю… — я вздохнул.

— Мне, конечно, любопытно, что ты думаешь, Джесс, — прервала меня

Эдна. — Но расскажи, что ты чувствуешь.

Я забыл, как восхитительно быть с фэм. Буч бы просто кивнул. Эдна

давила. Требовала признаваться в чувствах.

— Я — призрак, Эдна. Похороненный заживо. Для мира я родился в тот

день, когда гормоны начали действовать. У меня нет прошлого, нет

друзей, нет воспоминаний, нет себя. Никто не знает, не видит меня, не

дотрагивается до меня.

Глаза Эдны наполнились слезами. Она взяла мою руку. Подошел

официант:

— Еще кофе, сэр?

Я покачал головой.

Когда он удалился, Эдна сказала:

— Я тоже призрак, Джесс. Можно звать тебя Джесс?

Я улыбнулся.

— Называй как угодно, только обращайся в мужском роде при

свидетелях. Иначе выйдет некрасиво.

Эдна вздохнула и кивнула.

— Я знала, что тебя тоже ожидает этот путь. Ты был так молод, когда я

увидела в тебе то же, что и в Рокко.

Я закусил губу. Эта женщина знала настоящего меня.

— Я не знаю, как сказать. Боюсь ошибиться, — засомневалась она.

— Попробуй, — попросил я. — Пожалуйста. Мне нужно услышать.

— Я не думаю, что для фэм все бучи на одно лицо. Если присмотреться, станет ясно, что бучи разные. Они молоды, со временем они меняются, их характер закаливается, их могут растоптать. Мягкие, твердые, опасные бучи. Ты и Рокко — не просто стоун-бучи, снаружи вы кажетесь

гранитными бучами. У вас острые края.

Эдна прервалась, чтобы попробовать блюдо, которое ей принесли. Она

быстро прожевала кусочек и заговорила снова.

— Меня восхищают бучи. Разные бучи. Мне нравится то, что у них в

сердце. Но больше всего я переживаю за тех, кто мягок внутри.

Я нахмурился и опустил взгляд. Эдна наклонилась:

— Видишь, тебе больно. Прости. У тебя и Рокко удивительные сердца.

Вас легко обидеть. Я восхищалась вами. Но я боялась, что вы не

выживете.

— Я часто думаю о Рокко, — сказал ей.

Она посмотрела в тарелку и кивнула.

— И я.

— Я бы все отдал, лишь бы поговорить с ней, — сказал я, надеясь, что у

Эдды есть ее контакты.

Эдна улыбнулась:

— Еще бы!

Я поерзал на стуле, ковыряя ботинком ковер.

— Я бы задал миллион вопросов.

Эдна наклонилась.

— Например?

Я пожал плечами и повертел вилку.

— Не знаю. Как пережить это все.

Эдна нежно улыбнулась.

— А почему ты думаешь, что у Рокко есть ответы?

Ее ответ удивил меня.

— Я не Рокко, — сказал я. — Она легенда. Сильная, уверенная в себе. Я

не такой. Мне хотелось бы научиться.

Эдна забрала у меня из рук вилку и положила ее на салфетку.

Дотронулась кончиками пальцев до моего локтя.

— За легендой не видно человека. У Рокко нет ответов. У нее столько же

вопросов, как у тебя. Она старается жить изо всех сил, как и ты. Вот что

делает вас одинаково сильными. У нее есть только одно из того, чего нет

у тебя.

Я затаил дыхание.

— Что?

Она улыбнулась:

— Покажу тебе позже.

— Эдна, где ты пропадала все эти годы?

Она улыбнулась и отломила кусочек лазаньи.

— После больших перемен я перестала ходить в бары. Моих бучей там

больше не было. В основном в бары приходили лесбиянки из

университета. Мне никто не был рад: в платье и с макияжем. Все стали

носить рубашки, джинсы, высокие ботинки. Это не по мне. А больше

ходить было некуда. Иногда мы ходили на танцы в университете, —

рассказала она, — но мы выглядели иначе, мы танцевали иначе.

Она сжала кулак.

— Одна женщина накинулась на танцах, когда мой друг-буч помог мне

снять пальто. Я разозлилась и мы сразу ушли.

Я кивнул.

— Моя бывшая любовница Тереза работала в университете. Я злился и

говорил ей, что нас не должны отвергать. Она отвечала: «Они думают, что нам нужна революция, и они правы. Но они думают, что могут

обойтись без нас, и они ошибаются».

Эдна пожала плечами.

— Я не натуралка. Но лесбиянки не признают меня. Я не знаю, куда

пойти, чтобы встретить бучей или фэм. Меня точно так же не видят, Джесс. Я тоже призрак.

Я хихикнул. Эдна нахмурилась:

— Чего?

— До сегодняшнего вечера я был уверен, что ты сидишь где-то в баре и

веселишься без меня.

Мы возвращались в тишине. Мне хотелось прикоснуться к ней. Быть для

нее важным. Выспаться рядом с ней, в тишине и уюте.

Я остановился перед домом.

Она сняла шлем и позвала за собой.

Я стоял в гостиной и старался понять ее душу, рассматривая ее дом.

Она рылась в шкафу.

— Нашла!

Она вернулась с широкой улыбкой на лице.

— Вот что было у Рокко и чего не было у тебя. Защита!

Эдна передала мне тяжелую черную мотоциклетную куртку, исполосованную серебристыми молниями. Я принял дар. Она была

мягкой и поношенной. Правое плечо ободрано.

— Она упала с Харлея по дороге из Ниагара-Фолс.

Эдна дотронулась до поврежденного места на куртке.

— Она любила куртку больше, чем байк. Называла ее второй кожей.

Эдна улыбнулась.

— Оставила ее мне для защиты. Так она сказала. Но я не смогла

заставить себя надеть ее.

Я молчал.

— Надень, — велела Эдна, взяв куртку за плечи.

Куртка оказалась тяжелой. Я чувствовал себя уверенней.

— Идеально! — Эдна приложила костяшки пальцев к губам.

Я хотел обнять ее, но Эдна покачала головой.

— Мне нужно побыть одной. Прости… я не готова. Надеюсь, ты

понимаешь.

Я не понимал. Мне было страшно снова потерять ее. Я кивнул и

улыбнулся через силу.

Вышел и завел байк. Он зарычал.

Я уезжал под защитой Рокко.

**

— Осторожнее! — крикнула Эдна, когда лестница покачнулась.

Я в последний момент схватил поднос. Краска не разлилась.

— Слезай! — велела она.

Я слез и вытер лоб рукой.

Эдна расхохоталась:

— Ты весь в краске. Иди сюда.

Она нежно стирала краску у меня со лба. Я сжал бицепс.

— Я качаюсь, — сказал я.

Эдна скрыла улыбку.

— Я заметила.

Я не стал скрывать свою.

Она поцеловала меня.

— Спасибо, что помог мне красить гостиную.

Я улыбнулся и пожал плечами.

— А на что тогда нужны бучи?

Под этой улыбкой я скрывал разочарование. Мне было больно и

странно, почему Эдна не подпускает меня к телу. Мы регулярно

виделись уже месяц, а она так и не открыла двери своей спальни.

— Ну не только, — ответила Эдна, качая головой. — Бучи, конечно, подставят плечо, когда нужно. Но это не главное. Бучи заставляют мой

мир крутиться. Благодаря им я чувствую себя красивой, даже когда мир

отворачивается. Любовь бучей поддерживает меня на плаву.

Я чувствовал благодарность. И запрет прикасаться к ней.

Она ерошила мне волосы, но я сомневался, что ее тело ждет моих

прикосновений.

— Ты очарователен, — шептала она. — То есть привлекателен. Я хотела

сказать мужское слово. Привлекателен.

Я засмеялся.

— Мне оба подходят.

Ее губы оказались так близко. Я почувствовал ее теплое дыхание, но не

тронулся с места. Я ждал, чтобы она сделала первый шаг.

Я надеялся, что она его сделает, я боялся, что она не станет. Она

придвинулась ко мне. Она боялась, но доверяла. Я обнял ее.

Эдна крутила пуговицы на рубашке, заляпанной краской. Мы сняли ее и

бросили на пол. В спальне она расстегнула мои джинсы. Я позволил ей

ощутить силу моего желания.

Мы не могли остановиться. Она была готова взять то, что ей нужно, и

она хотела сразу всего. Я подчинился. Я прикасался к ее телу пальцами, губами, руками, бедрами — я давал ей не только удовольствие, а всю

свою любовь. Она нежно поглаживала меня и впивалась ногтями в

спину. Я чувствовал, что это взаимно.

Лежа в ее руках в футболке и боксерах, я наслаждался тем, как она вела

кончиками ногтей по моим плечам. Она соблазнительно улыбалась. Я

забыл чистое удовольствие, с которым фэм дразнит тебя.

Эдна придвинулась, раззадоривая меня, пробуждая во мне всё новую

страсть. Ее ногти бежали по моему бедру. Мне было страшно. Я не знал, как себя вести. Я был готов подчиниться, но мне было страшно.

— Мне страшно, — признался я вслух.

Она тихо лежала в моих объятьях и скоро уснула, а я смотрел в потолок

и надеялся, что она поможет мне преодолеть старые страхи. Но я не

знал, как попросить об этом.

**

Эдна ахнула от удовольствия. Я принес цветы.

— Ирисы! Такие красивые.

Я поцеловал ее в щеку.

— Они похожи на тебя.

Эдна нащупала открытку среди цветов.

— Погоди, — я закрыл открытку рукой.

Эдна засмеялась.

— Что? Написал, а теперь передумал?

Я переминался с ноги на ногу.

— Я написал стихотворение. Никогда раньше этого не делал. Ты

подумаешь, что это глупо.

Эдна обняла меня.

— Стихотворение? Спасибо, милый. Это замечательно. Я могу не читать

его, если ты не хочешь.

Фэм умеют обращаться с такими вещами. Разумеется, я хотел, чтобы

она прочитала. Особенно когда у меня появился выбор.

— Можешь прочесть, — сказал я и скрестил руки на груди.

Она принялась читать вслух. Я немедленно покраснел. Но она приятно

читала.

Как желтый лист сминается, впуская

Побегов и листов зеленых нежность,

Ты одиночества коснулась моего

И разломила эту скорлупу,

Открыв дорогу нежному новству.

Эдна заплакала. Она целовала меня снова и снова, пока я не перестал

краснеть.

— О, Джесс! Ты и вправду написал это мне? Чудесно.

— Эдна, — я прошептал ей прямо в ухо. — Мне ведь удалось выразить

чувство?

Эдна посмотрела на меня. Ее подбородок дрожал.

— Да, милый. Удивительно хорошо удалось.

**

Мы покачивались в объятьях и танцевали под музыку, которую больше

никто не слышал. Она повела меня в спальню. Я любил ее изо всех сил.

Но я не чувствовал отклика. Что-то я делал не так.

Сосок Эдны замер, как почка на ветке, и раскрылся в моих губах. Я

слышал ее дыхание. И вдруг она заплакала. Я лег рядом, и она схватила

меня за футболку. Ее тело сотрясали рыдания. Она спрятала лицо на

моей груди и плакала. Плакала так горько, что я испугался. Я обнимал

ее.

— Не могу, — сказала она.

— Все хорошо.

— Не сердись, — просила она.

— Я не сержусь, — отвечал я.

Эдна не говорила, что с ней происходит, а я боялся спросить. Если она

не хотела меня, то спешки выяснить это раз и навсегда не было. Я был

так одинок, что секс был далеко не самым важным моментом в моей

жизни. Мне нужны была близость, нежность и тепло. Я обнимал ее.

Мы лежали в тишине. Я задал вопрос:

— Ты думаешь, я — женщина?

Эдна оперлась на плечо и посмотрела на меня.

— А что думаешь ты?

Я вздохнул.

— Я не знаю. Я видел очень мало женщин, похожих на меня. Но я и на

мужчину не похож. Я не знаю, кто я. Это сводит меня с ума.

Эдна свернулась у моего плеча.

— Я понимаю, милый. Я не думаю, что у меня был любимый, которого

не мучили бы такие вопросы.

— Ну да, — пожал плечами я, — но я не буч. Я живу как мужчина. Вряд

ли меня теперь назовут бучом.

Она кивнула.

— Таким, как ты и Рокко, приходится трудно. Разобраться в себе и

выжить одновременно. Но будь уверен, вы не единственные люди на

земле, которым трудно понять, мужчины они или женщины.

Я вздохнул.

— Пока мне не понравилось быть ни мужчиной, ни женщиной.

Эдна приблизилась ко мне:

— Необязательно выбирать или-или. Мир не черно-белый. Столько

людей не вписываются в эти идиотские рамки. Ты привлекателен, но я

не могу найти слов, чтобы объяснить это людям.

— Иногда я хочу все вернуть назад, — сказал я.

Эдна посмотрела в пустоту.

— Я не хочу, — сказала она. — Я не хочу возвращаться в мир баров и

драк. Я хочу быть рядом с теми, кого люблю. Я хочу, чтобы меня

принимали за человека, и не только в ЛГБТ-обществе.

Я почувствовал, что она перестала уделять мне внимание.

— А что насчет меня? В твоем мире меня будут принимать всерьез?

Эдна поцеловала мою руку.

— Пусть принимают всех нас или никого.

Я улыбнулся.

— Хороший мир. Как в него попасть?

— Не знаю, — ответила она. — В этом вся проблема.

Эдна подняла ногу и провела ею по моему бедру. Ее губы покоились на

моей футболке.

— Я хочу спасти тебя, — сказала она. — Я хочу вернуть все, что у тебя

отнимали.

Я засмеялся.

— Просто люби меня.

Эдна заглянула мне в глаза.

— Тебе хотелось бы, чтобы я спасла тебя, правда?

— Нет, — соврал я из страха потерять ее.

Она села.

— Меня страшно даже подумать о том, сколько у тебя сейчас есть —

против того, что тебе нужно. Мне почти нечего дать тебе.

Я перекатился на живот и обнял ее за талию.

— Возможно, я научусь обходиться меньшим.

Она заглянула в мои глаза.

— О, Джесс. Мне жаль, что я причиняю тебе боль. Думаешь я не знаю, как жестоко не подпускать тебя к себе? Я не знаю, как объяснить, что это

не связано с тобой.

Я горько засмеялся.

— Ну со мной это точно связано. Ты ведь отказалась от меня. Я не имею

права голоса.

Эдна приложила палец к моим губам.

— Меня разрывает изнутри, Джесс. Трудно объяснить.

Я сел.

— Поговори со мной. Возможно, я смогу помочь.

Она покачала головой.

— Ничем не поможешь. Бучи всегда хотят починить то, что сломано.

Я вздохнул.

— Если я не могу любить тебя, не могу помочь тебе, на что я тебе

нужен?

Эдна улыбнулась и вернулась в мои объятья.

— Дай мне время, милый. И немного пространства.

**

Эдна первой заметила почки на деревьях. Она все реже прикасалась ко

мне, и меня пронзила зависть от того, как нежно она дотрагивалась до

их.

Мы купили орехов и бродили по зоопарку. Я смотрел на тигра. Он

метался в клетке. Поднимал голову и рычал.

Эдна смотрела на меня.

— Иногда мне кажется, что ты можешь говорить со зверями. И что они

отвечают.

Я улыбнулся.

— Я бы мог войти в эту клетку без страха.

Эдна нахмурилась.

— Они покалечат тебя, не задумываясь.

Я кивнул.

— Но я не боюсь их.

Мы бродили в тишине и подошли к прудику, где плавали и ныряли утки.

Сидя у пруда, я почувствовал приближение чего-то важного. Ничто не

могло отсрочить этот момент.

— Знаешь, — сказала Эдна, — я всегда ждала, что появится буч верхом

на лошади и спасет меня. Я всегда опиралась на буча в моменты

слабости.

Я раскрывал скорлупку арахисовому ореху, потом еще одному, и еще, и

бросал уткам. Сказать было нечего. Эдна смотрела на уток и молчала.

Она прислонилась ко мне. Я посмотрел на нее. Она плакала.

Наверное, я все понял уже в тот момент, но иногда понимание

накатывает не сразу. Как будто волнами.

— Мы можем разобраться, — сказал я.

Она покачала головой.

— Я не могу быть ни с кем сейчас, Джесс. Я даже не могу объяснить, почему. Смысла в моих объяснениях нет. Если бы мне нужен был герой, ты бы стал им. В тебе есть все, что мне нужно от буча. Ты сильный, ты

нежный, ты слушаешь и стараешься все сделать правильно. Я ужасно

тебя люблю, Джесс.

Эдна отвернулась и плакала. Я не трогал ее. Мне хотелось обнять ее, но

я знал, что не нужно.

— Знаешь, — сказал я, — лучше всего почему-то запоминаются

моменты, когда всё происходит как бы само собой. То, чему я не рад.

Над чем я не имею никакой власти.

Эдна всхлипнула и кивнула.

— Я запуталась, Джесс. И мне нужно спасти себя. Никто не может

сделать это за меня. Я сама не знаю, как поступить. Мне страшно.

Я все-таки обнял ее, повинуясь порыву. Она прильнула и сразу

отстранилась.

Мне тоже хотелось плакать, но я отложил этот вопрос. Передо мной

лежало множество бессонных ночей, и времени было предостаточно.

— Почему? — спросил я. — Почему ты не хочешь попробовать?

Она закусила губу.

— Я пытаюсь, Джесс. Я пыталась. Я не понимаю, что происходит. Я так

же одинока, как и ты. Мне столько всего нужно. Это меня пугает! А еще

меня пугает то, насколько сильно я нужна тебе.

— Эдна, могу ли я что-то сделать? Остановить тебя?

Эдна покачала головой. Слезы капали ей на колени.

— Я люблю тебя, Джесс. Пожалуйста, поверь мне.

Она упала в мои руки и плакала. Мне было приятно держать ее в

объятьях, пока я не осознал, что это происходит в последний раз.

Накатила волна страха. Я вспомнил, какой была моя жизнь, пока в ней

не появилась Эдна.

— Эдна, — прошептал я.

Она приложила палец к моим губам.

— Я не могу.

Она заглянула в мои глаза.

— Что ты будешь делать, Джесс? Вот бы твоей силы хватило на нас

обоих.

Я посмотрел в сторону.

— Я справлюсь.

Мы засмеялись.

— Так мог бы сказать только настоящий буч, правда же? — спросил я.

— Точно, — подтвердила Эдна.

Мы вернулись от смеха к слезам.

Я задумался, осталась бы она со мной, если бы во мне было больше

любви, или если бы мне было нужно меньше.

Эдна поцеловала меня. Если бы я обнял ее, она бы отпрянула. Так что я

просто ответил на поцелуй.

Она встала.

— Прости меня.

Я бы встал на колени, если бы это что-то изменило. Но уже было

поздно.

— Отвезти тебя домой? — спросил я.

Она покачала головой.

Я встал и запомнил губами ее лоб, щеки, подбородок. Мне нравилось то, как она становилась старше.

— Мы встретимся? Поговорим?

Она положила ладонь на мою грудь.

— Может быть, потом. Не сейчас.

Ее губы были так близко, что я снова ее поцеловал. Она не оттолкнула

меня. Но вскоре опомнилась и ушла.

Я раскрывал скорлупку арахисовому ореху, потом еще одному, и еще, и

бросал уткам. Некоторые орехи я съедал сам.

Я чувствовал себя еще более одиноким, чем когда-либо в своей жизни.

Глава 19

Обычное утро субботы. Такое же, как и любое другое.

Мои дни мало отличались друг от друга. Каждый час тянулся неспешно, месяцы превращались в годы.

Я поставил кофе и посмотрел в окно. Голубая сойка дралась со

скворцом за крошки в птичьей кормушке. Рыжий кот наблюдал за ними и

готовился к прыжку.

Я принял душ, стараясь растопить одиночество в горячей мыльной воде.

Одиночество стало вечным спутником: воздух, которым я дышал, одномерное пространство, в котором я застрял. Я сидел в лодке, море

вокруг меня было недвижным. Никакого ветерка, чтобы наполнить

паруса.

Мне бы в голову не пришло, что в такой ничем не примечательный день

всё может измениться. Но перемены приходят совсем не тогда, когда их

ждешь.

Я набрал гормон в шприц, занес руку над бедром — и остановился.

Невидимая рука держала шприц. Как я ни старался, не мог всадить

иголку себе в мышцу. Движение было таким знакомым — я делал это

уже сто раз — но ничего не получалось.

Я посмотрел в зеркало. Грусть в глазах ужаснула меня. Я поскреб

утреннюю щетину, сбрил ее и сбрызнул лицо холодной водой. Щетина

все равно чувствовалась. Как бы я ни любил свою бороду, она была

стеной между мной и миром.

В зеркале отражался человек, который был мной. Он не был похож на

мужчину, но и на он-она — тоже. Лицо не выдавало зрителю мой гендер.

Теперь даже я сам не мог разглядеть себя внутри.

Я вспомнил то, другое зеркало, перед которым стоял ребенок, не

находивший себя в каталоге женской одежды.

Девочка смотрела в зеркало, надев отцовский костюм, и спрашивала: видит ли она себя в будущем? Я ответил: да. Я восхищался ее

смелостью. Должно быть, отстоять себя было нелегко.

Кем я был теперь: мужчиной? Женщиной? Нельзя было ответить на

вопрос, если давалось всего два варианта. Нельзя было ответить на

вопрос, если его приходилось задавать.

Я думал о своем пути. Я никогда смотрел на мир своими глазами. Я не

переставал чувствовать себя где-то глубоко внутри. Что, если тот

глубинный «я» поднимется и будет участвовать в выборе моего пути?

Кем я стану? Мне вдруг стало интересно. Что будет с моей жизнью, если

я остановлюсь и не узнаю? Страшно и любопытно одновременно.

Кем я становлюсь? Пока мне не под силу было найти ответ. Но даже

думать об этом — знак больших перемен. Что-то варилось в моем

подсознании. Что?

Я поискал сигареты, но как только нашел — рука смяла пачку.

Той ночью мне снилось, как я барахтаюсь в мутной воде на глубине. Я

извивался, работая руками и ногами, чтобы подняться на поверхность.

Легкие кололо, хотелось вдохнуть. Медленно я поднимался вверх.

Давление на тело уменьшалось. Вода текла жидким бархатом сквозь

пальцы. Я видел небо, звезды, воздух надо мной. Легкие были готовы

взорваться. Я прорвал пленку на поверхности. Солнце ласкало мое

солнце, ветер обдувал меня. Было тепло и прохладно одновременно. Я

смеялся.

**

Наверное, я ожидал, что действие гормонов пройдет, я завершу круг и

вернусь к своему прошлому. Но круг был еще не закончен. В

супермаркете я встретил Терезу.

Я задохнулся, узнав ее. Она не изменилась. А я?

Я спрятался в мужском отделе между трусами и рассматривал ее. Что

будет, если я подам голос? Мне хотелось, чтобы она обняла меня и

увела домой.

Она оставила меня из-за гормонов. Я перестал их принимать. Вернется

ли она ко мне теперь?

Кто-то обнял Терезу. Я всмотрелся в спутника. Тот же софт-буч, открывший мне дверь дома Терезы десять лет назад. Что она в нем

нашла? Тоже мне, буч выходного дня.

Это оказалось нелегко. Любовь Терезы мне была нужна куда больше, чем ей — моя. Наверное, софт-буч хорош, если Тереза до сих пор с

ним?

Тереза засмеялась, тепло и расслабленно. Ее лицо светилось любовью.

Теперь я понял: нельзя вернуться в прошлое. Зато можно лететь в

неизвестном направлении со страшной скоростью. Если я и окажусь в

объятьях Терезы, то это будет в отдаленном будущем. Не сейчас.

Я выскочил из магазина и помчался домой на байке. Лежал на кровати.

Душный день сменился прохладным вечером. Дубовые листья шумели

на ветру, их тени прыгали в свете фонаря. Цикады натужно скрипели.

Когда-то Тереза просила написать ей письмо. Мне захотелось сделать

это теперь. Хотелось принести слова в форме предложений к ее

крыльцу — слова, которые будут светиться в вечернем небе. Слова, которые будут облегчать боль и поддерживать. Но это слова не шли.

Той ночью я понял, что любить — недостаточно. Иначе я бы не потерял

Терезу. Мы подошли к развилке. Но она случилась не в миг. Произошло

много маленьких событий, я потерял Терезу по кусочкам задолго до

развилки.

Я был центром ее мира. Она стала всем моим миром. Мой мир

стремительно сжимался, и я хотел, чтобы она заменила мне его. В

обмен я хотел, чтобы ей было достаточно меня. Эти ожидания

невозможно было воплотить.

Но разве бывает иначе? Как можно не ждать сочувствия в этом мире?

Как она могла отказать мне в любви? Иногда она тянула меня к себе на

колени и гладила по волосам. Моменты защиты и принятия. Ей была

важна возможность утешить меня. Я не знал, куда еще идти в поисках

защиты.

Она не могла сберечь свою любовь, потому что я отталкивал ее. Может, дело в том, что я искренне верил: ее любовь защитит меня, сохранит

меня в безопасности? Я верил, я ожидал, я требовал. Может, она изо

всех сил старалась мне помочь, но это было невозможно?

Когда она смывала кровь с моего лица — что она чувствовала? Могло

бы все пойти по-другому?

Когда-нибудь я расскажу ей о том, что только начал понимать. Но на этот

момент все, что мне удалось написать, были семь строк. Стихотворение

родом из стиснутого сердца он-она:

Самой холодной ночью сонливо.

Ветки чертят на стенах узоры,

разум тонет песком под приливом

в волнах сна на моих берегах.

В этот самый момент разгорелись

угли прошлых воспоминаний

и говорят о другой темноте.

**

Ничего не изменилось, когда я перестал принимать гормоны.

Каждое утро в течение нескольких месяцев я просыпался, бежал к

зеркалу, ожидал перемен. Они не приходили. Я приуныл. Понадобилось

много часов электролиза, чтобы мои щеки снова стали нежными.

Однажды я проснулся и нашел капли менструальной крови на боксерах.

Пришлось их выбросить, чтобы никто в прачечной не смотрел на меня с

подозрением.

Большие перемены ворочались внутри меня. Они были мне так же

необходимы, как воздух. Я спрашивал себя, что мне нужно, и ответ был: перемены.

Я не сожалел, что начал колоть гормоны. Мне было не выжить как он-

она. Операция была подарком самому себе, возвращением в свой

привычный облик.

Теперь мне хотелось больше, чем просто существовать, быть случайным

прохожим и не заводить ни дружбы, ни отношений. Я хотел выяснить, кто я такой. И кем бы я ни оказался, я хотел жить снова. Объяснить свою

жизнь. Показать мой мир наружу.

И однако же было невероятно страшно смотреть на мир. По иронии

судьбы я решил вернуться к облику он-она во время правления Рейгана

и популярности религиозно-политического «Морального большинства».

Придут ли они с вилами и факелами, чтобы гонять по всей округе? Буду

ли я сидеть в одиночной камере в наручниках, и мне некому будет

рассказать о плохом сне? Приходилось признать: кто бы ни сидел в

Белом доме, мне все равно было плохо. Между молотом и наковальней.

Что-то подсказывало мне, что намного легче не станет.

Я прошел через такие тернии, и что хуже уже вряд ли будет.

Я снова вышел на дорогу, ведущую в неизвестные дали. Я прокладывал

путь по неизвестным водам, опираясь на свет далеких звезд. Как же мне

хотелось найти человека, у которого я смогу спросить: «Что мне

делать?»! Но его не существовало. Я был единственным экспертом по

собственной жизни. Единственным, кто ответит на мои вопросы.

**

Перемены отразились в окружающих людях. Прохожие снова начали

меня замечать. Прошел год. Бедра выпирали из мужских брюк. Борода

стала реже благодаря электролизу. Черты лица смягчились.

Голос остался низким. И груди не было.

Мое тело подавало смешанные гендерные сигналы, и люди это

замечали.

Теперь на меня смотрели все. Удивленно, злобно, заинтересованно. И

женщины, и мужчины: всем было любопытно. В их глазах я был

«другим». Я и есть другой. И всегда буду. Мне не укрыться в единстве с

ними.

— Как разобрать, что это было? — жаловался продавец следующему

покупателю, пока я выходил из магазина.

Я снова стал «оно».

Раньше незнакомцы взвивались от того, что я — странно выглядящая

женщина. Теперь они понятия не имели, какого я пола, и это выводило

их из себя. Женщина или мужчина? Все спотыкались об этот камень. Я

уже и забыл, как это неприятно. Но теперь я знал, что это верный шаг.

Впереди будет следующий. Страх и удивление захлестывали меня.

Больше ничего в Буффало меня не держало. Но уезжать все равно было

страшно. Мне хотелось верить, что я появился здесь не просто так. Что

здесь мой дом. Возможно, нужно путешествовать, чтобы понять, что дом

— внутри.

В любом случае, в Нью-Йорке была работа. В агентстве сказали, что

можно найти заказы на Манхэттене. Что круглосуточные кинотеатры на

Таймс-сквер — самые дешевые отели.

Я говорил, что боюсь — на жизнь в большом городе не хватит денег. На

самом деле я боялся, что Нью-Йорк прожует и выплюнет меня.

Меня звала не только работа. Я мечтал об анонимности. Проще быть

незнакомцем в городе незнакомцев. Я надеялся, что там найдутся люди, похожие на меня. В Буффало меня держал только страх.

Утром я вышел из дома и увидел лужицу масла на месте моего Харлея.

Я не мог поверить, что его украли. Ходил по кварталу. Убеждал себя, что

припарковал в другом месте и забыл. А когда стало ясно, что факт есть

факт, было очевидно и следствие. Пора уезжать.

**

Поезд тронулся. Буффало оставался в прошлом. Мне показалось, что

какая-то часть меня осталась с ним. Поезд упрямо двигался в новом

направлении.

Зимнее небо синело мечтами. Облака ждали тех, кто рассмотрит их и

назовет. Мимо проплывали незнакомые места. Суровая земля —

лесистая, нагая. Я выбрал свой путь.

— Скажите, здесь занято? — спросила женщина.

Я покачал головой. Она поставила чемодан на багажную полку. Девочка

подглядывала за мной, прячась за ногами женщины.

— Я Джоан, а это моя дочь Эми.

Эми пялилась на меня. Я кивнул и улыбнулся.

— Я Джесс.

Отвернулся и посмотрел в окно. Мне хотелось думать и мечтать.

Эми свернулась на коленях матери.

— Расскажи мне сказку!

Джоан улыбнулась и откинулась в кресле.

— В тридесятом царстве…

Это была сказка о маленькой девочке. Она отправилась в путь в поисках

волшебника, который объяснил бы ей, что девочке нужно делать в

жизни.

По дороге девочке встретился огнедышащий дракон. Она испугалась.

«Что мне делать?» — закричала она. Вдруг она заметила валун на

кончике скалы. Если поднажать, камень скатится и убьет дракона. Но как

подняться на скалу?

Девочка позвала: «Братец Орел, помоги мне победить дракона!». Орел

спустился и поднял девочку на гору. Дракон увидел валун, но было

слишком поздно. Камень опустился на него и исчез в облаке дыма

вместе с самим драконом.

Девочка обрадовалась, но боялась опоздать на встречу с волшебником.

Вечером она остановилась на привале под ивой на берегу реки. Развела

огонь, чтобы приготовить хот-доги, но поняла, что понадобится больше

дров. Отправилась в лес за ветками.

Когда она вернулась, волшебник сидел у костра и грел зефир на прутике.

Девочка сразу узнала его по остроконечному колпаку со звездами и

луной. Она присела и спросила: «Мистер волшебник, что мне нужно

сделать в жизни?». Он улыбнулся и ответил: «Победить дракона».

Эми улыбнулась матери.

— Это девочка или мальчик? — спросила она у Джоан.

Джоан взглянула на меня и сказала:

— Это Джесс.

**

Принести вам что-нибудь из вагона-ресторана? — спросил я Джоан. Она

покачала головой.

Я взял газировки и колоду карт. Сел и разложил пасьянс. Когда вернулся

в купе, Джоан и Эми уже не было. Наверное, сошли в Рочестере. Я

наслаждался покоем.

Мир летел мимо окна: багрянец, бордовый, жженая умбра. Серебряные

березки и полосы снега на земле. Хрустящие охряные листья на

холодных ветвях.

Золотые волны травы торжествовали над болотами. Бурые утки бубнили

в пруду. В небе кружили вороны, соколы и грифы. Поношенные домики

торчали на редких холмах посреди холмов. Вспаханные под пар поля и

блестящие зерновые склады.

Сонные городишки повернулись спиной к железной дороге. Я угадывал

магазины: посудный, автомобильные запчасти, заправка, комиссионка, мебель. Зеленые, лимонные, персиковые дома. Прогнившие доски

крыльца. Пикапы и детские качели на задних дворах.

Стоянки трейлеров: казалось свободой передвижения, оказалось

иллюзией. Заброшенные заводы, знакомые как пять пальцев. Ленточки

дорог, эстакады и рельсы перевязывают наши жизни, как долгожданный

подарок.

Я чувствовал приятную легкость, зависнув между «до» и «после».

Через несколько часов земля за окном просела под весом гигантских

фабрик и жилых кварталов. Мы подбирались к Нью-Йорку. Небоскребы

упирались в облака. Я готовился вступить в каменные джунгли.

Некоторые районы были обитаемы, некоторые — заброшены. Окна,

забитые досками. Белье, развевающееся на пожарных лестницах.

Каждый кусочек стены был искрашен уличными художниками.

Пахло нищетой.

— Это Гарлем, — сказал мужчина своему спутнику.

Гарлем! Я затаил дыхание от восторга.

Глава 20

Я стоял на вокзале Гранд-Централ и смотрел наверх, как ребенок. Он

напоминал бетонный каньон со стенами до неба.

Толпы людей пролетали во все стороны. Незнакомцы врезались в меня.

— Двигай, тупица.

Я вспомнил детство. Мир, где взрослые знают правила и правильные

ходы, но не всегда готовы поделиться с тобой.

Я вышел из вокзала и спросил у продавца газет:

— Где 42-я улица?

— Стоишь на ней, — хлестнул он.

— Как найти квартиру в этом городе? — спросил я.

— Хочешь квартиру? Найди того, у кого она есть, и убей его.

Он не улыбнулся, но продал газету «Голос Гринвич-Виллидж».

Я прислонился к стене и наблюдал за рекой прохожих. Стало понятно, что для этого города нужна стратегия. Ее у меня не было.

У меня было шестьсот долларов.

Должно хватить на квартиру, еду и проезд на транспорте до первой

зарплаты.

42-я была набита ночными кинотеатрами. Три доллара за бесконечные

кунг-фу ленты. Я выбрал вывеску посимпатичнее и вошел в мужской

мир. Пахло дешевыми сигаретами и травкой. Многие кресла были

сломаны, о чем я догадался после того, как сел и приземлился на

липкий пол. Мужчина в соседнем кресле глянул на меня и снова

уставился в экран.

Мне понравились фильмы. В них был похожий сюжет. Молодой человек

встречает сильного врага. Находит учителя, изучает разные удары

(обезьяний стиль, тигриный, орлиный, скорпионий). Однако учитель

недостаточно силен и умирает, оставляя героя неготовым к испытаниям.

Герой должен пройти через препятствия и разгадать загадки, чтобы

победить. Герой скромен, трудолюбив и вежлив со своей девушкой.

Всякий раз, когда женщина появлялась на экране, аудитория вопила:

«Возьми ее! Трахни сучку!». Сначала я испугался.

А потом осознал, что в зале только мужчины. Зачем они кричат? Чтобы

убедить друг друга в собственной половой состоятельности? Чтобы

доказать, что они настоящие самцы?

Я откладывал поход в туалет довольно долго, но мне все равно туда

понадобилось. Запах был отвратный. В мужском туалете у кабинок не

было дверей. Унитазы были забиты. Я заглянул в женский. Там никого не

было, но как только я застегнул штаны, зашел парень в красном свитере

и поинтересовался, что я делаю.

— Облегчиться зашел. Ты против?

Я вышел и вернулся на место. Фильмы начали повторяться, а я стал

засыпать.

Наутро я вышел и начал спрашивать прохожих, как пройти к первому же

агентству по недвижимости, чей адрес нашелся в газете.

**

— А подешевле есть? — спросил я агента.

— Тебе квартиру или помойный ящик? Двести тридцать — дешево.

Я подумал.

— Когда можно въехать?

— Вот ключи, — ответила она.

Я потянулся за ключами. Она отдернула руку.

— Оплата за один месяц, залог и наша комиссия: 750 зеленых.

— Но у меня с собой только пятьсот, — сказал я, надеясь, что проживу

на лишнюю сотню.

Она окинула меня взглядом и протянула руку.

— Гони пятьсот. Будешь должен до пятницы. Не принесешь — выселю.

Я подписал договор.

Ключи не понадобились: в квартире не было замка. Еще там не было

плиты, холодильника, воды в кранах и настила на полу. Я осторожно

переступал по балкам.

Вылетев из дома, набрал телефон агентства.

— Там невозможно жить, — сказал я ей.

— Не моя проблема, — парировала она.

— Верните мои деньги!

Она нежно засмеялась.

— Ты подписал договор. Хата твоя на месяц.

— Верните деньги! На вас должна быть управа. Так нельзя! — кричал я, а она уже положила трубку.

Солнце село, и я мерз. Парень из магазина на углу дал мне пару

картонных коробок. Я вернулся на пятый этаж. Одной коробкой я закрыл

дверь, на остальных устроился спать. Чувствовал себя последним

идиотом. Деньги закончились, а новые не начали поступать.

По лестнице поднимались. Я задумался над тем, кто это мог быть. Дом

заброшен. Шаги приближались, кто-то подошел к моей двери. Я лежал, стараясь не дышать. Толкни пришелец мою дверь, он бы узнал, что она

закреплена изнутри. Я лежал тихо. Человек стоял. Потом спустился. Я

вскочил и схватил сумку, готовый бежать из этого дома. С чего я взял, что выживу в этом городе?

Единственным безопасным местом были кинотеатры. Уж получше

заброшенного здания. Я спросил у старенького китайца, где я нахожусь.

«Мотт-стрит», — ответил он. — «А куда надо?».

Я вздохнул.

— На 42-ю.

Он показал в сторону.

— Поезд.

Где скрывались поезда? Как люди находят метро? Я спрашивал и

спрашивал, пока кто-то не указал мне на лестницу под землю. Я купил

жетон и вошел в мир Нью-Йоркской подземки. К этому невозможно было

подготовиться заранее.

В Буффало у меня был свой транспорт. В крайнем случае я садился на

автобус и дремал. В метро на меня смотрел тот, кто сидел напротив.

Вагон был набит до отказа. Я никогда не сталкивался с такой

плотностью населения. Можно было рассмотреть незнакомцев с

близкого расстояния. Большинство пассажиров спали на ходу или

смотрели в никуда. Другие стояли, уткнувшись в газету или книгу.

Некоторые смотрели на других. Они смотрели на меня.

Женщина напротив пялилась на меня, как на инопланетянина. Она

пихнула своего друга:

— Это парень или девчонка?

Он осмотрел меня.

— А мне почем знать?

Я надеялся, что поезд скоро прибудет на 42-ю.

— Эй, слышь? — обратился он ко мне. — Ты парень?

Я посмотрел на него без выражения.

— Я тебя спрашиваю! Ты что, глухой?

Я молчал.

Он встал и подошел ко мне, держась за поручень. От него пахло пивом.

— Я тебя спрашиваю. Ты кто вообще такой?

Поезд остановился на 42-й, двери открылись. Он мешал мне выйти.

— Милый, пошли, — оттаскивала парня подружка. Я встал. Мы

уставились друг на друга. Я сжал кулаки.

— Милый, ты обещал, что сегодня больше не будешь драться.

Они вышли из вагона. Я решил остаться.

— Чертов педик! — крикнул он.

— Да пошел ты! — крикнул я.

— Это парень, — сказал он своей подружке.

Я вышел на следующей и вернулся к 42-й пешком. Заработаю денег и

вернусь в Буффало. В тот момент я даже в это верил.

— Хочешь развлечься, дорогой? — женщина ступила на тротуар и

раскрыла поддельную шубу, под которой было черное бюстье. — Я о

тебе позабочусь, — подхватила она меня под руку.

Я вспомнил, как целыми днями был окружен девушками вроде нее, когда

был юным бучом. Тогда я был на их стороне. Теперь стал клиентом. Я

отшатнулся.

— Да иди ты, — сплюнула она.

Рядом был припаркован автозак. Сирены ревели. Копы тащили

темнокожую дрэг-квин в сетчатых колготках. Руки были в наручниках.

Она повернулась ко мне и попросила о помощи одними глазами.

«Я не знаю, как помочь», — ответил я так же.

Еще два копа били дрэг-квин, лежащую на асфальте. Ее голова была в

крови. Один из копов проводил меня внимательным взглядом.

Я был напуган и залит яростью. Я остановился. Не сумев придумать, как

помочь, я решил быть свидетелем.

Один из копов подошел ко мне:

— Какие-то проблемы?

Он недавно ел чеснок. Я не двинулся с места. Он провел меня по

ребрам дубинкой.

— Хочешь с ними?

Мысль об этом привела меня в ужас. Он снова спросил:

— Да или нет, тупица?

Я выдохнул:

— Нет.

Он дразнил меня:

— Нет, сэр.

Я сжал губы. Он посмотрел мне в глаза.

— А ну проваливай.

Я бежал по 46-й, пока их смех не затих вдали. Дыхание прерывалось. С

реки задувал ледяной ветер.

Совсем юная девчонка стояла у припаркованного автомобиля, беседуя с

водителем. Если бы не каблуки, она бы не дотянулась заглянуть ему в

глаза. На ней была легкая куртка. Чулки со швом. Должно быть, она

страшно мерзла. Я смотрел, как она обошла машину и села на

пассажирское сиденье.

Я больше не мог бежать или идти. Я прислонился к стене. Холод

остудил меня. Боль родилась в груди и прошла вверх к горлу. Мне

хотелось кричать, но звук замер внутри.

**

Утром я стоял в очереди на 42-й. Ждал открытия агентства. Мужчина в

пиджаке просмотрел мою анкету.

— По какой причине вы покинули вооруженные силы?

— А?

— Армию. По какой причине перешли на гражданскую службу?

Я пожал плечами. Эту графу в анкете я не заполнил.

— Я не служил.

Он откинулся в кресле.

— Почему?

— Работа есть или нет?

Он положил ручку на стол.

— У вас есть права?

Я покачал головой.

— Достаньте права, — сказал он.

— Ну уж нет, — ответил я. — Водить в этом сумасшедшем городе?

Он написал что-то на бумажке.

— Погрузчик водить умеете?

Я кивнул.

— Швейная фабрика.

— Сколько платят?

Он улыбнулся.

— Восемьдесят в неделю. Мы берем половину первые две недели.

Я запнулся от ярости.

— За что?

— За поиски работы. Нужна она или нет?

Я выдохнул.

— Да.

Он взбодрился.

— Вот адрес. Бесплатный сыр, парень, только в мышеловке.

Всю неделю я жил на хлебе с арахисовым маслом. В день зарплаты я

разрешил себе зайти в кулинарию рядом с фабрикой. Ткнул пальцем в

кусок мяса, и продавец отрезал мне от него ломоть.

— То же самое, — сказала на испанском старушка за мной в очереди.

Мы переглянулись. Мы хорошо знали цену куску мяса.

После работы я купил два замка в магазине и вернулся в заброшенное

здание на Мотт-стрит. Теперь я мог закрывать дверь и снаружи, и

изнутри. Я купил кусок фанеры и дешевый матрас. В первую ночь в этом

здании меня напугали до жути. Теперь мне казалось, что я умру, если не

посплю в одиночестве.

Воды в кране по-прежнему не было. Я стирал футболку в туалете

кинотеатра. Один мужчина увидел меня и посоветовал Гранд-Централ: там удобнее.

Днем я мыл посуду и разгружал коробки. После работы ждал

завершения часа пик, пробирался на Гранд-Централ в туалет и стирал

вещи. Дома сушил. На рассвете возвращался на Гранд-Централ и

приводил себя в порядок. В этот час туалеты принадлежали бездомным, которые, подобно мне, старались сохранить свой человеческий облик.

Дважды я заметил, что один из бездомных был — под слоями одежды —

женщиной.

Во втором агентстве меня направили на работу ночным сторожем.

Теперь у меня был личный туалет. Я делал обход раз в 60 минут. С

помощью будильника я спал по сорок две минуты в час.

Работа в две смены угнетала, но у меня была цель: нормальная

квартира.

Зима наступала. У меня начался дьявольский кашель. Сиропы и

пастилки не помогали. Горло скребли кошки. Я надеялся, что он пройдет.

— Иди домой, христа ради, — сказали парни на работе.

— На дом нету денег, — ответил я.

Поднялась лихорадка. Дороги вились под ногами. Здания куролесили и

менялись местами. Ветер рвал одежду. Я дошел до дома, останавливаясь у каждого столба.

Спальный мешок и подушка выглядели чудесно. В комнате было темно.

Впервые за недели я согрелся. Даже слишком. Я лежал, а надо мной

носился демон в облике летучей мыши, хлопая крыльями. Я уснул, чтобы не видеть его.

Когда я проснулся, рядом со мной сидела Тереза. Подушка была

насквозь мокрой. Она тронула мою щеку прохладной рукой. Я уже забыл

ее улыбку.

— Тереза, — шепнул я. — Я скучаю. Я очень тебя люблю. Вернись ко

мне.

Она приложила руку к моим губам.

— Джесс, тебе надо в больницу.

Я покачал головой.

— Я не могу. Я болею. Не смогу защитить себя.

Она провела по моему лицу кончиками пальцев.

— Пора, милый. Ты сможешь.

— Тереза, мне страшно.

Она кивнула и погладила меня по голове.

— Я знаю, Джесс. Я знаю.

Я покачал головой.

— Я не только про больницу. Я не знаю, как мне жить. Мне страшно.

Она кивнула.

— Ты все делаешь правильно, Джесс. Держись.

Я постарался встать, но снова упал.

— Мне так одиного, Тереза. Я ничей. Возможно, меня уже нет.

Тереза утерла мои слезы.

Я взял ее за руку.

— Останься со мной. Не уходи. Мне страшно.

— Я здесь, милый, — сказала она. — Я всегда буду с тобой.

Я отключался.

— Ты исчезаешь, — прошептал я.

**

Я еле шел на безумном ветру. До больницы было далеко. Ноги еле

волочились, да и сил пройти осмотр у меня не нашлось бы. Тереза

переоценила мои сили — и физические, и эмоциональные.

Я кашлял так страшно, что боялся сломать ребра. Звук далеких сирен

гнулся, как ириска. Городские огни мерцали. Я брел по улицам, не зная, где моя квартира.

— Эй, мистер, — шепнул парень на углу. — Что ищем?

Я покачал головой.

— Я не знаю.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Что с вами?

Я кашлял и кашлял, пока светофору не надоело светить.

— Ух, — сказал он. — Вы серьезно больны.

— Все началось с простуды, а теперь кашляю и кашляю.

— Деньги есть?

Я пожал плечами.

— Двадцатка?

Я кивнул.

— Ждите.

Я ждал так долго, что забыл, чего жду. Он вернулся с желтым пузырьком.

Я потянулся за пузырьком, он отошел. Я отдал двадцатку.

— Принимать четыре раза в день. Нужно выпить все. Так сказал

аптекарь.

Я нахмурился.

— Что это?

— Лекарство. Я сказал ему то, что вы сказали мне. Найдется десятка?

— А что? — это значило «да».

— Я купил кодеин. Поможет перестать кашлять… или перестать

волноваться о том, что вы кашляете.

Я улыбнулся и обменял таблетки на десятку.

— Спасибо, — сказал я от всего сердца.

Он пожал мою руку.

— Берегите себя.

Я купил два пакета сока и вернулся в свой заброшенный дом. Каждые

пару часов пил таблетку и забывался сном. Когда проснулся утром в

воскресенье, матрас можно было выжимать. Я сел и протер глаза. Ко

мне возвращались силы. Болезнь уходила.

Платить за жилье нужно было к концу недели. Я решил переехать в

мотель рядом с агентством с понедельно оплатой и продолжить копить

на нормальное жилье. Я посмотрел на свою квартиру. Невозможно

поверить, что я провел тут месяц.

**

— Сколько? — спросил я управляющего.

—Триста двадцать пять в месяц. Горячая вода и отопление включены.

Туалет на этаже. Триста двадцать пять залога.

Я кивнул. В комнате были спальня, кухня, гостиная. Я передал ему

наличку, он отдал договор.

— Подождите, а ванна?

— Вот, — указал он на кухню. В углу стояла ванна, накрытая куском

металла. Удивительный город.

Я закрылся в новой квартире и осмотрелся. Стены нужно было

покрасить: желтым — кухню, синим — спальню, бежевым — гостиную.

Мне нужны ковры. Посуда, тарелки, столовые приборы. Средство для

раковины.

Я открыл сумку, достал ручку с бумажкой и составил список. Достал

фарфорового котенка, оставленного Милли. Он поселился в гостиной. Я

достал янтарный стакан из того дома, что был у нас однажды с Терезой.

Поставил его на подоконник и добавил в список: купить цветы. Оставил

кольцо, подаренное Терезой, на тумбочке.

В гостиной я решил повесить желтые занавески, как те, что сшила Бетти

для квартиры над гаражом. Я снова проверил, закрыта ли дверь.

Открыл окно на пожарную лестницу. Была видна Ист-Ривер. Комнату

заполнили латиноамериканская музыка и детские крики. Дети играли на

улице. Матери кричали из окон. Это мог быть чужой язык, но смысл

родительских криков один: «Осторожнее».

Почки раскрывались на хилых деревьях нашей улицы. Весна.

Кустарники росли прямо из трещин в асфальте и цементе, практически

без почвы и света. Если у них получается, то и я смогу.

**

Женщина в супермаркете с ужасом уставилась на меня. Я чесал

ширинку. Жгло невероятно, причем это длилось месяцами. Теперь уже

точно не пройдет само. Я подхватил вагинальную инфекцию, и рано или

поздно мне придется зайти к врачу. Почему мне досталась именно

вагинальная? Почему не ушная?

Я сорвал с фонаря рекламу женской клиники и прикрепил на

холодильник. Вечером в среду я набрался храбрости.

— Это женская клиника, — улыбнулась девушка на ресепшн.

Я кивнул.

— У меня вагинальная инфекция.

— Что? — она переспросила.

Я вздохнул и повторил более уверенно:

— Вагинальная инфекция.

Это услышали все в зале приема. Тишина хлестнула. Девушка

осмотрела меня.

— Это шутка?

Я покачал головой.

— У меня вагинальная инфекция. Я хочу проконсультироваться с

врачом.

Она предложила мне сесть и назвала сэром.

Я взвесил возможность ухода, но жжение становилось сильнее с каждым

днем. В клинику зашла посетительница, и девушка говорила с ней

совсем по-другому:

— Заполните анкету, пожалуйста. Садитесь. Доктор скоро вас осмотрит.

Налейте травяного чаю.

Все смотрели на меня. Я глянул на доску объявлений: женские танцы, женские практики, терапевты, массажисты, бухгалтеры. Новые символы: двусторонний топор, кружок с крестиком снизу.

Меня обсуждали вслух, совершенно не стесняясь.

— Он не в себе.

— Почему бы ему не пойти в клинику для душевнобольных?

Я сел на свободный стул. На столике лежала книжка «Наше тело и мы, женщины». Я решил купить себе такую же.

На меня упала тень от стоящей рядом женщины. На бейдже значилось

«Роз». Мы прошли в кабинет, Роз кивнула на стул и поинтересовалась:

— Что?

У меня сразу пропали слова. Я попытался объяснить ей. Роз делала вид, что слушает. Кивала. А потом сказала:

— Не знаю, но у нас тут клиника для женщин. Они нуждаются в помощи.

Вы тратите наше время зря.

— В смысле?

— Допустим, вы считаете себя женщиной, — продолжила Роз, — но это

не значит, что у вас женские заболевания.

Я рассвирепел.

— Да идите вы!

Она откинулась в кресле и улыбнулась:

— Очень мужской подход.

Мое лицо залила краска.

— Да что ж с вами такое! — я встал, собираясь уходить.

Врач зашла в кабинет.

— Что происходит?

Роз сделала какой-то жест. Врач кивнула и вывела меня в коридор.

— Что с вами? — спросила она.

Я вздохнул.

— Вагинальная инфекция.

Она посмотрела на меня внимательно.

— Вы принимали антибиотики?

Я посветлел лицом.

— Может быть. От кашля несколько месяцев назад.

Она кивнула.

— Давно у вас вагинальная инфекция?

Я пожал плечами.

— Пару месяцев.

Она уставилась на меня.

— Пару месяцев! И вы ничего не сделали?

— Мне хотелось верить, что она пройдет.

Она улыбнулась.

— Пойдемте на осмотр.

Мне было страшно. Я измучился. Я не мог позволить ей дотронуться до

себя.

— Я не могу, — сказал я. — Пожалуйста. Это трудно. Я не могу.

Она наблюдала за моим лицом.

— Это рецепт. Препарат должен остановить жжение. В следующий раз

захотите принимать антибиотики — ешьте йогурт.

Я задумался, всерьез ли она.

— Вы верите? — спросил я.

Она пожала плечами.

— Возможно, вы мужчина. Но если вы женщина, я хочу помочь. Мне

несложно выписать рецепт. Когда вы в последний раз делали мазок?

Я замер. Она давила:

— За последние три года?

Я опустил глаза, но она продолжала.

— За последние пять лет? Шесть?

Я покачал головой.

— Я не знаю, о чем вы говорите.

Она молчала. Я посмотрел на нее.

— Теперь я верю, — сказала она.

— Почему? — спросил я. — Мужчины ведь тоже не знают.

Она кивнула.

— Но им не бывает неловко. Кто ваш лечащий доктор?

— У меня его нет.

Она продолжила рассматривать меня.

— Приходите на осмотр. Возьмем мазок.

— Ага, — соврал я. Вряд ли у меня достанет сил повторить экзекуцию на

ресепшн, если не будет острой необходимости. Кроме того, меня

приводила в ужас мысль о том, что меня осмотрит гинеколог.

— Спасибо, что выслушали, — сказал я. — Меня мало кто слушает.

Она пожала мне руку.

— Запишитесь на ресепшн. Не стоит откладывать.

Я чувствовал ее рукопожатие, когда она уже ушла. Вдруг я сообразил, что не знаю ее имени. Мне может понадобится вернуться. Я пошел за

ней. Роз вышла из смотрового кабинета и посмотрела на меня.

— Как зовут врача? — спросил я.

Роз была холодна.

— Вы получили то, что хотели. Теперь уходите.

— Вы ошибаетесь, Роз. Я получил то, что мне нужно. Вы понятия не

имеете, чего я хочу.

**

Часть каждой зарплаты я тратил на уют в своей квартире. Целые

выходные замазывал трещины на потолке и стенах. Потом покрыл стены

свежей краской, и на душе стало приятнее.

В другой выходной день я отциклевал паркет и покрыл лаком. Начав от

окна, я прошелся по всему полу. Спал той ночью снова в кинотеатре на

42-й, но уже в последний раз!

Пол получился шикарный. От лакового блеска потолок как будто стал

выше.

На барахолке я раскопал старый ковер из Гватемалы. На нем были

белые ворсинки. Я раскатал его в гостиной и отошел подальше.

Звездное небо.

Со временем я приобрел мебель: скрипучий диван и кресло, кухонный

столик и стулья. В Армии спасения нашлась кровать из вишневого

дерева. Я разорился на новое постельное белье.

Квартира согревала сердце. Пришла очередь тела. Я выбросил старые

джинсы. Купил брюки, белье, рубашки, две пары ботинок. Теперь у меня

был выбор обуви.

Я купил тяжелые, мягкие полотенца и соль для ванны.

Потом посмотрел на свою квартиру и понял, что у меня появился дом.

Глава 21

Жить в Нью-Йорке непросто. Иногда нервы плавятся, как сыр для

горячего бутерброда, но скучно тут не бывает. Мне это нравится. На

Манхэттене жизнь кипит. Иногда случается хорошее, иногда плохое. Но

есть чем заняться в любую погоду.

И на каждом углу — книжный магазин. Я читал книги, укрывшись за

стеллажом, пока не осознал, что меня никто не выгоняет. Сперва я

брался только за стихи и художественную литературу. Я боялся

открывать научно-популярные книги. Не хотел признаваться в

собственной тупости. Но стеллаж с феминистической литературой

манил.

Я листал художественные книги и слушал разговоры женщин. Было

нелегко понять кое-какие термины. Но одновременно я чувствовал, что

держу в руках головоломку, которая может рассказать о важном.

Головоломка как будто находилась в газете, а газета догорала в моих

руках.

Со временем я заглянул на полку о материнстве. Было странно

понимать, что у меня тоже репродуктивные способности. Я вспомнил, как волновалась Тереза, забыв точную дату начала ее месячных после

моего ареста в Рочестере. Я не следил за менструальным циклом. Но

Тереза знала, как отличаются наши циклы, и вычисляла один по дате

начала другого. Вдруг я понял: она допускала возможность, что у меня

появится ребенок. Мне никогда не приходило это в голову. Что я бы

делал, если бы у меня от изнасилования родился ребенок?

Я перешел к полке о теле и контроле веса. Может быть, если пишут о

женщинах, это будет полезно и мне? Сколько бы я ни проглатывал книг, стоя в книжном, львиная доля зарплаты уходила на покупки в этом же

магазине.

Я полюбил классическую музыку. Однажды утром по дороге на работу я

остановился. Мужчина играл на виолончели в переходе метро. Музыка

словно схватила меня за шиворот и заставила слушать. Я присел к

колонне и погрузился в звуки всем телом. Музыка волновала, как стихи.

Люди скользили мимо. Когда их стало меньше, я понял, что уже опоздал

на работу.

Музыкант опустил смычок и устало провел рукой по лбу.

— Что вы играете? — спросил я.

Он улыбнулся.

— Моцарта.

Я стал отираться в музыкальных магазинах. Наскреб денег на

магнитофон. Узнал разные стили: регги, румба, меренге, военные

марши, джаз, блюз.

Однажды утром в выходной я затеял генеральную уборку квартиры под

Канон Пахельбеля. Музыка гремела на весь дом.

В тот момент стало понятно, что внутри я меняюсь так же кардинально, как и снаружи.

**

— Есть у меня одно правило, — сказал мне владелец бюро. — Всех

профсоюзных активистов впускать, никого не выпускать!

Забавно. Он боялся, что я подниму забастовку. Я боялся, что раскроется

моя профнепригодность: печатать я выучился совсем недавно.

Бригадир привел меня к свободному столу.

— Вот инструкция. Времени тебя учить нет. Начинай. Когда будет готово, выводи текст и отдавай корректорам вон туда, ясно? Позже объясню

корректорские знаки. Или разбирай самостоятельно.

Я кивнул.

— Как выводить текст?

Он посмотрел с презрением.

— Посмотришь в инструкции.

В соседней комнате сидели женщины-корректоры, болтали и смеялись.

Бригадир заглянул и рявкнул. Умолкли. Одна из женщин кивнула. Он

удалился, они снова принялись болтать и смеяться.

Я задумался, замечают ли мужчины, как близки женщины друг с другом.

Наверное, и чернокожие работники чувствуют себя свободнее в своей

компании. Или латиноамериканцы, когда белых нет рядом.

У женщин точно есть свои секреты.

Я закончил набирать и зарылся в инструкцию, выясняя, что делать

дальше. Меня тянуло в комнату корректоров — в мир женщин.

Они замолчали, когда я вошел. Я протянул копии. «Положите на стол»,

— сказала одна из них, отвернувшись.

Я вздохнул, положил копии и вышел. Разговор возобновился. Они снова

смеялись.

**

В этом бюро я продержался одну смену. Но в Нью-Йорке было полным-

полно этих компаний. В них работали круглосуточно, и в ночную смену

всегда был недобор. Пройдя через десяток фирм и в каждой чему-

нибудь научившись, я заметил, что больше не краснею. Я стал

настоящим наборщиком.

Я вошел в ритм. За полгода заработал больше, чем раньше получал в

год.

Мне нравилось возвращаться домой перед рассветом. Люди сотнями и

тысячами ехали в противоположную сторону, как селедки. Мне было

просторно. Но одновременно я начал превращаться в вампира.

Ситуация вовремя изменилась. Пришло лето, а вместе с ним —

увольнение сотрудников ночной смены. Я насладился приятным

ничегонеделанием.

Тем летом я бродил по городу. Меня мучило одиночество. Я ни с кем не

говорил. К осени меня тянуло обратно в бюро — хотя бы чтобы

перебрасываться дурацкими шутками.

**

Билл утвердительно ударил кулаком по столу. Я читал газету.

— Разве я неправ? — сказал он настойчиво. — Как можно работать по

ночам, если даже окон нет? Ты выйдешь утром и узнаешь, что

взорвалась ядерная бомба.

Джим засмеялся.

— Сходи и посмотри, не взорвалась ли твоя бомба.

Но тут же Джим посерьезнел и вздохнул.

— Я знаю, о чем ты толкуешь. Однажды я шел с работы домой в снегу

по колено. Я и не знал, что снег пошел. Мир вертится, а меня в нем нет.

— Мы на гребаной подлодке, — рявкнул Билл.

— Знаешь что? — сказал Джим. — Я не понимаю, где сегодня переходит

в завтра. Я собираюсь на работу вечером, и моя подружка говорит: «До

завтра!», хотя для меня это будет всё еще сегодня.

Я кивнул.

— Я тоже в пропасти между сегодня и вчера.

— Ого, — сказал Билл. — Как поэтично, черт тебя дери. Можно украсть

цитату?

Мы засмеялись.

— А еще с этими сменами такая беда, — сказал я, — мир вертится по

правилам жаворонков. Я выхожу с работы, а в столовой подают

завтраки. Зачем яичница с беконом после рабочего дня? Подавайте мне

стейк и картошку. Нормальный ужин.

— Ага, — поддакнул Джим. — И кино посмотреть.

— И потанцевать с моей старухой, — сказал Билл. — Но клуб уже

закрыт. Или еще закрыт.

— Включаю телек, — продолжил я. — Мыльные оперы и дебильные ток-

шоу вгоняют в депрессию.

— Эй, парень, — сказал Билл. — Пошли с нами в зал. Мы ходим после

работы. Бассейн, сауна. Добудем тебе проходку.

Звучало божественно, но пришлось отклонить предложение.

— Ни плавок, ни полотенца. В другой раз, наверное.

Джим отрезал:

— Ерунда. Полотенца выдают. Можешь плавать без трусов, им все

равно.

Я покачал головой.

— Стыдно признаться, но у меня трусы с Флинстоунами.

Ребята засмеялись.

— Спасибо за приглашение! В другой раз будет здорово.

Билл пожал плечами.

— Смотри сам.

**

Тем летом я составил список неотложных дел: выбрать тренажерный

зал, разузнать о моей профсоюзной активистке-тетке… и сделать

фотографию на память. На фоне Стоунвола в честь событий 69-го года.

Я нашел тренажерный зал в Челси. Его посещали геи и некоторые

лесбиянки. Люди были самые разные. Членство стоило недешево, но за

полгода я заработал столько, что мог себе позволить зал по душе.

Теперь информация о тете. Она умерла в Нью-Йорке году в 1929-м.

Стояла у истоков Межнационального профсоюза дамских портных. Отец

так гордился тем, что в Нью-Йорк Таймс был ее некролог. Вырезку

хранили в семейном фотоальбоме. Я помнил. Теперь нужно ее найти.

Я провел в библиотеке две недели. Прочесал весь 1929-й — ничего. Я

почти отчаялся, но все-таки решил заглянуть в 1930-й. «Не больше

получаса, у нас сумасшедший дом», — предупредила работница, выдавая мне катушку.

Заправил пленку в проектор и погрузился в заголовки. Листая, наткнулся

на странную историю. Заголовок гласил: «После смерти хозяева

выяснили, что их слуга был женщиной».

Я задохнулся. Нашел четвертак и напечатал страницу. Внимательно

читал, разбирая каждое слово. Тело слуги нашли в доходном доме. Имя

не значилось. Ни подробностей, ни намеков. Все, что осталось от

личности — заголовок. Я закрыл глаза.

Я не узнаю, кто это и что с ней случилось, но уверен: у нас с ней больше

общего, чем у меня с родителями. Вот еще одна женщина вдобавок к

нам с Рокко. Время отделяет меня от безымянного слуги. Пространство

отделяет меня от Рокко.

Меня знобило. Вся жизнь поместилась в восемь грубых слов. Как можно

описать восемью словами мою жизнь? Я уставился в стену, чувствуя

себя маленьким и пустым.

— Сэр, — прервал мои размышления библиотекарь. — Время вышло.

**

Чтобы приступить к третьему делу, нужно было найти бар Стоунвол. Как

все гудели в 69-м! Я решил попросить прохожих сфотографировать меня

на улице, рядом с баром. Когда я умру, найдут эту фотографию и поймут

меня чуть лучше.

— Простите, вы не знаете, где Стоунвол? — я спросил двух геев на

Шеридан-сквер.

— Был тут, — один из них показал на булочную.

Я устало опустился на скамейку. Бомж копался в мусорке. Знакомый тип.

Длинная цветастая африканская юбка подметает асфальт. Прозрачная

накидка обнимает стан, как индийское сари. Он изящен и исполнен

достоинства. На минутку он поднял голову вверх и обсудил что-то с

воображаемым собеседником. Его гортанные звуки удивительно

благозвучны. Никто на земле не понял бы ни слова. Его руки порхают у

лица, помогая выразить невыразимое, как сумрачные птицы в теплом

воздухе.

Я закрыл глаза. Солнце в зените. Я попробовал вспомнить жизнь в

Буффало. Мое прошлое напоминает сон, возникший в памяти

солнечным днем. Жизнь в Нью-Йорке бурлит вокруг, несясь мимо, как

метропоезд. Я забыл о том, что можно медленно жить.

Тормоза взвизгнули. Закричала женщина. По спине побежали мурашки.

Я побежал на крик. «Звоните в скорую!» — голосила она. «Скорее, боже

мой, скорее!». Но торопиться уже было некуда.

Я опустился на колени у безжизненного тела. Его руки наконец

перестали плясать. Я вытер каплю крови с его губ. Он издал свой

гортанный звук. Кровь побежала изо рта, испачкала щеку, расплылась

лужицей вокруг головы.

Кто-то постучал меня дубинкой по плечу. «Отойди-ка, парень», — велел

коп. Его автозак стоял прямо посередине Седьмой авеню.

Продавец газет спросил:

— Он в юбке?

— А тебе-то что? — спросил коп.

Женщина всхлипывала.

— Они специально наехали, офицер. Четверо: мужчины и женщины.

Ехали на красный. Газанули и переехали его. Смеялись.

Ее слова высыпались по частям, перемежаясь с всхлипами.

Она упала на колени.

— О боже, — приговаривала она. — О боже!

Пожилой мужчина остановился:

— Вы в порядке?

— О боже! — она причитала громче.

— Что с вами? — он перепугался всерьез. — Что случилось?

Она раскачивалась из стороны в сторону.

— О боже, — повторила она. — Они смеялись.

Он дотронулся до ее плеча.

— Да бросьте убиваться, — сказал он. — Подумаешь, бомж.

**

Вечером прохладнее не стало: то ли тридцать пять, то ли тридцать семь

градусов.

Я переоделся в спортивную форму и отправился в тренажерный зал.

По вечерам я редко бывал в зале. Мне не нравилось делить его с толпой

офисных работников. Но в жаркий вечер я был в меньшинстве. Прошел

все тренажеры. Мое тело пришло в полную готовность. Его как будто

отлили из стали. В одиннадцать меня выставили, хотя я был готов

продолжать.

Я возвращался легким шагом, чувствуя себя по меньшей мере пантерой.

На перекрестке Авеню А и Четвертой стрит увидел толпу, мигалки

машин, вскрики. Улица скользила и сверкала. Дождя не было уже с

месяц. Я замедлил шаг.

Пожар было лучше слышно, чем видно. Огонь прыгал из окон дома, захватывая пол-неба. Искры летели, как при извержении вулкана, приземляясь на соседние крыши. Мои желтые занавески метались в

разбитых стеклах. На квартиру как будто налетела гроза. По занавескам

ползли огоньки, и вот желтый цвет исчез вовсе. Они растаяли, как

сахарная вата на языке.

Обручальное кольцо Терезы! Я подумал, успею ли добраться до

квартиры и спасти его. Я представил, как лопнул фарфоровый котенок

Милли. Расплавилась янтарная ваза на подоконнике. Огонь облизал по

очереди каждый нарцисс, а потом объял их таким оранжевым пламенем, о котором они могли только мечтать. Томик Дюбуа Эдвин раскрывался в

огне и отдавал по одной странице, пока не осталась единственная: та, где Эд оставила надпись.

Почему жильцов не предупредили по секрету, что дом собираются

поджечь из-за страховки? Все знали, что его долго и безуспешно

пытаются продать. Многие дома в нашем районе сожгли. Почему нам не

оставили анонимные записки, чтобы мы успели спасти дорогие нам

вещи? Нас ведь загодя информировали о повышении платы за квартиру.

Кошелек! Он остался дома. Там вся зарплата. А еще — единственная

фотография Терезы. Потеряно всё, кроме куртки Рокко. Я отнес ее в

починку из-за сломанной молнии.

— Бабуля! Бабуля! — женщина кричала на испанском, вырываясь из рук

семьи. Ее держали. Она хотела броситься в огонь.

— Что с ней? — спросил я управляющего.

Он посмотрел на верхние этажи.

— Бабушка.

Я поежился. Старушка с шестого, которая не выходила на улицу, потому

что тяжело было спускаться по лестнице? Она просила иногда принести

ей из магазина еды. Говорила только по-испански, показывала упаковки, чтобы я принес нужное.

— Миссис Родригес? — спросил я с сомнением.

Он кивнул. Родственница старушки услышала свою фамилию и

посмотрела на меня. Она замолчала. Наши глаза встретились. Она

снова принялась плакать. Ее увели.

Я отвернулся к огню, сжиравшему один этаж за другим. Куда делись мои

слезы? Почему я не могу заплакать, когда нужно? Я знал, что со

временем я сумею. Почему не сейчас?

Когда почувствую запах лилий. Когда заиграет виолончель.

Небо наконец стемнело. Я сидел у своего погоревшего дома. Вокруг

летел пепел. Пожарные наконец добрались и поливали дом водой. Я

сидел недвижно и не знал, куда отправиться теперь.

**

Нужно было начинать всё сначала. Я сел на скамейку парка на

Вашингтон-сквер и пересчитал вещи. Спортивные штаны, футболка и

двадцать долларов в кармане. Все остальные сбережения остались в

сгоревшей квартире. Снова нужно искать работу. Снова спать в

кинотеатре.

У меня не было сил. У меня не было выбора.

Я никак не мог примириться с потерей. Купил хот-дог и газировку за один

доллар и ходил по дорожкам парка, надеясь найти решение. Я наткнулся

на паренька в цилиндре, жонглирующего факелами. Вокруг него

собрались зеваки. Меня всякий раз восхищали уличные сценки. Я

полюбил Нью-Йорк, пусть он и обращался со мной не лучшим образом.

— Что за идиотство: жонглировать? — Одна женщина спросила другую.

— Кому такое может нравиться?

Они покачали головами и пошли дальше. Мне стало невероятно грустно.

А ведь только что я радовался. Как здорово уметь развлечься, даже если

никого нет рядом.

Мужчина рядом со значением кивнул. Меня смутил его внимательный

взгляд. Он как будто видел мои мысли. Хотелось отвернуться. Что-то

заставило меня остановиться. Его собственные мысли тоже были

написаны на его лбу. Похоже, мы думали об одном и том же.

Он поднял бровь. Я пожал плечами.

— Циники, — улыбнулся я.

Он покачал головой и прожестикулировал в ответ. Глухой. По моему

выражению лица он увидел, что я понимаю.

Я улыбнулся. Он тоже улыбнулся. Больше делать было нечего. Я

посмотрел на свои руки. Они тоже были глухими. Снова у меня не было

слов, снова я не мог передать другому человеку того, о чем думаю.

Я бессильно пожал плечами. Он поднял палец. Что он имеет в виду? Он

показал, чтобы я подождал.

Он поискал глазами что-то на траве, но ничего не нашел. Тогда взял

невидимый шар тремя пальцами. Что он имеет в виду? Он размахнулся

и сделал вид, что бросает шар вперед. Боулинг!

Я с радостью кивнул. Он взял второй невидимый шар с ветки за моим

плечом. Поместил на правую ступню. Поискал третий и нашел его.

Теперь один шар был в руке, другой балансировал на кончике ноги. Он

нагнулся за третьим, удерживая первые два.

Я затаил дыхание. Он принялся жонглировать. Я почти видел в воздухе

эти толстенькие шары для боулинга. Почти ощущал, сколько силы

требуется, чтобы подбрасывать их. Он проводил шары под коленями, ловил за спиной, катал по плечам. Один за другим он подбросил все три

шара высоко в воздух. Они не вернулись. Он уставился в небо с

искренним удивлением. Сделал резкий выпад и поймал один правой

рукой, второй — левой, третий — носком ботинка. Изображая боль от

придавившего пальцы шара, попрыгал к дереву, выглянул из-за него и

подмигнул.

Было таким облегчением смеяться, несмотря на беды. Мы смеялись

вместе: долго, с удовольствием, до слез. Я чувствовал, как меня

покидают самые вязкие, тяжелые эмоции.

К нам подошли двое мужчин. Он улыбнулся и помахал. Они

приветственно подняли руки. Он указал на меня. Мы пожали руки.

Перед тем, как уйти, он бережно дотронулся до слезы на моей щеке и

приложил ее к своим глазам. Развернулся и ушел.

Глава 22

Пожар не оставил вариантов. Я не мог просто сдаться. Это было бы

опаснее для моей жизни, чем борьба за выживание.

Машинописным бюро до осени новые сотрудники не требовались, и я

хватался за все подряд.

К сентябрю подписал договор и въехал в квартиру на Канал-стрит. Она

оказалась просторна, но грязновата. У меня не было сил ее отдраивать

или денег — меблировать, и я просто поселился. Подумал, что

наверстаю. Купил надувной матрас, одеяло и подушку. То, без чего не

обойтись. Мне нужно было спокойное место, чтобы выспаться.

Вечером я выглянул в окно у пожарной лестницы. Несколько чахлых

деревьев выстроились по линейке. В городе всякий клочок зелени зовут

парком. Пробки в направлении Бруклина рассосались. Мексиканские

напевы летели по ветру. Три девочки сидели на пожарной лестнице

напротив, расчесывая друг другу волосы и напевая что-то азиатское.

Кто-то в доме ругался. Женский голос, мужской голос, звук удара. Я

сжался. Тишина. Из открытого окна соседской квартиры слышен стрекот

швейной машинки.

Вечерние огни смягчали надвигавшуюся ночь. Если звезды по-прежнему

и светят, мне отсюда ничего об этом не известно.

**

Я встретил соседку-швею только через несколько недель. Я открывал

свою дверь, она закрывала свою. Я бросил приветствие. Она не

ответила.

Я вздрогнул, когда рассмотрел ее лицо. Синяки всех цветов радуги: желтый, красный, синий… Волосы выкрашены в дикий красный цвет.

Мир ее не баловал. Я заметил кадык, широкие ладони, то, как она

отвернулась, когда я заговорил.

Каждый день такие, как я, ходили по улицам города. Нас было столько, что мы легко основали бы собственный город. Мы обменивались

быстрыми взглядами, не привлекая внимание прохожих. Нам и по

одиночке доставалось, зачем усугублять? Мест, где мы могли бы открыто

общаться и чувствовать себя в безопасности, не существовало.

Теперь я знал, что рядом со мной живет человек, выпадающий из

стандартного мира. Как и я.

Мы не были знакомы.

Я отмечал звуки и запахи, рвущиеся в подъезд из соседней квартиры.

Она постоянно шила, слушала Майлза Дэвиса, готовила что-то

сногсшибательное.

**

В субботу вечером она прислонила два пакета овощей к двери, возясь с

замком на двери подъезда. Я достал свой ключ.

— Позвольте, я открою.

Она ничего не сказала. Дождалась, пока я открою, и поскакала вверх по

лестнице.

— Помочь вам с сумками? — предложил я.

— Считаете, я не справляюсь? — рявкнула она.

Я остановился.

— Там, откуда я родом, принято предлагать помощь. Это просто знак

уважения.

Она шла наверх.

— Там, откуда я родом, — крикнула она, — слабых женщин никто не

любит!

И хлопнула дверью.

Я поднимался к себе, кипя от обиды.

**

Целый день я придумывал, как бы познакомиться с ней. Вышел на

лестничную площадку и слушал мотаунский ритм-энд-блюз, играющий

на полной громкости. Наконец набрался храбрости и постучал. Дверь

приоткрылась на длину дверной цепочки.

Я заговорил первым.

— Простите, что беспокою, — сказал я, — но у нас как-то не очень

заладилось. Вы зря думаете, что я мужчина. Я женщина.

Она вздохнула и сняла цепочку.

— Слушайте, — дверь открылась чуть шире. — Я не знаю, зачем вы

затеваете психологические беседы в коридоре. У меня гости. Вы

отвлекаете от разговора.

Я слышал, что в комнате шепчутся другие дрэг-квин.

— Кто это, Руфь? Симпатичный. Пусть заходит!

— Таня, прекрати, — Руфь яростно обернулась к подруге. Я знал, что на

меня смотрят из комнаты.

Руфь явно была не в настроении.

— Я не хочу хамить, — сказала она мне, — но это моя квартира. Хватит

докучать.

Я положил руку на косяк двери.

— Мне нужно поговорить.

Она уставилась на мою руку. Я убрал ее.

— А мне не нужно с вами говорить. Извините, — она закрыла дверь.

Пришлось подчиниться.

**

Меня колотило, несмотря на теплый плед. Но уходить с пожарной

лестницы не хотелось.

День заканчивался. Для конца октября было необычно тепло.

Прохладный ветер освежал.

Руфь выглянула из окна гостиной.

— Ого, — удивилась она. — Как вы тут сидите? Я хочу закрыть форточку, такой холод.

Я вздохнул и посмотрел в небо. Она смягчилась.

— Удивительная ночь, — сказала она колдовским голосом, и женским, и

мужским одновременно. Как он мне знаком!

Я улыбнулся.

— Полнолуние.

Руфь засмеялась.

— Откуда астрономические познания?

Насмешка сердила. Надоело быть отвергнутым.

Но я терпел. Мне одновременно очень нужна была ее дружба. Я

помолчал, справился со злостью и заговорил спокойно.

— Я знаю, каково это — стоять под испещренным звездами тёмным

небом в поле под музыку цикад.

Руфь кивнула. Мы смотрели на луну.

Я прислонился к кирпичной стене.

— Я знаю, как реки несутся к водопадам, прозрачные и зеленые… цвета

бутылочного стекла на изломе.

Я улыбнулся.

— Ваши волосы горят, как дикая трава сумах по осени.

Руфь уставилась на меня с удивлением.

— Очень мило. От городского жителя такое не услышишь. Да и ваш

акцент… Я тоже не отсюда.

Я кивнул.

— Я знаю.

Руфь поменяла свое отношение ко мне. Похоже, решила наконец

приоткрыть свою дверь.

Но мне стало обидно, что она столько раз меня отвергала. Я пожелал ей

спокойной ночи и прыгнул в гостиную.

В комнате я прислонился лбом к стеклу и смотрел на манхэттенскую

луну. Думаю, она тоже — было слышно, как чиркнула спичка, и я

почувствовал запах сигареты.

Мы не сталкивались несколько месяцев. Может, она уезжала домой, потому что ни музыки, ни стрекота машинки слышно не было.

Лестничная площадка снова пахла общественным туалетом, а не ее

специями.

Я устал от надувного матраса и купил в Армии Спасения кровать. Там же

нашелся старый кассетник — настолько неприглядный, что вряд ли его

бы украли, даже если бы в квартиру забрались воры.

Близился субботний вечер. Я проснулся после нескольких недель почти

круглосуточной работы. Квартира выглядела отвратительно. Свинарник

какой-то. Почти стемнело, когда я собрался выйти за средством для

мытья всех поверхностей сразу.

Руфь открыла дверь одновременно со мной и отвернулась. Я пропустил

ее вперед. Она спустилась на пролет и спросила: «Что за музыку вы

вчера слушали?».

— А что? — крикнул я. — Очень громко?

Молчание.

— Нет, — ответила она. — Мне понравилось. Ничего, что я спрашиваю?

— Африканская? Кинг Санни Аде.

— Благодарю, — она хлопнула дверью подъезда.

Она слушала мою музыку. Теперь я ставил записи для двух слушателей, размышляя над тем, что ей понравится и что — нет.

Наши жизни пересекались, хотя тонкие стены и закрытые двери

старались этому помешать. Я подумал о глубине своего одиночества.

**

Утром в день весеннего равноденствия я плелся домой, мечтая о

горячем душе и сладком сне. Умопомрачительный запах печеного

ревеня настиг меня и взял в плен. Руфь снова готовила.

Запах ревеня напомнил о доме. Его пекла когда-то мать.

Я прислонился лбом к двери соседней квартиры. Легкие ныли от запаха, рот наполнился слюной.

Руфь неожиданно открыла дверь.

— Прошу прощения, — сказал я. — Я не имел в виду ничего плохого.

Просто ревень уносит меня в детство, вот и все. Приятные

воспоминания.

Она кивнула.

— Пеку пироги. Выпьете кофе?

Я сомневался. Мы разглядывали друг друга. Я устал от

предосторожностей.

— Спасибо, — улыбнулся я. — Пахнет волшебно.

Руфь улыбнулась в ответ.

— Мне хотелось бы угостить вас, но это для друзей. Они в больнице.

Я кивнул.

— В детстве я ел ревень прямо из миски. С сахаром.

Руфь заглянула в миску.

— Тут маловато.

Она засунула большие ладони в карманы старомодного фартука в

цветочек.

Я заметил акварель на стене.

— Что это за цветы?

— Дикая морковь, астры, золотарник.

Я не любил рисунки цветов, но эти выглядели как живые.

— Очень милые, — сказал я.

— Спасибо.

— Это вы рисовали? — уточнил я.

Она кивнула.

— Здорово.

Я посмотрел на вышитый цветами носовой платок в рамочке.

— Мне нравятся розовые цветы, но одновременно они напоминают о

детстве, когда меня обзывали «розовой» в школе.

Руфь взглянула на меня и отвернулась к кастрюльке.

— Кофе почти готов. Садитесь. Вам без кофеина, чтобы уснуть? Вы же с

ночной смены?

Я улыбнулся и кивнул. Немного теплоты для случайного соседа.

Неплохо.

— Лучше обычный. Если даже перестану пить кофе по выходным, здорового образа жизни все равно не выйдет.

— Откуда вы? — спросила она.

— Буффало.

Она улыбнулась.

— Соседи. Знаете озеро Канандаигуа?

Я кивнул. Пара часов езды от Буффало.

— Я из Вайн-вэлли.

Я задумался.

— Никогда не слышал. Это долина?

Руфь кивнула.

— Виноградники.

Она налила в чашки кофе. Пахло корицей.

— Я скучаю по дому, — вздохнул я. — По старому Буффало. Он был

обычным городом рабочего класса. Трудно было представить, что

заводы закроют, а дома продадут по цене земельных участков.

Руфь кивнула и поболтала ложкой в кофе.

— В деревне тоже все меняется. Винные заводы вытеснили маленьких

семейных производителей. Цивилизация приходит. Всем нужно

зарабатывать и покупать.

Я улыбнулся.

— Мне казалось, хотя бы в деревне все остается по-старому.

Руфь засмеялась.

— Вы, городские, ничего не понимаете.

— Расти в Буффало было нелегко. В деревне, должно быть, еще

труднее? Я имею в виду, быть другим.

Я осекся. Возможно, не стоило лезть в личное.

Руфь тяжело вздохнула.

— Не знаю, было ли трудно, но легко точно не было. Всей деревни

человек двести. Возможно, это и помогло мне выжить. Ценят всех и

каждого. Но оставаться там было нельзя. Я бы не услышала Майлза

Дэвиса. И мои волосы никогда бы не обрели этого божественного

оттенка.

Руфь поднялась. Она запустила ложку в ревень, положила мне немного

и посыпала коричневым сахаром. Я попробовал и радостно вздохнул.

— Я думал, что разучился чувствовать вкус.

Она нахмурилась.

— Совсем?

— Я уже давно ем только для того, чтобы заглушить голод. Покупаю

фастфуд или что-то в кафе навынос. Не думаю о вкусе еды. Ваша еда

задевает за живое.

Руфь серьезно кивнула.

— Я люблю готовить. Может, даже сильнее, чем есть.

Я пожал плечами.

— Я не умею и не люблю.

Она наклонилась:

— Каждому свое. Разрешите спросить кое-что странное? Почему у вас

нет занавесок?

— Я здесь просто сплю.

Руфь покачала головой.

— Странно! А я здесь живу. Это мой дом.

— Я работаю по ночам, — оправдывался я. — Прихожу и падаю. А в

прошлом году моя квартира целиком сгорела. Мне нравилось обставлять

ее и заботиться. У меня был дом. Теперь нет.

Руфь поджала губы.

— Если не вкладываться целиком, то не будет жалко потерять?

Я кивнул.

— Вроде того.

Руфь холодно взглянула на меня.

— Значит, у тебя все отняли? И больше нечего терять?

И почему она все-таки пригласила меня в гости? Я почувствовал себя

голым и несчастным. Глотнул кофе, съел еще ложку ревеня.

— Спасибо, — сказал я. — Очень вкусно.

Руфь проводила меня до двери.

— Я собираюсь на рынок. Принести вам что-нибудь?

Я вытащил ключи и открыл свою дверь.

— Спасибо, не нужно.

Дома я открыл окна и начал генеральную уборку.

Несколько часов ушло на расчистку завалов, уничтожение пыли и

стерилизацию раковины. Музыка гремела на весь дом.

В дверь постучали. От неожиданности я ударился о трубу, под которой

ползал. Открывая дверь, потирал макушку. Руфь протянула охапку

рыжих гладиолусов.

— Я подумала, что вам понравится. Всё порадостнее.

Я приоткрыл дверь шире.

— Мне даже некуда их поставить.

Руфь сходила за вазой. Голые стены моей квартиры вызвали у нее

священный ужас. Я застеснялся.

— У меня не было времени мебель купить. И вообще

Мы поставили цветы в воду, а вазу — на пол посередине гостиной.

— Очень красивые, Руфь. Я дарил цветы, но мне никогда не дарили их.

Очень мило с вашей стороны.

Руфь покраснела.

— Дарить цветы несложно.

Она подошла к двери и обернулась:

— Я даже не знаю вашего имени.

— Джесс.

Она улыбнулась.

— Это от Джесси? Моего дядю звали Джесси.

— Просто Джесс.

— Не буду тебя отвлекать, Джесс.

Я кивнул.

— Спасибо за цветы.

Еще пару часов драил квартиру. Потом сел на пол рядом с букетом.

Может, она права? Не создавать ничего из страха потери означало

признать, что я уже все потерял. В дверь снова постучали. Руфь.

Она принесла ткань.

— Я нашла старые занавески. Окна тут такого же размера, так что

должны подойти. Если хочешь.

Я встал, посмотрел на подарок в крупных руках моей соседки и

согласился его принять.

Через неделю я принес вазу назад. С ирисами.

Улыбка Руфи была мне наградой.

— Но у тебя же не осталось вазы, — сказала она.

Я покачал головой.

— Идем. Нравится? — она протянула темно-синюю стеклянную вазу.

Я вздохнул.

— Цвет затягивает. Я почти чувствую его вкус.

Руфь потрогала мою щеку кончиками пальцев.

— Это голод, Джесс. Твои органы чувств требуют внимания.

Я смотрел на глубоко-синюю вазу.

— Приготовлю тебе ужин. Любишь рыбу?

Я засмеялся.

— Рыба — это несерьезно.

Руфь покачала головой.

— Ты как настоящий деревенский парень — признаешь только мясо с

картошкой?

Я потупился.

— Я не парень, Руфь.

Она кивнула.

— Это ирония. Хорошо, пусть будет мясо. Но тебе так понравится, что

ты не сможешь остановиться.

Прекрасно!

Но почему она вдруг так добра ко мне?

**

Я купил новые брюки и рубашку. Потом зашел на овощной рынок и

выбрал морковное варенье. Мне понравилось, как это звучит. Я нашел

для Руфи крупную чернику и новую запись Майлза Дэвиса.

Руфь засмеялась, глядя на мои подарки.

— Черника на десерт… варенье к чаю.. А как ты догадался, что у меня

нет этого альбома?

Я скромно улыбнулся.

— Я живу за стеной.

Руфь засмеялась.

— Точно. Садись.

Кухню переполняли запахи. Передо мной стояла миска салата. В зелени

попадались желто-оранжевые цветочки.

— Руфь, в салате цветы.

Она улыбнулась.

— Настурции. Красивые, да?

— Их странно есть. Они съедобные?

Руфь кивнула.

— Это же как картина. Как можно ее съесть?

Руфь села за стол.

— В тебе говорит твой голод. Ты боишься уничтожать красивые вещи.

— Откуда ты знаешь?

— Я живу за стеной. Салат хороший, Джесс. Ешь. Скоро я подам что-то

еще более сочное.

Я покраснел и отложил вилку.

— Знаешь, когда отсидишь ногу и выпрямишь ее, сначала становится

невыносимо больно и щекотно. Мне трудно снова надеяться. Я не хочу

разочароваться.

Руфь погладила меня по руке.

— Мы с тобой хорошо выучили, что такое разочарование. Не стоит

посвящать ему больше времени, чем оно у нас отнимает.

Она поставила новый альбом Майлза Дэвиса.

Я ел салат и слегка плакал. Руфь улыбалась.

— Бальзамический уксус. Прекрасный, правда?

Как объяснить, почему вкус настурций под бальзамическим уксусом

заставляет человека плакать?

— Ты меня не пускала раньше, а теперь угощаешь.

Руфь положила вилку на стол и накрыла мою руку своей.

— Прости, что я тебя обидела. Ты поначалу показался мне другим.

Слабым и запутавшимся. Я боялась, что ты ищешь кого-то сильного, чтобы жить в его тени. Но после одного разговора я поняла, что не могу

тебя раскусить. Мне стало интересно. Ты был сильнее и спокойнее, чем

я подумала сначала. Так что я передумала, — она улыбнулась. — Как

настоящая женщина.

— Что стало последней каплей?

Руфь сжала мою руку.

— Цвет волос много говорит обо мне. Я не боюсь. Я не прячусь. На виду

было тяжело, но я горжусь смелостью и своими решениями. Обычно

людей пугает цвет моих волос. Что-то в тебе есть особенное, раз ты

сравнил его с диким сумахом.

Я засмеялся и покопался вилкой в салате.

— Я мужчина или женщина?

— Не знаю, — сказала Руфь. — Всё равно.

Я вздохнул.

— Сначала ты думала, что я мужчина?

Она кивнула.

— Да, что ты натурал. Потом — что ты гей. Поймала себя на

додумывании ориентации! Казалось, я выше этого.

Я улыбнулся.

— Мне хотелось, чтобы ты заметила, что я не просто мужчина. Что я

сложнее. Мне хотелось тебе понравиться.

Руфь погладила меня кончиками пальцев по щеке. По мне побежали

мурашки.

— Пусть не сразу, но я все же поняла, что ты симпатичный и интересный

тип.

Это звучало чудесно.

Я опустил взгляд.

— Жаль, что для таких, как мы, не придумали слов.

Руфь встала и открыла духовку.

— Мне не нужны ярлыки, — вздохнула она. — Я — это я. Я зову себя

Руфь. Мою маму звали Руфь Анна, мою бабушку звали Анна. Это я.

Я пожал плечами.

— Мне тоже не нужны ярлыки. Но было бы здорово иметь приятные

слова, чтобы ими не было обидно называть друг друга.

Руфь поставила передо мной тарелку со стейком.

— Что это на нем? — осторожно спросил я.

— Шалфей, — она выложила рядом крошечные морковки и ложку пюре.

Открыла дверцу духовки и подала горячий хлеб со сладким маслом.

Каждый кусочек пел у меня во рту.

— Перейдем к десерту, — сказала Руфь, когда мы покончили с

основным блюдом. Она наполнила креманки черникой, накрыла

плотным слоем сливок и посыпала сахаром.

Я сжал ее руку.

— Руфь! — слова скомкались в горле.

Она накрыла мою руку своей.

— О голоде я знаю всё, Джесс.

Руфь подняла кружку:

— За дружбу?

Я поднял свою.

— Да. За нашу.

**

Я пошел по магазинам подержанной мебели. Первый признак весеннего

потепления. Руфь радовалась покупкам чуть ли не больше моего.

Моя квартира начала обретать форму. Руфь перенесла рамочку с

вышитым розовыми цветами платком на мою кухню и подарила

клетчатое покрывало для кровати, которое они делали вместе с

бабушкой.

Наша дружба продолжалась. Руфь попросила помочь с покраской

квартиры, и я понял, что она перешла на новый уровень. Она светилась, обновляя цвет стен. Она нарезала бумагу, чтобы положить ее в ящики

свежевыкрашенных шкафчиков.

Мы бродили по городу отдельно. Руфь не соглашалась выходить вместе: по геометрической прогрессии двое таких, как мы, втрое увеличивали

риск уличной агрессии.

Мы выходили по одному и приносили друг другу подарочки. Я приносил

записи Вилла-Лобуш, она — Кита Джарретта. Я выбирал ей желтые

ветки форсайтии, она мне — букетики недотрог.

Мы обменивались страхами и заливались слезами. Всякое бывало.

— Почему они так нас ненавидят? — причитал я, крутясь по кухне. —

Почему каждому есть дело?

Руфь перестала скрести духовку изнутри и выглянула.

— Милый, нас учили ненавидеть тех, кто отличается. Таким уж бредом

набиты наши черепушки. Это нужно, чтобы не нападать на соседа.

Я рухнул на стул.

— Раньше мне хотелось изменить мир. Теперь я хочу просто жить.

Руфь засмеялась. Она со щелчком сняла перчатку.

— Рано сдаваться, милый. Иногда мир так долго не меняется, что когда

он наконец приходит в движение, голова кружится от его скорости.

Я вздохнул.

— В детстве я хотел найти свое призвание. Исследовать вселенную или

излечивать от рака, не знаю. Но мне никогда не приходило в голову, за

что я на самом деле буду бороться. За право воспользоваться

общественным туалетом.

Руфь кивнула.

— Я встречала людей, рисковавших собственной жизнью, чтобы сесть за

обедом за стойку бара. Если мы с тобой не будем бороться за право

жить на этой земле, битва никуда не денется. Она просто перейдет по

наследству следующему поколению.

Я засмеялся.

— Ты моя точка опоры, Руфь. Последняя ледяная Кока-кола в огненной

пустыне.

Я даже подмигнул ей. Неужели я до сих пор умел флиртовать?

Тем вечером мы выбрались на пожарную лестницу и сидели рядышком, наблюдая за вечерним небом. Я никогда раньше не был так близок с

тем, кто крупнее меня. На улице внизу полным ходом шел праздник: полные столы еды, танцующие парочки, свечи, живая музыка.

— Руфь, чего бы ты хотела добиться в жизни в идеальном мире?

Руфь мечтательно улыбнулась.

— Я бы все равно шила. Одевала людей в одежду их мечты. Готовила

для всех голодных. Не боялась бы выходить из дома. Поездила по миру.

А ты, Джесс?

Я облокотился о кирпичную кладку.

— Наверное, садовник в лесу. Ко мне приходят дети, я слушаю их

рассказы. Рядом шумит океан. У меня домик на берегу. На рассвете я

скидываю одежду и плыву. Вечером пою о том, какой была жизнь

раньше. И это такая правдивая и грустная песня, что взрослые кивают, а

дети плачут. Я пел бы ее каждый вечер, чтобы никто не смел думать, что

раньше было лучше.

Руфь заплакала.

— Джесс, даже если ты говоришь о своих мечтах, я чувствую, как тебе

было плохо.

Я поцеловал ее в красную прическу.

— Джесс, я так привыкла быть одна, что забыла об одиночестве. У меня

есть подруги, Таня и Эсперанса, и другие, для кого я шью… Но ты очень

близко. Это трудно объяснить.

Я обнял ее.

— Руфь, если бы жизнь была музыкой, на каком бы инструменте ты

играла?

Она хлюпнула носом.

— Саксофон. Сопрано.

Я улыбнулся.

— Потому что грустный?

Она покачала головой.

— Потому что будит воспоминания. А ты, Джесс?

Я вздохнул.

— Наверное, виолончель.

Руфь обнимала меня.

— Потому что грустная?

Я покачал головой и посмотрел на город.

— Нет, потому что сложная.

Глава 23

Я улыбался, прижимая корзинку бузины к кожаной куртке. Вот Руфь

обрадуется, что я нашел ягоды зимой! Они напомнят ей о доме. А у меня

появится бузинный пирог.

Я посмотрел в ту сторону, откуда должен был приехать поезд метро.

Хотелось скорее попасть домой. Солнце уже почти взошло. Руфь вот-вот

сядет за швейную машинку. Я принесу бузину, и она улыбнется, как

будто взошло второе солнце.

Я услышал их до того, как они появились. Трое белокожих подростков.

Они шумели, чтобы скрыть застенчивость. Перепрыгнули через

турникеты. На таблетках после долгой ночи.

Сначала напали на старика. Он спал на скамейке, пока на него не

накинулись. Толкали, пинали, били. Он вырвался и убежал.

Тут я допустил ошибку. Отошел подальше, отрезав себя от выхода и

возможной помощи. Некоторые ошибки в жизни прощаются, другие

несут уроки, которые невозможно забыть.

Они подходили ближе. Я не пытался спрятаться за колонну. Трусость

пахнет хуже неудачи. Я запустил руку в корзинку и вынул горсть бузины.

Раздавил ягоды, вдохнул их запах. Они пахли, как все битвы моей жизни, проигранные и выигранные, вместе.

Я поставил корзинку с бузиной на асфальт. Жаль, что Руфь не узнает, как я нашел ягоды зимой. Жаль, что я не проведу с Руфью еще сколько-

нибудь времени. Жаль, что не успею поблагодарить ее за то, сколько

жизни она мне подарила.

Я расположил ключи между пальцами руки, как кастет. Они подходили.

Охотники. Я — добыча. На маленькую секунду я пожалел, что доверился

Руфи. Я снова доверился. Теперь разочаровываюсь. Но все эти мысли

быстро удалились. Началось действие.

Главарь подошел ближе.

— Что это у нас тут? — нежно уточнил он, потянувшись к моему лицу.

Я схватил его за руку. Он улыбнулся. Начинается. Я спрятал руку с

ключами. Остальные двое глупо улыбались. Но главарь смотрел

пристально, как коп. Он ждал проявления слабости.

— Да кто ты такой? — спросил он снова. — Хрен поймет. Сейчас

выясним.

Его слова отлетали от меня, как горох. Я старался не слушать. Ничего

нового. Неважно, что он говорит. Неважно, что я отвечаю. Важны только

действия, расположение наших тел в пространстве, расстановка сил, незащищенные участки и сильные руки. У меня была одна возможность

остановить бой, и я хотел использовать ее с умом. Когда драка начнется, они наверняка победят.

Я посмотрел главарю в глаза, умело скрывая страх. Мы оба знали, что

страх есть. Мне не хочется умирать. Я боюсь. Но он не знает градуса

моей ярости. Да, они могут меня убить. Но точно так же я могу унести

одного из них в могилу. Подуло ветром. Приближался поезд. Успеет ли

он?

Началась драка. Главаря подвело его тело, оно подсказало, что он готов

к движению. Я всадил ключи в его подбородок. Он прикусил язык. Кровь

брызнула мне в лицо и потекла по запястью. Поезд был совсем близко.

Открытое горло второго парня. Я махнул рукой в его сторону. Даже

несмотря на визг тормозов, было слышно, с каким хлюпающим звуком

выходят из его тела ключи.

Кулак врезался в мою челюсть. Я влетел в металлическую колонну

головой. Свободной рукой я стирал чужую кровь с глаз, поднимаясь на

ноги.

Двери вагона открылись. Люди пробежали мимо. Двери закрылись, я

остался один. Парни исчезли. Я был весь в крови. Сколько из нее было

моей собственной? Голова тряслась. Челюсть пронзила обжигающе

горячая, ледяная боль. Я плохо видел. В ушах звенело.

Я вышел на 14-й. Мне очень хотелось идти сразу к Руфи. Лучше умереть

на руках того, кому не все равно. Но одновременно я понимал, что в

больницу вдвоем мы не пойдем. Может, если я приду один, меня не

заставят раздеваться?

Я ввалился в больницу Сен-Винсен. Меня подхватили. Протянули

формы. Я записал вымышленные данные страховки. Как быстро они

поймут, что она поддельная?

Медсестра уложила меня. Врач смотрел мне в глаза. О чем он думал?