Перевод

**

Мы с Терезой сидели на диване рядом и молчали. Мы устали от ссор.

Ощущение близости всё чаще пропадало.

— Решено? — ее голос прозвенел холодом.

Я кивнул.

— Да, выбор из миллиона возможных решений сделан.

Зря я ответил с такой злостью.

— Тереза, мне очень страшно. Я не хочу умереть и в то же время я не

знаю, как дальше жить. Очень страшно.

Тереза обняла меня так сильно, что было трудно дышать.

— Мне хотелось бы помочь тебе, — сказала она. — Мне хотелось бы, чтобы ты чувствовал себя в безопасности.

Она положила палец на мои губы, чтобы я не перебивал.

— Может быть, я понимаю, о чем ты говоришь, но не готова признать, что согласна.

Мне стало легче. Я пытался обнять ее, но она не поддалась. Я

отстранился и посмотрел на нее. Она хотела еще что-то сказать.

— Мне тоже страшно. Если я не иду по улице с бучом, люди считают

меня натуралкой. Это не доставляет неудобств, но я не хочу врать. Я

хочу быть открытой лесбиянкой и бороться с дискриминацией.

Мы улыбнулись друг другу.

— Ты принимаешь решение, — сказала она. — Я знаю, каким оно будет.

Я очень боюсь.

Слезы покатились из ее глаз. Я хотел вытереть их, но она не позволила.

— Я не могу так, Джесс. Я не могу быть с тобой, когда ты притворяешься

мужчиной. Я не могу быть счастливой натуралкой. Я не могу жить в

меблированной квартире в приличном районе и знать, что мы не всем

друзьям можем доверить правду. Я не хочу бежать от своей природы.

Пожалуйста, поверь мне.

Я посмотрел не нее.

— Что ты решила?

Она покачала головой. Я медленно встал.

— Ты уходишь? Почему? Ты не любишь меня?

Тереза встала и подошла ко мне.

— Пожалуйста, милый. Я не могу остаться, если ты пройдешь через это.

Гнев поднимался. Крышка подпрыгивала, как на кипящем чайнике.

— Ты просто не любишь меня.

Лицо Терезы совсем похолодело. Ее голос был злым:

— Не говори так никогда.

Я плакал от злости:

— А разве это любовь?

Злость вышла из меня, как воздух из шарика, стоило Терезе заплакать.

Она зарылась лицом в мои волосы.

— Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, мне больно! Но я не могу

идти с тобой. Я пытаюсь понять тебя. Попробуй понять меня.

Я потряс головой.

— Мне никогда не дают делать выбор. Во мне что-то меняется, но ты не

идешь за мной в единственную открытую зверь. Спасибо за это.

Тереза двинула мне по плечу. Я поймал ее запястье. Мы боролись, а

потом устали и снова сели на диван.

— Я не знаю, есть ли у тебя другие варианты, — сказала Тереза. — И я

не могу быть с тобой в этом случае.

Мое сердце сжалось.

Я надеялся, что она передумает.

— Не пытайся меня уговорить, я не передумаю, — добавила она. Она

всегда читала мои мысли. — Я же не пытаюсь уговорить тебя.

Я недоверчиво посмотрел на нее:

— Пожалуйста, не уходи прямо сейчас. Мне страшно. Мне трудно!

Тереза поднялась на ноги.

— Прекрати сейчас же, — сказала она. Я мучал ее. Я взял себя в руки.

Подошел к ней и заглянул в лицо.

— Что мне делать?

Она сказала коротко:

— Уходи.

Было так странно безумно любить ее и чувствовать, как она далеко

сейчас.

— Серьезно?

Она кивнула и ушла к окну, как будто в темноте было что-то видно.

— Я соберу твои вещи. Пришлешь друзей.

Я не мог поверить, что всё закончилось.

— Пожалуйста, — сказал я. — Попробуем снова? Ты нужна мне.

— Я тоже не знаю, что делать, — ответила Тереза. — Мне нужно искать

свой путь. Мне тоже тяжело. И мы не помогаем друг другу, мы тянем друг

друга на дно.

Я опустил голову.

— Если я откажусь от гормонов?

— Тебя убьют ублюдки на улице или ты покончишь с собой. Не знаю, что

хуже.

Мы стояли и молчали.

— Когда уходить?

— Сейчас, — Тереза сказала это слово, и силы оставили ее. Я обнял ее

в последний раз.

Она была права. Раз мы поняли, что нам не по пути, мне следовало

уходить. Боль и так трудно было терпеть. Тереза повторила, что любит

меня. Я кивнул. Слезы катились по моему лицу. Я верил ей, но что-то

внутри хотело, чтобы она любила меня еще сильнее, чтобы у нас было

будущее.

Я собрал одежду в рюкзак. Она бережно упакует остальное.

Тереза проводила меня к выходу. Мы плакали, но старались не рыдать.

— Часть меня хочет сейчас пойти с тобой, — сказала она. — Но тогда я

буду жить твоей жизнью и злиться, что не решилась жить своей.

Она провела пальцами по моему лицу. Было безумно приятно.

Я посмотрел себе под ноги.

— Мне так много хотелось сказать тебе. Не нашел слов.

Она улыбнулась и кивнула.

— Напишешь письмо, когда найдешь.

— Я не знаю, куда отправить.

— Всё равно напиши, — велела она.

— Неужели это всё? — спросил я. Она кивнула.

Мы поцеловались так нежно, как только смогли. И разошлись. Я вышел

за дверь и обернулся. Она улыбнулась. Мне показалось, что она хотела

попросить прощения. Я кивнул. Она закрыла дверь.

Вдруг я подумал о множестве вещей, которых так и не рассказал ей. Но

тогда было неподходящее время.

Я сидел на лестнице. Мне было хорошо. Но потом подумал, что Тереза

может позвонить подруге и позвать ее, чтобы рассказать о случившемся, а я не хотел мешать.

Я вышел на задний двор, перевернул корзинку и сел. Небо было очень

темным. Мерцали звезды. Мир казался таким большим, а я — таким

одиноким. Я не знал, куда направляюсь в общем смысле. Я не знал, куда

летит моя жизнь. Я даже не знал, куда мне теперь физически идти.

Я просидел там всю ночь, глядя в небо. То плакал, то просто сидел. Я

старался заглянуть в будущее, нарисовать дорогу, поймать намек на то, кем я становлюсь.

Звездное небо — всё, что я увидел в ту ночь.

Глава 14

Небо светлело. Оно уже было не черным, а синим. Я по-прежнему сидел

на заднем дворе. Скоро рассвет. Я не хотел видеться с Терезой. Пусть

начинает новый день без меня.

Я закинул ногу на Нортон и завел его. Двигатель послушно заревел. Я

застегнул шлем и опустил защитное стекло. Моя зона комфорта и

безопасности сократилась донельзя: она была здесь, на моем

мотоцикле, под шлемом.

Занималась заря. Я катил по пустынному городу. Туман струился по

асфальту, исчезая, как дым. Начинался дождь. Я ехал в будущее, словно

во сне. Дождь усилился. Капли стучали по шлему, лезли за шиворот, добирались до рубашки под кожаной курткой. Мокрые джинсы стягивали

бедра. Каждый перекресток задавал вопросы. Направо или налево? А

может, прямо?

Голод заставил остановиться. Я припарковался у супермаркета.

Позвонил Джен. Никто не отвечал. Я решил не звонить Эд в такую рань, Дарлин наверняка еще спит.

Купил пакет черешни и принялся есть, гуляя по магазину. Джинсы

прилипли к ногам и сковывали движения. Я смотрел на женщин, толкавших большие тележки с детьми и овсяными хлопьями.

Некоторые смотрели на меня настолько долго, чтобы я обернулся и

заметил их порицание. Я обернулся и заметил.

— Джесс? — меня окликнули.

Я обернулся и увидел едва знакомую женщину. Кто это? Один ребенок

вился у ее ног, второй уставился на меня в упор.

— Это я, Глория! Помнишь? Мы работали в типографии. Ты в школе

училась.

Я кивнул, но соображать было трудно. Прокрутил в голове события, на

которых мы расстались. Глория была в разводе, к ней клеился бригадир, она уволилась.

— Что с тобой?

Ее вопрос застал меня врасплох. Я пожал плечами.

— Мне нужно место, чтобы перекантоваться и найти новую квартиру.

Кстати, — добавил я, — я давно хотел сказать спасибо за бары. Они

спасли меня.

Глория с беспокойством взглянула на детей.

— Это Скотти и Ким. Дети, поздоровайтесь с Джесс. Мамочка работала с

Джесс в типографии.

Скотти прятался за ногами Глории. Ким пялилась в открытую. Ее взгляд

был спокойным, но все равно было неуютно. Она как будто наблюдала

за фейерверком в летнюю ночь. Только фейерверком был я.

— Если очень нужно, оставайся у нас. На диване, — пригласила Глория.

— После 19:30, когда дети лягут спать.

Как убить день?

Я остановился на бензозаправке. Очередь была зверская. Новости про

повышение цен на бензин всех напугали.

— Это шутка? — обратился я к продавцу, когда увидел, сколько на

счетчике.

— Мы не виноваты, — ответил он. — Это арабы. Держат нас за яйца.

— Да ну? — усмехнулся я и показал на реку. — Там несколько танкеров, полных нефти. Они ждут, пока цены снова поднимутся.

В агентстве собирались послать меня на эти танкеры, но потом решили, что им нужен мужчина.

**

Вырулив на северное шоссе, я стал свободен. Всё, что мне было нужно,

— это рёв двигателя, и я насладился им сполна.

К вечеру я вернулся в город. Я поставил байк у пиццерии и зашел за

куриными крылышками. Пришлось долго пастись у стойки. Бармен не

собирался обслуживать меня. Он смотрел в другую сторону. Я тоже

посмотрел туда. Полный столик ублюдков пожирал меня глазами. Я из

последних сил стукнул по стойке:

— Прошу прощения!

— Кто это у нас тут? — послышалось за спиной. Было пора валить.

Один из парней перекрыл выход. Я толкнул его и побежал на парковку.

Прыгнул на байк, но сразу понял, что опоздал. Они накинулись на меня.

Я соскочил с мотоцикла. Он упал. Я оставил его на асфальте и побежал.

Мои легкие жгло. Казалось, они вот-вот взорвутся. Я бежал несколько

кварталов. Когда мне показалось, что я уже достаточно далеко, я упал

под дерево и постарался восстановить дыхание. Нужно было переждать

и вернуться за байком.

**

Село солнце, и я пошел назад. Через дорогу я видел, что в ресторане

уже никого нет, кроме бармена. Мой Нортон лежал на парковке. На нем

не было ничего целого. Они, должно быть, прихватили бейсбольную биту

или лом. Порезали даже шины, толстенную резину.

Понятно, что я потерял только мотоцикл. Но мне показалось, что я сам

лежу на асфальте изуродованный. Я ушел. Спасти ничего бы не удалось.

Я добирался до дома Глории целую вечность. В Буффало автобусы не

торопятся. Я не объяснял, что случилось, и так отношения были

натянутые. Я попросил воспользоваться телефоном. Она сказала, что

позвонить можно, если недолго. Она сама собиралась звонить.

Я позвонил Эдвин. Ее голос звучал глухо и отстраненно: Дарлин собрала

вещи и уехала.

— Ой, Эд, мне ужасно жаль. Мы с Терезой расстались.

Мы помолчали. Мне не на чем было доехать.

— Заедешь за мной, Эд?

— Дарлин забрала машину.

— Всё настолько плохо?

Голос Эд был таким же убитым, как и мой. Оторванным от жизни.

— Да нет, я сама отдала ей ключи.

Глория выразительно посмотрела на часы.

— Эд, я без колес. Позже расскажу, что у меня стряслось. Позвоню тебе.

У тебя всё в целом в порядке?

По ее скомканному ответу трудно было сделать вывод.

Глория позвонила подруге. Я слышал, как она плакала на кухне и

говорила с ней.

Я лег на диван. Много времени на диванах в чужих домах. Только в этот

момент, пожалуй, я позволил себе всерьез прочувствовать, что между

нами с Терезой всё кончено. Мне хотелось кричать, но я закрыл свои

чувства крышкой и крепко завернул ее. У меня не было собственного

дома, где я мог бы дать себе волю. Сон был единственным выходом.

**

Проснулся я под радостные детские звуки. Глаза горели. Лицо отекло.

Ким и Скотти сидели на полу, опираясь на мой диван. Ким поглядывала

на меня.

— Он проснулся? — спросил Скотти.

— Ага, она проснулась, — сказала Ким.

**

— Лучше уж так, парень, — сказала Грант. — Она долбаный коммунист.

Я глубоко вздохнул.

— Не надо, Грант. Я люблю Терезу. Мне очень плохо. Осторожнее с

выражениями.

Грант пожала плечами.

— Надо двигаться дальше.

Мы услышали заводской гудок и направились в столовую мимо

стеллажей и коробок. Снова найти работу было здорово. Не каждому это

удавалось в наши дни. Заводы увольняли людей пачками.

Грант подсказала, что можно выйти во временную, но довольно

постоянную смену на производство картонных коробок. Мы делали

гофрированный картон, упаковку для пиццы — всякое. Голова пухла от

станка, резавшего картон.

— Хата нашлась? — спросила Грант.

Я кивнул.

— Мне придется перекантоваться этот месяц у Глории, пока не скоплю

достаточно на приличное жилье.

Грант улыбнулась.

— Пустила тебя к себе? Разведенная цыпочка? Имеет на тебя виды.

Я покачал головой.

— Ей удобно. Она работает по ночам. Я вожу детей в школу на ее

машине и забираю домой, чтобы она могла высыпаться. И иду на вторую

смену. Всё сошлось идеально. Мне нравятся ее дети. Иногда мы

проводим вместе выходные.

Грант ухмыльнулась.

— Идеальная семья.

— Эй, Грант! Кстати, ты слышала про Эд?

Мы с удивлением уставились друг на друга. Я и забыл про драку в баре, когда Грант накинулась на Эд. Я не одобрял агрессию Грант.

Грант пригвоздила меня взглядом.

— Я не нравлюсь Эд. Я не нравлюсь ей, потому что моя кожа белая.

Я покачал головой.

— Это неправда, Грант. Она сердится, потому что ты сказала ей

неприятные вещи и накинулась в баре.

Грант посмотрела в пол.

— Я же извинилась!

— Слушай, Грант! — хлопнул я по столу. — Представь, парень обзывает

тебя ублюдком, а потом извиняется за неподходящий тон голоса? Что с

тобой такое? На работе ты со всеми ладишь.

Грант потерла глаза.

— Мой рот живет отдельно от головы, если перепью.

Она пожала плечами.

— Я могу делать глупости.

Я подумал о том, кем на самом деле была Грант. Под этими

бесконечными слоями злости и боли.

Грант откинулась в кресле.

— Ты в деле?

Я знал, о чем она. Гормоны.

— Да. У меня нет вариантов.

Грант налила мне кофе из термоса.

— Проще записаться в клинику по смене пола. Дают лекарства на

халяву. Только надо проходить тесты. Задают вопросы на работе и

родственникам.

Я пожал плечами.

— Мне нужны только гормоны. И операция.

Грант посмотрела с ужасом.

— Операция?

Я скривил рожу.

— А как ты думаешь? Не хочу больше эту грудь.

Грант присвистнула.

— Откуда ты знаешь, что ты не транс, а мужчина? Может, надо все-таки

записаться в клинику. Пусть психиатр тебя осмотрит.

Я покачал головой.

— Я смотрел про трансов передачу по телеку. Я не мужчина, который

потерялся в женском теле. Я совсем потерялся.

Грант пила кофе.

— Я не уверена. Может, меня неправильно родили и я парень. Это бы

много чего объяснило предкам.

— А почему не идешь в клинику? — спросил я.

Она улыбнулась.

— А если нет? Вдруг после операции станет еще хуже? Лучше уж не

затевать.

Я улыбнулся и накрыл ее руку своей. Она посмотрела вокруг себя и

отдернула руку. Я вздохнул.

— Я не знаю, кто я. Но я не хочу отличаться от других. Негде прятаться.

Хочу, чтобы жизнь перестала быть сложной.

Снова гудок. Грант встала, чтобы вернуться к работе.

— У меня уже почти есть нужная сумма на гормоны. А у тебя?

Я пожал плечами.

— Возьму пару двойных смен и скоплю.

— Я буду ждать тебя, — сказала она.

На секунду Грант задержала руку на моем плече.

**

— Помоги собрать бензозаправочную станцию, пожалуйста, — Скотти

принес коробку пластмассовых деталей. Я растянулся на ковре.

— Откуда ты знаешь, куда надо ставить какие части? — спросил Скотти.

Я помахал инструкцией.

— Это как будто карта. Тут написано, что А и Б должны совпадать.

Они не совпадали.

— То есть вот этот А и вон тот Б.

Эти тоже не совпадали. Я продолжал читать инструкцию.

По телевизору началась реклама. Скотти зачарованно смотрел на экран.

— Я хочу себе такой камешек.

— Камешек? — я засмеялся. — В смысле?

Он ткнул в экран. Я погладил его по волосам.

— Ладно, достану тебе какой-нибудь хороший камешек.

Скотти улегся на живот и наблюдал за мной.

— Нельзя склеивать, пока не знаешь, куда какая деталь пойдет. А потом

надо положить газету на ковер, чтобы не приклеился, — посоветовал он.

— Знаешь, кем я буду, когда вырасту?

Я держал в руках детали: маленькую бензоколоночку и что-то

непонятное. По необъяснимой причине они идеально подходили друг

другу.

— Кем?

— Я буду ветром.

Ким закатила глаза.

— Опять эта ерунда! Он сидит на улице и ждет ветра. Говорит, что

чувствует его.

Я улыбнулся Скотти.

— Ничего не ерунда. Скотти, если ты станешь ветром, я буду ездить на

мотоцикле без шлема, и ты сможешь ерошить мои волосы.

Ким неодобрительно покачала головой.

— Это опасно.

Я кивнул.

— Это точно. Почему бы тебе не стать солнцем, Скотти? Сможешь

согревать меня.

Скотти помотал головой.

— Ветром!

Ким отвернулась.

— Ким? — обратился к ней я. — Кем ты будешь, когда вырастешь?

— Я не знаю.

— Ну и ладно. Необязательно знать сейчас, — успокоил я.

Ким удивилась.

— Мама говорит, я стану кем-то особенным, когда вырасту.

Я погладил ее по голове.

— Ты уже особенная.

Она смотрела на меня с удивлением, а потом расплылась в улыбке. Ее

улыбка росла, пока не накрыла все ее лицо.

Глория вернулась с работы пораньше из-за пищевого отравления. Она

попросила разбудить и отвести детей в школу завтра. Цвет ее лица был

зеленоватым. Я заставил ее лечь спать, и она не спорила.

**

Скотти просыпался с таким трудом, будто его приклеили к кровати. Ким

открыла глаза, резко села и сразу же обняла меня.

Я приготовил блинчики. Решил нарисовать на них смайлик изюмом, но

изюмины провалились и пропали.

— Кажется, я нашла кусок улыбки, — сообщила Ким, тыкая блинчик

вилкой.

Скотти посмотрел в тарелку Ким.

— Это глаз, — сказал он.

Я сдерживался, чтобы не засмеяться. Смех бурлил во мне.

— Ты замужем? — спросила Ким.

Я посмотрел на золотое кольцо. Горло сжалось.

— Больше нет.

Скотти кивнул.

— Мама тоже разбелась с мамой.

— Раз-ве-лась, — поправила его Ким. — С кем ты женилась?

Если я скажу правду, запретит ли мне Глория встречаться со своими

детьми? Я вздохнул.

— Ее зовут Тереза.

Ким взвесила сказанное.

— Она красивая?

Я улыбнулся.

— Очень.

Ким нахмурилась.

— Девочки не могут жениться на других девочках.

Сироп капал с подбородка Скотти.

— Могут! — сказал он.

— Конечно, не могут, глупенький, — сказала Ким. Она посмотрела на

меня. — Учительница сказала, мальчики и девочки женятся, когда

вырастают.

Я посмотрел на часы. Пора было везти их в школу.

— Знаешь, Ким, учительница наверняка очень умная, но она не может

знать абсолютно всего. Доедай, пожалуйста.

Ким с яростью тыкала вилкой блинчик и сердилась на отсутствие

прямого ответа.

Я вздохнул.

— Каждый может в кого-нибудь влюбиться, — сказал я. — Если мальчик

и девочка влюбляются, все рады. Но если девочка влюбляется в девочку

или мальчик в мальчика, некоторые смеются или бьют их. Ты права, Ким.

Такие пары не могут жениться так же, как мужчины и женщины. Но это

не значит, что они не умеют любить.

Ким сморщила лоб. Она напряженно переваривала новую информацию.

— Вы целовались?

В моей голове замигала красная лампочка.

— Ага, — сказал я без нажима.

— Ууу, — бросила вилку Ким. — С языком? Я видела, как мама с папой

однажды так делали. Отвратительное зрелище.

Я засмеялся.

— Никто не заставляет тебя целовать людей так, если ты не хочешь.

— А я и не собираюсь, — объявила Ким.

— И я, — добавил Скотти.

Ким ела в тишине.

Она подняла глаза на меня и задала вопрос, к которому я был готов.

— Ты любила ее?

Мой подбородок дрогнул.

— Да.

— Тогда почему вы развелись?

Вопрос повис в воздухе.

— Я не могу точно сказать. Это трудно объяснить.

По дороге в школу Скотти называл марки машин, которые мы встречали.

Ким смотрела на меня.

— Она милая? — настаивала Ким.

Я кивнул.

— Думаешь, она скучает по тебе?

Я улыбнулся.

— Надеюсь.

Мы подъехали к школе. Я поцеловал детей на прощание. Как только они

скрылись из виду, я уронил голову и заплакал.

**

У меня была машина и целый день свободного времени.

Камешек для Скотти! Я решил узнать, есть ли в естественнонаучном

музее магазин, в котором продавались бы кристаллы и драгоценные

камни.

Я впервые пришел в музей. На меня смотрело гигантское чучело быка: Буффало. Всё как будто замерло и притихло.

Сувенирный магазин меня порадовал: в нем нашелся камешек для

Скотти размером с кулак. Он был распилен напополам. Внутри

оказалась выемка, наполненная сиренево-белыми кристаллами. Такой

камешек можно рассматривать вечно, если захочешь. Я решил, что

Скотти будет его рассматривать.

Я выбрал для Ким плоский зеленый камень с белыми прожилками.

Отполированную замершую реку.

— Как они называются? — спросил я продавца, молоденькую девушку

на кассе.

— Я почем знаю? Я работаю.

Мне хотелось остаться в музее на весь день. Каждый зал был отдан

своей теме. Один был «Зал человека». В другом раскрывали секреты

атома или вселенной.

Мне хотелось остаться и наполниться новыми знаниями. Казалось, мир

станет понятнее и добрее, если я познаю его. Но мочевой пузырь

сводило, а оба туалета были на виду. Мне не хотелось ничего обсуждать.

Я оставил секреты вселенной в покое, вернулся к машине и поехал в

квартиру Глории.

**

Мы с Грант сидели в машине перед зданием больницы.

— Страшно, — призналась она.

— Мне тоже, — подтвердил я. — В детстве казалось, что я никуда не

вписываюсь. Теперь снова так кажется.

Грант кивнула и выпустила сигаретный дым сквозь зубы.

— Я даже не знаю, что хуже: когда никуда не вписываешься или когда у

тебя отнимают то, что принадлежит тебе по праву.

Я понимал, о чем она говорит.

— Пошли, — позвал я.

**

На двери висела табличка с фамилией врача, но свет в кабинете не

горел.

— Может, мы что-то напутали, — сказала Грант.

Я схватил ее за руку.

— Я не настаиваю, чтобы заходила ты, — ответил я, — но для меня это

последний шанс.

Грант задохнулась. Я нажал на ручку двери: открыто. Доктор Монро

встретил нас и проводил в дальнюю комнату, предложив сесть. Я

остался стоять. Стены были пустые.

— А где ваши дипломы? — спросил я.

Грант с ужасом посмотрела на меня и обратилась к доктору сама.

— Вы помните, я вам звонила.

Он рассмотрел меня с ног до головы. Я понял, что на самом деле он

ненавидит нас. Он облизнул губы.

— Полагаю, вас интересует дисбаланс гормонов.

Боится, что мы проверяющая комиссия с диктофоном, поэтому мало

говорит?

— Вы принесли деньги? — спросил он.

Мы достали кошельки, доктор Монро достал стопку рецептов.

— Полагаю, вы приняли взвешенное решение.

Как будто ему есть до нас дело. Мы кивнули.

Он научил нас наполнять шприц тестостероном и делать укол в мышцу

бедра.

— Один укол в две недели. Вопросы есть?

— У меня есть вопросы, — ответил я.

Грант и доктор уставились на меня с удивлением.

— Когда начнется реакция организма? Какие побочные эффекты?

— Ну, — доктор Монро взял карандаш и покрутил его в руке, — это

сказать трудно.

— Почему? — настаивал я.

— Это, мягко говоря, экспериментальный подход, — неохотно признался

он. — Могут густо расти волосы на теле, появиться прыщи. Лишний вес.

Вот это да, подумал я.

— Это опасно? — спросил я.

Грант подалась вперед в ожидании ответа.

Доктор Монро оторвал мой рецепт от стопки бланков.

— Это гормональная терапия. Организм производит гормоны

естественным образом. Берете или нет? — помахал он листком.

Я кивнул и взял. Он оторвал второй и отдал Грант. Она посмотрела на

листок с сомнением и положила в карман.

Доктор Монро пересчитал деньги, убрал в ящик стола и попрощался с

нами.

— Еще один вопрос, — добавил я.

Доктор вздохнул.

— Мне нужно направление на операцию груди.

Он нацарапал что-то на бумажке.

— Две тысячи долларов, — сообщил он, протянув листок с номером

телефона.

Мы вышли на улицу.

— Теперь в аптеку? — я хлопнул Грант по плечу. — А потом в бар. Я

проставляюсь.

Она нехотя согласилась.

**

Днем в баре было тихо. Бармен, тем не менее, едва мирился с нашим

присутствием.

Мы положили на стойку бара коричневые пакеты, набитые гормонами и

шприцами.

— Два пива и два шота, — заказал я выпивку. — Грант, что с тобой?

— Вся моя жизнь летит в пропасть, — ответила она.

Я понимал, о чем она говорит.

— Это важное решение, — согласился я. Она кивнула, но в воздухе

повисло что-то несказанное.

Мы заказали еще пару пива, а потом еще.

Грант немного приоткрыла карты.

— А как с женщинами? Кто после такого захочет с нами встречаться?

Мне стало грустно.

— Мне сорок один, — сказала она. — Жизнь, по сути, это постоянное

ожидание, когда начнется настоящая жизнь. Я запуталась.

Слезы капали на барную стойку. Мы наблюдали за посетителями бара.

Заметили ли они, что Грант плачет? Мы схватили свои коричневые

пакеты и переместились за угловой столик. Грант издавала хлюпающие

звуки. Было страшно видеть ее такой.

Я потянулся к ней рукой и взлохматил волосы Грант.

— Все наладится, слышишь?

— К черту успокаивающий тон, — сказала она жестко. — У тебя все по-

другому!

— Ты о чем?

Грант высморкалась в салфетку.

— Ты многого не знаешь обо мне. Никто не знает.

Я опрокинул шот виски. Горло перехватило.

— Грант, — я сказал спокойно. — Ты можешь сказать мне все, что

захочешь.

Она изучающе смотрела на меня.

— Я поддельный буч.

Я удивленно посмотрел.

— Как это?

— Я на самом деле не буч.

Я недоверчиво засмеялся.

— Ну ты поймала меня. Я почти поверил.

Она покачала головой.

— Ты не понимаешь.

У меня кружилась голова от выпитого. Я пожалел, что глотал виски с

такой скоростью. Бармен подошел к нашему столику и протер его.

— Вам пора, — сообщил он.

Мы поняли, о чем он говорит. Компания мужчин у двери с

перекошенными от злости напополам с отвращением лицами. Мимо них

нам не пройти.

Бармен кивнул на заднюю дверь.

— Вам пора.

Мы взяли коричневые пакеты и пробежались к машине Грант через

заднюю дверь бара. Я заблокировал двери. Она заводила мотор.

Мужчины бежали к нам. У одного из них был лом в руках. Грант жгла

резину.

Наша машина вылетела на тротуар и вынырнула на дорогу прямо перед

носом ничего не подозревавшего водителя, заворачивающего на

парковку. Он врезался в припаркованный автомобиль. Грант прибавила

газу, мы унесли ноги.

**

Мы сидели в машине у дома Глории и курили. Мои руки тряслись.

— Грант, ты готовый пилот Формулы-один.

Она молчала. Она была слишком пьяна, чтобы водить машину.

— Пойдем ко мне, — я пытался уговорить ее подняться. Это было

бесполезно. — Вернешься домой попозже.

Грант покачала головой.

— Куда поедешь? — спросил я.

Она покачала головой.

— Понятия не имею.

— Пойдем ко мне, — повторил я, но смысла не было. Грант выкинула

окурок в окно и завела двигатель.

Выходя из машины, я добавил:

— Скажи этим парням в баре, что ты поддельный буч.

Грант посмотрела на меня. Грусть блестела в ее глазах. Я показал на

зеркало заднего вида.

— Посмотри и скажи себе в лицо, что ты не буч. Ты та, кто ты есть, Грант. Не нужно ничего доказывать.

Грант отдала мне свой коричневый пакет.

— Ты серьезно? — спросил я.

Она пожала плечами.

— Я уже не понимаю, что серьезно и что нет.

Я поднялся к себе и позвонил Эдвин. Никто не отвечал. Я выпил пива и

посмотрел на шприцы. Их иголки страшно меня пугали. Я удивился тому, что, кажется, готов всаживать их в себя. Я потрогал капсулы с

гормонами, как будто они расскажут, чего мне ждать. Они молчали.

Я зашел в туалет, снял брюки и повесил их на дверь. Сел на крышку

унитаза и взял в руки шприц. Я всерьез?

Один из вопросов Грант задел меня. Полюбит ли меня кто-нибудь, когда

тело начнет меняться? Я вспомнил, как хорошо было с Терезой, и

почувствовал себя еще более одиноким. Я разозлился на Терезу. Ее

любви оказалось недостаточно, чтобы поддержать меня в трудный

момент.

Перед моими глазами проносилась вся моя жизнь. Этот фильм смотреть

не хотелось. Я вспомнил, каково было расти, ощущая себя непохожим

на других. Как родители поймали меня в костюме отца.

Были и теплые воспоминания: друзья-бучи, дрэг-квин подружки, женщины-любовницы. Сейчас их нет. Я снова в одиночестве и на

перекрестке.

Я никак не мог заставить себя воткнуть шприц в бедро. Тогда представил

разбитый на парковке Нортон. Рука поднялась и вонзила иглу в мышцу.

Тестостерон вошел в меня. Оказалось проще, чем я думал.

Поднялась волна восхищения. Я почувствовал возможность изменений.

Смогу ли я сбросить этот вес с собственных плеч? Стану ли я самим

собой? Позволят ли мне просто жить своей жизнью? Я закрыл глаза и

прислонился к кафельной стене.

Через некоторое время я встал и надел брюки. Посмотрел в зеркало.

Ничего не изменилось.

**

Ничего не менялось месяца два. Мой голос оставался прежним. Я знал

наверняка, потому что звонил в бюро информации ежедневно. Мне

говорили «мэм».

Хотя нет. Кое-что изменилось в худшую сторону. Кожа потрескалась.

Тело раздулось. Настроение скакало. Что-то менялось внутри, были

видны только трещины.

Рано или поздно мне придется съехать от Глории. Она не позволит мне

общаться с детьми, когда изменения будут видны невооруженным

взглядом.

В морозный субботний день я решил отвести детей в зоопарк. На

автобусе в такой снег мы не доедем туда никогда.

— Я скоро уеду, — сказал я Глории.

— Еще кофе? — уточнила она.

Я накрыл ладонью кружку и покачал головой. Глория села рядом.

— Дети знают?

Я снова покачал головой.

— Они тебя полюбили. Не понимаю, почему.

Ее слова меня задели.

— Я хороший человек, Глория, если что.

Она покачала головой.

— Скажи им осторожно, ладно? Они все еще травмированы после

развода.

Я кивнул.

**

Скотти и Ким бежали ко мне со всех ног. Они были так закутаны, что

между шапкой и шарфом оставались только глаза.

Глория бросили мне ключи от машины. Она грустила.

— Осторожнее на дороге, снег идет.

Думаю, на самом деле ее волновало что-то другое.

— Не волнуйся, — попросил я.

К тому моменту, когда мы бросили машину у зоопарка, на дороге

образовались сугробы. Снег продолжал падать крупными хлопьями.

Людей и детей было мало.

— Сделаем снежных ангелов? — спросила Ким.

— Не сейчас, — ответил я. — Когда поедем домой.

**

Я увидел беркута издалека. Он сидел на жердочке. Когда мы подошли

ближе, я заметил, что в клетке их двое: самец и самка. Самка спрыгнула

в снег и чистила перышки. Возможно, она веселилась. Но я вспомнил, что в газете писали: она снесла яйцо, птенец погиб. Может, это танец

отчаяния.

— Что он делает? — спросила Ким.

— Она играет в снегу, — возможный вариант. — Это девочка-беркут.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Девочки крупнее.

**

Дети подбежали к вольеру с белым медведем раньше меня. Медведица

играла с медвежонком. В газете писали, что медвежонок родился три

месяца назад. Он еще не выходил из вольера.

Дети умилялись, глядя на медвежонка. Медведица сидела рядом.

Медвежонок потянулся к матери и начал пить молоко.

— Хочу есть, — сообщил Скотти.

В столовой было пусто, только двое рабочих пили кофе в углу. Я заказал

хот-доги и горячий шоколад.

— И орешки для зверей, — попросила Ким.

— Думаю, их нельзя кормить, — засомневался я.

— Тогда орешки для нас, — заключила она.

— И три пакета орехов, пожалуйста, — сказал я продавцу. Он посмотрел

на меня с отвращением. «Не надо», — подумал я. — «При детях не

надо». Я нащупал деньги в кармане, чтобы поскорее закончить с

покупкой.

— Девять долларов восемьдесят центов, сэр, — ухмыльнулся он.

Я бросил ему десятку и прибавил:.

— Сдача вся ваша, мэм.

— Пошли на улицу, сядем на скамеечке, — сказал я детям. Ким

смотрела на меня с подозрением.

Я стряхнул снег со скамейки.

— Почему ты назвала его «мэм»? — спросила Ким.

Я пожал плечами.

— Он вредный.

Она не отставала.

— Ты ему не нравишься?

Я кивнул.

— Почему? Как он понял, что ты ему не нравишься?

— Не знаю. Ты же видела в школе хулиганов, которые ведут себя

отвратительно без причины?

Она кивнула.

— Но почему он назвал тебя «сэр»? Он же видит, что ты женщина.

Я вздохнул и отложил хот-дог. Последний кусок застрял у меня в горле.

Пришлось сделать большой глоток шоколада.

— Он знает, что я женщина. Он цепляется, потому что я выгляжу

странно.

Я знал, что ее любопытство на этом не остановится.

— Я не выгляжу, как твоя мама. Я отличаюсь от большинства женщин.

Некоторые это не одобряют. Они считают, что я выгляжу неправильно.

Ким сдвинула брови.

— И почему ты не носишь платье? Почему не отрастишь волосы?

Я улыбнулся.

— Так я тебе не нравлюсь?

Скотти посмотрел на меня и широко улыбнулся. Я вытер с его носа

каплю кетчупа.

— Я не хочу меняться, — сказал я Ким. — Я думаю, что мальчики и

девочки имеют право выглядеть так, как хотят. К ним не должны из-за

этого цепляться.

Ким сняла перчатку и погладила меня по щеке. Она смотрела мне в

глаза.

— Что ты видишь?

Я задумался, растет ли у меня борода.

Она пожала плечами и надела перчатки.

— Знаешь, что мы тебе подарим на рождество? Радио! — признался

Скотти.

— Скотти! — закричала Ким. — Нельзя рассказывать! Ты все испортил.

Скотти заплакал.

— Ничего страшного, — обнял я его. — Все в порядке. Кстати, я хочу вам

кое-что рассказать.

Ким резко села. Она как будто ждала этого момента. Я обнял их обоих.

— Мне нужно уехать еще до рождества. Мне нужно найти работу.

Мы замолчали. Скотти обнял меня обеими руками и заплакал:

— Нееет! Не уезжай! Я буду очень хорошо себя вести!

Я поцеловал его шапку.

— Скотти, ты хорошо себя ведешь. Дело не в вас. Я очень вас люблю.

Мне просто пора найти работу.

Ким положила руки на колени и смотрела перед собой.

— Я очень люблю вас обоих, — сказал я. — Я буду скучать.

— Тогда зачем уезжать? — крикнула Ким. — Найди работу здесь!

Ей хотелось знать причину.

— Ким, для меня небезопасно жить здесь. Я отличаюсь от других.

Ее лицо скомкалось. Она заплакала.

— Я найду место, где будет безопасно.

— Можно я поеду с тобой? — спросила она.

Я сильнее обнял Скотти и притянул Ким к себе. Она не двинулась.

— То, куда я собираюсь, не совсем место, — мне хотелось объяснить, не

объясняя.

— Представьте, что вы ищете меня в комнате. Вы везде посмотрели: в

шкафу, под кроватью, за дверью — а меня нигде нет.

Скотти посмотрел вверх.

— А где ты?

— Я там, где безопасно. Куда никто не заглянет. Я на потолке.

Представьте, что вы ищете меня тут: между деревьями, под скамейками, за домиком слона. Где я спрячусь?

Дети посмотрели на меня и покачали головами.

— В небе, где гуляет ветер, — сказал я. — Там безопасно. Никто меня не

найдет. Я буду рядом с вами.

Скотти вытер слезы перчаткой.

— Когда я вырасту и стану ветром, я смогу подняться к тебе в небо.

Я кивнул и обнял его крепче. Слезы капали с подбородка Ким, но лицо

было спокойным.

— Ты будешь приезжать в гости?

Я подумал перед тем, как ответить.

— Мы увидимся, но не очень скоро. Когда будет безопасно вернуться.

Я показал на беркутов.

— Они вымирают. Их еда отравлена пестицидами, люди в них стреляют.

Знаете, что они придумали?

Дети покачали головами.

— Они поднялись в горы. Над облаками. Они останутся там, пока здесь

не станет безопасно.

Ким погладила меня по щеке холодной и мокрой перчаткой.

— Пожалуйста, забери меня с собой.

Слезы жгли глаза.

— Мне придется жить в одиночестве, Ким. К тому же твоя мама любит

тебя. Ей хочется, чтобы ты была рядом. Расти, Ким. Я вернусь, обещаю.

Снег падал так быстро, что мы почти превратились в сугробы. Я

стряхнул с нас снежные шапки и поцеловал Скотти в нос перед тем, как

замотать ему шарф заново. Я встал на одно колено перед Ким и

протянул руку. Она прыгнула ко мне так быстро, что мы почти упали.

Проходя мимо беркутов, Ким забежала вперед, остановилась и

смотрела.

— Они счастливы здесь?

Я покачал головой.

— В небе они были бы счастливее.

Я поднял голову. Снежинки падали на ресницы и щеки.

— А теперь можно сделать снежного ангела? — уточнил Скотти.

Я кивнул. Скотти и Ким упали на спину. Они махали руками и ногами, крича: «Смотри, смотри».

Я катал снежный ком.

— Что ты делаешь? — спросила Ким. Они подошли ближе.

— Делаю снеговичку.

Ким нахмурилась.

— Это снеговик, а не снеговичка.

— Откуда ты знаешь? — поддел ее я. — Ты же ее еще не видела.

Скотти начал катать другой снежный ком.

— Можно я тоже?

Я кивнул и помог ему катить.

Ким топнула ногой.

— Снеговичек не бывает. Только снеговики.

Я поставил снежный ком Скотти на свой.

— Помогите сделать голову.

Ким хныкала. Я обнял ее за плечи.

— Так расстроилась?

Она кивнула и заплакала. Я вытер ей нос.

— Ну и ладно, — сказал Скотти. — Сделаем снеговика.

Я кивнул.

— Поможешь сделать голову?

Ким высморкалась и кивнула. Мы сделали голову, и я поставил ее

сверху. Я нашел камешки, и мы сделали из них рот, нос и уши.

— Нужен шарф, — сказал я. Дети кивнули. Я снял шарф и обернул

снеговику вокруг шеи.

Я вынул пачку сигарет.

— Не надо, — запротестовали они.

— Но у снеговика обычно бывает трубка. Трубки у меня нет. Могу дать

ему сигарету.

— Нет! Он не курит! Он умный, — кричали дети.

Я засмеялся.

— Ну хорошо. Он все равно красавчик.

Скотти кивнул и упал на спину.

— Снежный ангел!

Он махал руками и ногами.

— Ты как? — спросил я Ким.

Она кивнула. Я поправил на ней шарф.

— Извини, что расстраиваю тебя. Захотелось подразнить.

Она пожала плечами.

— Все нормально.

— Мне жаль, что так вышло.

— Нет, — сказала она. — Все нормально со снеговичкой.

Я улыбнулся.

— Почему бы нам не назвать его «снегоно»? Тогда мы сможем любить

его независимо от того, как он выглядит.

Ким серьезно кивнула.

**

Ким молча смотрела в окно машины, когда мы возвращались домой.

— Они ужинали? — уточнила Глория.

Я кивнул.

— Идите в ванну, — велела она детям.

— Мам, мы слишком устали, — сказал Скотти.

Глория улыбнулась.

— Ну ладно, идите спать. Но завтра чтоб помылись без причитаний.

Скотти светился от радости.

— Можно Джесс нас уложит спать?

Глория посмотрела на меня. Я кивнул.

Скотти и Ким натянули пижамы и поцеловали маму на ночь. Я заправил

одеяла на их кроватях.

— Прочитай нам, — велел Скотти. Я взял книгу с тумбочки.

Ким ткнула в закладку.

— Вот здесь закончила мама.

Я приступил:

Куда иду? Не знаю сам.

Иду по лугу, по лесам,

Взберусь на холм, побуду там.

Куда иду? Не знаю сам.

Скотти зевнул. Я поцеловал его взмокший вихор. Занавески тихонько

покачивались, тени скользили по комнате.

То запущу воздушный змей,

Пускай летит за семь морей,

Ему виднее свысока,

Какого цвета облака.

Мой голос ломался, как у мальчишки в переходном возрасте. Он

становился ниже. Гормоны работали.

Ким посмотрела на меня с грустью.

— Я ведь больше никогда тебя не увижу, да? — спросила она.

Я поцеловал ее лоб.

— Я обязательно вернусь, когда смогу. Обещаю, что мы увидимся.

Засыпай.

Она вздохнула и натянула одеяло до подбородка. Я читал, пока она не

уснула.

Пускай летит быстрее птиц,

Туда, где нет печальных лиц.

Мой змей подобен облакам,

Куда летит, не знает сам.

Глава 15

Апрельским утром перемены окончательно произошли. Я лежал в

кровати. За окном надрывались птицы. Простыни хранили утренний

холодок. В воздухе сладко тянуло весной.

По привычке мне захотелось покурить, но вместо этого я отправился в

ванную. Глядя в зеркало, я заметил что-то необычное. Волоски на

щеках. Лицо стало более худым.

Я разделся и постарался объективно оценить форму тела. Сухое и

подтянутое. Бедра съежились. Руки были рельефными, видны мышцы. Я

всегда был спортивным парнем или мышцы отреагировали на гормоны?

В любом случае, теперь это был я. Это снова было мое собственное

тело, как и до переходного возраста. Я вспомнил жалобы одноклассниц

на маленькую грудь. Я всегда втайне завидовал им. Это моя следующая

цель.

Я скопил немалую сумму денег и был готов заплатить за операцию по

удалению груди. Я осторожно вымыл свое собственное тело. К нему

было приятно прикасаться. В нем было удобно. Мир словно стал

добрее.

Я причесался у зеркала и подумал, что теперь можно наведаться и в

мужской салон.

Бучи не ходят в мужской салон. Я всегда стригся на кухне у друзей-

парикмахеров.

**

Зимой я купил старенький Триумф у парня с работы. Теперь вывел его

из гаража, залил свежее масло и покатил через весь город в незнакомый

район, чтобы можно было никогда сюда не возвращаться в случае чего.

Парикмахер улыбнулся.

— Минутку, сэр.

Меня залило счастьем. Я постарался сделать вид, что ничего не

произошло, и раскрыл журнал «Популярная механика». Так далеко

заходить мне еще не приходилось.

Парикмахер взмахнул красной накидкой.

— Сэр? — он указывал на кресло.

Меня накрыли накидкой и затянули ее вокруг шеи.

— Подровнять?

Я посмотрел в зеркало.

— Может, что-то новенькое. Пришло время что-то менять.

Парикмахер улыбнулся.

— Ваше право.

— Не знаю. Что-нибудь стильное.

Парикмахер откинул назад мои волосы и закусил губу.

— «Площадку»?

— Да, пойдет.

Бритва ходила по моей голове взад и вперед. Волосы падали на нос.

Парикмахер смахивал их кисточкой. Он подрезал и подравнивал, пока не

получил симметричную, идеально ровную поверхность. Он смахнул с

меня волосы кисточкой. Я дернулся, чтобы встать. «Рано», — сказал он

и намазал мне щеки кремом для бритья.

Опасным лезвием он сбрил все, что на них было. Стер остатки крема

полотенцем. Я решил, что теперь уже всё, но он плеснул на ладони

одеколон и приложил к моим щекам. Нанес пудру на кисточку и провел

мне по шее. С улыбкой откинул красное покрывало и дал мне зеркальце.

— Нравится, друг мой?

На этот раз можно было не скрывать восторга. Меня приняли за своего.

**

Финальный тест: мужской туалет.

Я бродил по универмагу, пока были силы терпеть. Когда вариантов не

осталось, я направился в мужской туалет. Как все пройдет? Рано или

поздно попробовать придется.

Я с волнением открыл дверь. Двое мужчин стояли у писсуаров. Бросили

взгляд в мою сторону и отвернулись. Пока всё проходило как надо. Я

зашел в кабинку и закрыл за собой дверь.

Если бы они захотели, они бы увидели под дверью, в каком направлении

стоят мои ботинки. Писают ли мужчины сидя? Я спустил воду, чтобы

приглушить звуки. Тут что-то холодное коснулось меня. Туалет

переполнился, вода полилась на пол. Я подпрыгнул, но джинсы успели

намокнуть. Я наспех застегнул их и побежал через полный посетителей

универмаг к мотоциклу.

Я мечтал о том, чтобы вернуться домой и принять душ. Может быть, он

поможет смыть это идиотское ощущение. Но вместо этого я сел на

мотоцикл и постарался трезво оценить ситуацию. Все прошло довольно

прилично. В следующий раз нужно последить за уровнем воды, когда

буду смывать, вот и все. Зато, когда я вошел, меня почти не заметили.

Победа.

Теперь я могу посещать общественный туалет, когда захочу, без

смущения и стыда. Счастье.

**

Восторг накрывал меня. Мир перестал напоминать позорную прогулку на

плацу. Но одновременно произошло неожиданное: я перестал

существовать. Внутри я всё еще был собой, с травмами и страхами.

Снаружи видели кого-то другого.

Однажды я выходил с завода макаронных продуктов после ночной

смены. Шел к своему байку. Передо мной шла женщина, я догонял ее.

Она оглянулась и ускорила шаг. Я сбавил скорость. Она шла все

быстрее, пока, наконец, не исчезла в переулке. Меня можно бояться!

Перемены по всем фронтам.

Кроме двух, пожалуй: мне все еще приходилось работать, чтобы

содержать себя, и я боялся, что рано или поздно меня раскроют.

Буффало — маленький город.

— В какой школе учился, Джесси? — спросил Эдди, когда мы вместе

выгружали коробки из грузовика.

Соврать?

— Беннетт, — сказал я правду.

— Серьезно? Выпуск какого года?

Я задумался над ответом. В рабочей анкете я указал полное среднее

образование.

— Сменил пару школ, так что выпуск был в другой. Году в 65-м.

— Серьезно? Мой зять учился примерно в то же время. Бобби. Он был в

спортивной команде. Помнишь его?

Насильник Бобби. Мои кулаки сжались вместе с зубами.

— Хм… нет, не припоминаю.

Эдди кивнул.

— Ну и ладно. Ублюдок он редкий. Ты в порядке?

— Да, голова закружилась.

— Посиди минутку, отдышись, — посоветовал Эдди.

— Я сбегаю быстренько в магазин, ладно?

И я ушел, ускоряя шаг. Я бежал от прошлого.

**

Наверное, кто-нибудь другой просто уехал бы. Но я боялся оказаться

еще в менее знакомом и еще в более жутком месте. Я остался в

Буффало. Я знал, что меня могут узнать те, кто был знаком со мной в

прошлом. Иногда я не успевал заметить их заранее и скрыться.

Так было в тот раз, когда Глория с детьми бродили по магазину в центре

города. Я торчал в мужском отделе. Глория узнала меня, как только

наши взгляды встретились. Ее челюсть отвисла. Она схватила Скотти и

Ким за руки и потащила к выходу. Дети сопротивлялись. Скотти

испугался и заплакал. Ким кричала: «Джесс! Смотри, Джесс!».

Я подошел к Глории и положил руку на плечо. Она дернулась в ужасе и

обняла детей, как будто я был самим графом Дракулой.

— Глория, ради бога, я просто пытаюсь выжить. Что такого страшного?

— Отвали. Что ты сделала с собой? Что происходит?

— Я пытаюсь жить. Расслабься, Глория.

Ким потянулась ко мне, но Глория дернула ее за руку.

— Уходим, Ким, Скотти, — сказала Глория и увела их к выходу. — Ты

больна. Тебе нужно к врачу.

Я протянул к ней раскрытые руки:

— Глория!

Люди останавливались посмотреть на нас.

Ким вырвалась и прибежала. Я поднял ее на руки и нежно обнял.

— Ты все еще любишь меня? — прошептала она.

Я поцеловал ее в нос.

— Больше, чем раньше.

Поставил на пол. Она убежала к Глории.

— Бывшая? — спросил продавец.

— А?

— Бывшая подружка? — он кивнул в сторону выхода.

— Типа того, — ответил я.

**

Мне подвернулась постоянная работа в переплетной. Ученик мастера.

Парень из отдела кадров внимательно рассматривал меня. Я боялся

покраснеть.

— Вы производите впечатление приличного молодого человека, —

заявил он.

Еще полгода назад он назвал бы меня монстром.

Постоянная работа — отличная новость. Но больше мне делать было

практически нечего и не с кем. Плохие новости. Моей единственной

радостью был мотоцикл.

Я решил купить байк покруче. Рано утром в субботу прикатил в Вест-

Сайд посмотреть на Харли-Дэвидсон Спортстер, о котором прочитал в

газетном объявлении. «Спросите Майка», — говорилось там.

— Разбираешься? — спросил Майк.

Мы присели у байка рядом с его гаражом.

Я ответил положительно, но мне казалось, что я вру. Мужчина покупает

мини-Хонду и провозглашает себя экспертом. Женщина может кататься

на Харлее с полным обвесом всю жизнь и все равно считать, что ее

уровень знания темы недостаточен, чтобы участвовать в

интеллектуальной беседе.

Он рассказал, что очень любит этот байк. Это было видно в каждом его

движении. То, как он прикасался к мотоциклу, говорило о его нежности.

Его новая подружка поставила условие: или мотоцикл, или она. Он

принял верное решение.

Я протянул Майку пачку банкнот и завел двигатель.

— Прокатись в Канаду, — предложил он. — Через десять минут ты

будешь на мосту Мира. Она раскроет свой потенциал.

Я надел шлем, махнул ему и укатил.

В придорожной забегаловке я заказал 30-сантиметровый хот-дог и

уселся за столиком. Вокруг реяли чайки, надеясь на хвостик булки.

Очередь на границе была видна издалека. Сколько сотен раз я катался в

Канаду в своей жизни? Но в качестве мужчины путь в соседнюю страну

мне был заказан. У меня нет военного билета.

Вьетнамская война едва закончилась. Меня восхищала способность

крошечной страны выстоять против таких неблагоприятных

обстоятельств. Может, помогли пикеты, на которые ходила Тереза.

Президент Форд должен принести извинения всем, кто отсиделся без

военного билета, чтобы они наконец вернулись домой.

Пересечь границу не получится и по другой причине. У меня нет

паспорта на мужское имя. Я открыл кошелек и посмотрел на

свидетельство о рождении. Водительские права. Везде «пол: женский».

Как получить мужской пол официально? Везде нужны документы. Даже

чтобы открыть счет в банке, не то что кредитную карту. Я снова

почувствовал себя неполноценным. Даже у преступников больше

возможностей, чем у меня.

Я перевернул права и посмотрел на срок годности. Июль 1976. Осталось

чуть больше года. Как обновить женские права так, чтобы они стали

мужскими? Что сделают со мной копы, если остановят на безлюдном

участке дороги с женскими правами? А если у меня совсем не будет

прав? Оба варианта были опасными для здоровья. В Буффало не

выжить без личного транспорта.

Я смотрел на реку Ниагара. Очень хотелось прокатиться по знакомым

дорогам еще разок на новом Харлее. Я задыхался. Теперь мой мир и

расширялся, и сужался одновременно.

**

Моя борода поражала разнообразием: светлый, рыжий, темный и седой

оттенки, всё сразу. За этим многоцветным кустом легко было спрятаться.

Меня не узнавали.

Меня бесила грудь еще сильнее, чем раньше. Я бинтовался каждый

день, мышцы ныли. Я накопил деньги и позвонил хирургу.

— Удаление груди, — сказал я.

— Да, да, — ответил он. — Уменьшение груди.

— Это очень больно? Как долго это происходит?

— Это же не радикальная мастэктомия, — ответил он. — Сделаем

надрез и уберем часть ткани. Это будет не очень приятно, но сможете

вернуться к работе через неделю-две.

Меня мутило от физиологических подробностей. Обычное дело.

— У вас есть нужная сумма? — уточнил он.

Да. Я был готов.

Назначил дату и ушел с работы в четверг, сказавшись больным.

**

Вечером в четверг я лежал в постели и смотрел в потолок. Чувствовал

волнение, но не страх. Мне хотелось чувствовать себя комфортно в

своем теле. Мне не хватало Терезы. Жаль, что она не решилась

сопровождать меня в этом путешествии. Одна ночь любви, когда мне

хорошо в моем теле — разве это слишком много? Тереза. Мысль о ней

разворошила воспоминания. Я вертелся и не мог уснуть.

Куда бы я не шел, попутчиков у меня не было.

**

Утром я приехал в больницу чуть заранее, чтобы заполнить все бумаги.

Медсестра улыбалась мне:

— Вы к кому?

— К доктору Костанца.

Ее лицо вытянулось.

— Подождите здесь.

Она вернулась минут через пять. Доктора на месте не было. Их не

предупредили. Она отправила меня на пост старшей медсестры на

шестом этаже. Там было три медсестры.

— Меня записали на операцию к доктору Костанца, — настаивал я.

Медсестры переглянулись.

— Для вас сейчас нет палаты. Придется переодеваться в туалете.

Я возражал:

— В каком смысле?

— Минутку, — попросила она.

Медсестра вернулась с халатом, бритвой и упаковкой антисептика.

— Побрейте подмышки, волосы на груди и лобке и наденьте халат на

голое тело.

— Волосы на лобке?

Она хрюкнула.

— Так положено.

Я понадеялся, что они правильно поняли, какая операция мне нужна.

Возможно, я успею поговорить с врачом до начала процедуры.

— Не туда! — зачирикала медсестра, когда я открыл дверь мужского

туалета. Я повернулся к женскому, но она вскрикнула: «И не туда тоже!».

Я ничего не понимал. В итоге они нашли мне комнату. Я помылся.

Побрил подмышки впервые за много лет. Когда волосы только начали

расти, мама настаивала, чтобы я постоянно брил их. Это будет в

последний раз.

Я побрил бороду, обещая, что с этого момента буду заботиться о своем

теле еще лучше. Я поклялся: что бы ни ждало меня в будущем, я не

стану поддаваться эмоциям.

Я был готов. Сел на стул, ожидая врача. Медсестры чирикали в

коридоре, обсуждали какие-то внутрибольничные темы, здоровые ткани, патологоанатомические исследования.

Медсестра зашла, улыбнулась и показала на носилки, стоящие в

коридоре.

— Можно я пойду? — спросил я. Она покачала головой.

Я лег на носилки, и меня повезли по коридору. Было видно только

потолок. Искусственного света. Много ламп. Хирургический кабинет.

Люди в масках надо мной. Я надеялся, что они не злые.

— Кто из вас доктор Костанца?

Одна из масок ответила:

— Он в отпуске. Не волнуйтесь.

Я хотел запротестовать, но в мою вену ввели иголку, и комната

растворилась.

**

Когда я проснулся, мир потряхивало. Трудно было сфокусировать

взгляд. Мужчина пялился с соседней койки. Медсестры подглядывали из

коридора. Я старался не терять сознания.

Священник зашел в комнату.

— Где она?

— Кто? — спросил я. Комната крутилась вокруг меня.

Священник присел к моей койке.

— Потерянная душа ищет моей помощи, — прошептал он.

— Они увезли ее по коридору, — ответил я. — Поторопитесь и догоните.

Я попытался сесть. Боль кромсала мою грудь. Я привлек внимание

нескольких медсестр. Они до сих пор стояли в дверях.

— Можно мне обезболивающее?

Они посовещались. Ко мне подошла одна из них.

— Слушайте, — сказала она. — Я ничего не знаю. Но больница работает

для больных. Вы договариваетесь с Костанца мимо кассы, дело ваше.

Но эта койка и наше время — для больных.

Сколько они позволят мне лежать здесь? Час? Два? Я захотел уйти в ту

же минуту. Мечтал попасть домой. Перекинул ноги через край койки и

попробовал встать. У меня получилось. Я осторожно оделся.

Лифт ехал целую вечность. Я зашел и нажал на первый этаж.

Медсестра, увозившая меня на операцию, придержала дверь и вложила

мне что-то в руку. Пропоксифен, завернутый в бумажное полотенце.

Анальгетик.

— Мне очень жаль, — прошептала она.

От остановки автобуса пришлось идти пешком. У запертой двери я

вспомнил, что нужно поддать ее плечом, чтобы ключ провернулся. Это

вышло не сразу. Возможно, я повредил руку. Но я был дома.

Я лег пластом на кровать. Последняя мысль перед тем, как отключиться: какой сегодня день недели?

**

Я проснулся и не мог понять, где я. Грудь очень болела. Я осторожно

встал.

В зеркале было мое отражение. Этот человек проспал несколько дней.

Моя грудь была забинтована. Вот оно: тело, о котором я мечтал. Всё

оказалось слишком сложно.

На кухне нашлись бутылка Пепси-колы, холодная пицца и кусочек

шоколадного торта. Детский завтрак моей мечты.

Я позвонил Эдвин.

— Приносим свои извинения, — я услышал механический голос, — этот

номер отключен.

Я позвонил ее сестре. Дрожащим голосом она сказала, что Эдвин

застрелилась несколько недель назад.

Я положил трубку.

— Эдвин… Эд… — шептал я, как будто она спала и я мог ее случайно

разбудить.

Я вернулся в постель и потерял сознание. Когда проснулся, у меня

теплилась надежда, что все это мне приснилось. Я позвонил бригадиру.

— Где тебя черти носят? — ревел он в трубку.

— Я серьезно болел.

— Справка есть?

Я задумался.

— Нет.

— Уволен, — бросил он трубку.

Я приходил в себя и отключался следующие несколько дней.

Просыпался от боли, но скорее боли эмоциональной, чем физической.

Менял повязки и рассматривал шрамы. Их было всего два, но через всю

грудь. Вместе со стежками они напоминали рельсы. Прошла примерно

неделя, и заживали они хорошо. Я надел свежую футболку.

Что-то подтолкнуло меня к холодильнику за пивом. Точно: Эдвин

покончила с собой. Невозможно представить, что твоего друга больше

нет в живых. Как это случилось? Неужели я не заметил, что с ней

происходило?

Я вспомнил, как она рассказывала об отрывке из книги, в котором

говорилось о проблеме. Я перебрал все книги в шкафу, но той книжечки

не было. Наконец я нашел ее нераспакованной в чулане. Сел на пол и

принялся листать. Она обвела кусок синими чернилами: Ничто не сравнится с нашим двойным осознанием себя, со

способностью смотреть через призму чужого взгляда, с

необходимостью мерять душу по общей линейке общества с двумя

только чувствами: презрение и жалость. Каждый из нас живет в

двойственности: американец и негр одновременно, две души, два

разума, два непримиримых вектора, два идеала — в одном чернокожем

теле, чья упрямая сила только держит их вместе.

Я посмотрел на дарственную надпись, на то, как она заменила точку над

i маленьким чернильным сердечком. Боль ковырялась в моем теле, как

раздуваемый ветром огонь.

— Эд! — заплакал я. — Пожалуйста, вернись. Помоги мне понять. Я

буду хорошим другом, если ты вернешься.

Тишина была мне ответом.

Одно пиво за другим: я порядочно накидался. Я оплакивал потерю

Эдвин. Потерю Терезы.

Я пошел проветриться и почему-то сел на автобус, следующий в парк

развлечений. Мне захотелось выиграть плюшевого медведя, о котором

так мечтала Тереза. Начнем с пива. Девушки за стойкой хихикали и

посматривали на меня.

— Что вам, сэр? — спросила темноволосая.

— Пиво, — я достал кошелек.

Рыжая предложила громко:

— Скажи ему.

— Скажи мне что? — подхватил я.

— Она думает, что вы симпатичный.

Темноволосая стукнула рыжую по плечу.

— Вовсе нет. Она дурочка.

Я покраснел и ушел от бара без пива. Ярость росла во мне. Откуда она?

Мое желание сбылось — быть собой и жить без страха.

Но это было нечестно. Всю жизнь мне говорили, что я урод. А как только

я стал похож на мужчину — называют «симпатичным». То, с какой

готовностью принимали меня в мужском образе, заставляло злиться на

неприятие меня в качестве он-она.

Я сконцентрировался на плюшевом медведе. Бросая мячик в кукол, я

чувствовал напряжение в шрамах, но мне было все равно. Я завелся.

Делал ставки, парень их принимал. Я выигрывал все более

значительные призы, но не медведя. Не хватало парочки очков.

— Жаль, чувак, — сказал парень за стойкой. Он жевал сигару.

Я протянул пять долларов.

— Возьми мои деньги или я покажу посетителям, какие куклы

привязаны.

Он разозлился и протянул гигантского розового медведя.

— Голубого, — сказал я.

— Гребаный козел, — проворчал он, но медведя обменял.

**

Я пришел к Терезе домой. По дороге казалось, что идея шикарная, но

когда я постучал, меня схватил внезапный страх. Мне открыл молодой

софт-буч. Я стоял в обнимку с медведем. Он позвал Терезу.

Тереза вышла ко мне навстречу, но оставила дверь открытой.

— Как ты? — спросил я. Она пожала плечами.

Я указал на дверь подбородком:

— Буч-домохозяйка?

Дрянная реплика. Я был рад, что она не ответила. Мы стояли и молчали.

Тереза повернулась и собралась уходить.

Я прошептал имя Эдвин. Слезы покатились по моим щекам. Тереза

обняла меня. Она знала. Она поняла. Она обнимала меня, пока я не

успокоился. Я всхлипнул и посмотрел в пол. Она наблюдала за мной. Ее

лицо было в слезах. Она дотронулась до моей щеки кончиками пальцев.

Я не знал, о чем она думает. Как обычно. Было пора уходить.

— Работаешь? — спросил я.

— Бывает, — ответила она.

Она снова погладила меня по щеке и собралась уходить.

— Тереза, — позвал я. Она обернулась. — Он сидит в огороде?

Тереза покачала головой.

— Нет, Джесс. Так делаешь только ты.

Я поднял голубого медведя и протянул ей. Она покачала головой и

грустно улыбнулась. И закрыла дверь.

Я отправился домой. У супермаркета из дверей вышел маленький

мальчик, держа маму за руку. Он не мог оторвать глаз от медведя, а

когда я прошел мимо них, он повернулся и продолжал наблюдать за ним.

Мать тащила его, а потом обернулась и заметила, что происходит.

— Позволите? — спросил я ее, кивнув на медведя. Она удивилась, но

кивнула. Я протянул мальчику медведя:

— Береги ее, хорошо?

Он кивнул. Его руки еле держали гигантскую игрушку.

Мама тронула его за плечо:

— Скажи дяде спасибо.

Глава 16

Солнце выглядывало из-за горизонта. На морозе моя борода индевела.

Я устало поднялся в автобус для временных сотрудников.

— Эй, Джесс, — ко мне подсел Бен и протянул гигантскую лапищу. С

первого взгляда казалось, что он раздавит мою ладонь, но в нем было

много деликатности. Я посмотрел на этого человека-медведя и искренне

улыбнулся ему.

Бену мороз был нипочем.

Как-то раз он достал серебряную фляжку из кармана пальто и

предложил мне. Я глотнул и закашлялся.

— Это бурбон «Wild Turkey», — улыбнулся он. — Глоточек с утра будит

во мне здоровый оптимизм.

Он целыми днями будил в себе оптимиста.

Наш автобус стоял у забегаловки. Я видел, что происходило внутри.

Энни, симпатичная официантка, разливала кофе и шутила с

посетителями. Вожделение, смешанное с тоской по нежности, надавило

на грудь. Я чуть не заплакал.

— Неплоха цыпочка? — парень на переднем сиденье спросил друга.

Бен видел, что меня скрутило.

— Эй, заглохни, — рявкнул он.

Парень обернулся.

— А тебе что?

— А мне сестра, — улыбнулся Бен.

— О, прости, чувак, — извинился тот. Покосился на меня. — Мы

знакомы?

— Работал в Техасе? — спросил я.

Он покачал головой.

— Тогда вряд ли.

Автобус набирал скорость. Нас везли на завод в Тонаванду. Агентство

обещало несколько смен и возможность постоянного найма. Мы с Беном

уютно молчали. Когда вокруг забубнили, я спросил:

— Энни действительно твоя сестра?

Он улыбнулся и подмигнул.

— А ты работал в Техасе?

Я улыбнулся и подмигнул ему.

Мы подъезжали к заводу. Вокруг него стояли линии пикета. Я понял, что

нас набрали на работу для борьбы с бастующими рабочими.

— Чертовы штрейкбрехеры! — нас приветствовали криками. Воздух был

ледяной.

Бен был согласен со мной:

— Не собираюсь в этом участвовать.

Женщина кричала в мегафон:

— Держим линию! Не допускаем прорыва! Ни единого штрейкбрехера на

заводе. Я готова на все, чтобы защитить профсоюз. А вы?

Рабочие взревели в согласии.

Копы опустили забрала шлемов и подняли дубинки размером с

бейсбольные биты. Они были готовы защищать нас и провести на завод

под прикрытием.

Приехал еще один автобус. Временные рабочие вылезли и подошли.

Нас было около шестидесяти. Я оглянулся. Один из нас крикнул:

— Душу дьяволу не продаю!

— А мне семью кормить, — буркнул другой. — Мне нужна работа.

— Я не штрейкбрехер, — крикнул Бен. — Я не лез между профсоюзом и

начальством. И не собираюсь. Позор штрейкбрехерам!

Он достал карточку профсоюза работников автопрома и поднял над

головой. Некоторые из парней тоже достали свои карточки. Я сжал кулак

и поднял его над головой. Бастующие ребята подбадривали нас

воплями.

Меньше дюжины работников согласились идти на завод под прикрытием

копов. Остальные пошли к водителю и просили отвезти нас обратно.

По дороге я слушал. Профсоюзам исполнялось двести лет, а парни

говорили о том же, что и Тереза тогда.

— Будет только хуже, попомни мои слова.

— Зато богачи наживаются будь здоров.

— Виноват не только Никсон, там вся шайка повязана. Смена

марионетки в Белом доме погоды не сделает.

Они говорили об увольнениях. О том, как они повлияли на жизнь.

Пятнадцать, двадцать, тридцать лет стажа. Увольняли всех.

— Я отдал заводу всю свою жизнь, — сказал Бен. — Когда меня

уволили, я решил, что наконец смогу отдохнуть. Но если честно, я до

усрачки боюсь, что больше ничего не найду. Вся моя жизнь была там, понимаешь?

Я кивнул. Бен толкнул меня локтем.

— Нам оплатят сегодняшнюю смену. Пойдем выпьем.

Я покачал головой.

— Не, я домой.

— Боже, Джесс. Ты всегда ускользаешь. Придется тебе со мной выпить

или я решу, что ты задаешься.

Я вздохнул.

— Стаканчик пива.

Бен улыбнулся и фамильярно положил на мое бедро руку в перчатке.

**

В зале играла знакомая мелодия «Будь поддержкой своему мужчине». Я

провалился в воспоминания. Бен рассказывал о том, как трудно расти

без отца.

— А ты, Джесс? Ты рос с отцом?

Я кивнул.

— Он был близок с тобой? Вы разговаривали?

Я покачал головой.

— Как так?

Я пожал плечами.

— Долгая история. Об этом не хочется говорить.

— А где ты вырос? — спросил он, махнув официантке.

— Много где. — я боялся, что выпью столько, что против желания

разговорюсь.

Принесли два шота и два пива. Бен тепло улыбнулся официантке и

назвал ее «дорогая», а потом снова обратился ко мне.

— Что-то есть в тебе такое любопытное, — сказал он. Я напрягся. —

Рассказал о тебе жене. Что есть такой классный парень. — Бен поднял

руку, — Не пойми меня неправильно.

Я с облегчением понял, что он не подкатывает ко мне. Он говорил все

сбивчивее.

— Сказал, что ты отмалчиваешься. А я хочу с тобой подружиться. Что

сказала жена? Я веду себя с ней так же. Она вечно на меня жалуется.

Бен наклонился ко мне.

— У тебя все в порядке, Джесси? Если что, ты скажи. Я не бог весть

какой классный парень. Но я хороший механик и отличный друг. Все мои

друзья остались на заводе. Я скучаю по ним.

Я кивнул, думая о своих старых друзьях.

— Тебя ищет полиция? — спросил он. — Если что, я понимаю. Сам

сидел два года.

Вдруг что-то изменилось в Бене. Его тело застыло и одновременно

двигалось, как поверхность озера перед грозой. Я чувствовал его

эмоции. Ему было больно, и он был готов раскрыться передо мной.

Могло ли мне показаться? Я посмотрел Бену в глаза и понял, что гроза

вот-вот разразится. Бежать поздно.

Бен открыл кошелек и достал фотографии.

— Видел? Мои жена и дочка.

Я увидел особенную улыбку дочери. Синдром Дауна.

— Люблю эту девочку, — на глазах Бена появились слезы. — Она много

чему меня научила.

Мне хотелось расспросить, чему она его научила, но я изо всех сил

эмоционально отстранялся от разговора. Он хотел очень многого, я не

мог этого дать. Что, если я доверюсь ему и пожалею об этом?

Бен выложил старенькую черно-белую фотографию мальчишки. Я

посмотрел и улыбнулся.

— Ты?

Он серьезно кивнул. Молодой Бен, худенький пацан с крупными

ладонями, зачесанными назад волосами, в поношенной кожаной куртке.

— Ты был кочегаром?

Он снова кивнул.

— Классный байк, — я показал на Харлей на фото.

Напряжение в воздухе можно было потрогать руками.

— В детстве, — сказал Бен, — я считал себя крутым парнем.

Забавно, как много значения мужчины помещают в короткие и емкие

слова. Бучи делают так же, говоря о важном.

— Меня загребли за кражу тачки. Тебя арестовывали, Джесс?

Я глубоко вдохнул и отрицательно покачал головой. Бен кивнул.

— Я был в колонии пару раз. Дикий ребенок. Сердце матери в клочья.

Бен опрокинул еще один шот. Официантка поймала мой взгляд. «Еще?»

— спросила она взглядом. Я отрицательно покачал головой.

— Я считал себя крутым. Думал, копы не смогут меня достать.

Я наклонился к нему. Было уже понятно, о чем речь.

И вот в его глазах собрался весь возможный стыд. Появились слезы. Я

ждал, что они покатятся по щекам, но они застыли на ресницах. Мне

хотелось прикоснуться к нему, проявить близость, поделиться теплом.

Но вокруг были наши коллеги и я знал, что так делать нельзя. Я

подвинулся к Бену ближе. Он заглянул мне в глаза.

Одними глазами он рассказал, что случилось с ним в тюрьме. Я не

отвернулся. Вместо этого я позволил заглянуть ему в мои глаза. Он

увидел свое отражение в глазах женщины.

— Я никому не говорил, — закончил Бен, как будто мы разговаривали

обо всем вслух, и теперь он подводил итог.

Он пошел на риск. Открылся мне во всей уязвимости. Мне хотелось

довериться ему, рассказать свою историю. Но мне было страшно.

Однако молчать после такого было невозможно.

— Знаешь, почему ты мне так нравишься, Бен?

Он впился в меня глазами, как ребенок.

— Мне очень нравится, что ты настолько же нежен, насколько силен.

Бен покраснел и опустил глаза.

— В тебе есть что-то особое, Бен, чему я доверяю. И я думаю: как это

получилось? Как ты перешел через всю эту боль и стал сегодняшним

Беном? Что изменилось? Какие решения ты принял?

Человек-медведь скромно улыбнулся. Такого уровня близости он и хотел

в нашем разговоре. Такого внимания ждал. Он подвинулся ближе.

— Когда меня выпустили под залог, я пошел работать на бензозаправку.

Там был механик. Фрэнк. Парень изменил мою жизнь.

Его голос потускнел.

— Ему было до меня дело. Он научил меня мастерству. Но кроме

прочего он сказал одну штуку, которую я никогда не забуду. Мне хотелось

убежать из дома, потому что один парень цеплялся ко мне, но драться с

ним я не мог, отправили бы в колонию. Я был страшно зол. Понимаешь?

Я кивнул.

— Я хотел убить его и уехать. Фрэнк знал. Он схватил меня за шкирку и

кричал, чтобы я понял. — Бен засмеялся. — Ты не представляешь, какой

это был тихий парень, как странно было видеть его кричащим. Я сказал, что хочу доказать, что я мужик.

Бен глотнул пива.

Я улыбнулся. История была как будто бы про буча.

— А потом?

— Я никогда не забуду, что Фрэнк сказал мне. Он сказал: «Ты уже мужик.

Не надо никому доказывать. Все, что надо доказать, — это то, каким

мужиком ты хочешь быть».

Мои глаза наполнились слезами.

Голос Бена был деликатнее улыбки.

— Что насчет тебя, Джесси? Расскажи про свою жизнь. Что тебя

изменило?

В нормальном мире я бы все ему рассказал. Я бы отплатил ему за

доверие. Но мне было так страшно, что я предал Бена.

— Нечего рассказывать, — сказал я.

Он моргнул, ничего не понимая. Мне хотелось, чтобы он оставил тему в

покое, но он вцепился, как бультерьер, а силы у него было вагон.

— Джесси, — настаивал он. — Расскажи мне что-то о себе.

Я застыл в страхе, неспособный сочинить историю и отказывающийся

говорить правду.

— Да нечего говорить, — повторил я.

Я был закрыт и подтянут. Он остался обнаженным.

Теплота стекала с его лица. Он наливался яростью, но был слишком

добр, чтобы сорваться. Как и бучи, он держал все в себе.

Я встал.

— Мне пора.

Он кивнул и уставился на бутылку. Я положил руку ему на плечо. Он

сделал вид, что не заметил.

Мне хотелось сказать: «Бен! Мне так стыдно. Я был свиньей. Мне

страшно. Я и не знал, что мужчинам могут сделать так больно, как

делали мне. Пожалуйста, прости меня».

Вместо этого я сказал:

— Увидимся в понедельник.

**

Одиночество душило меня. Мне недоставало человеческого тепла. Я

боялся, что потеряю связь с миром, если не получу хотя бы немного

нежности.

Я думал о конкретной женщине. Энни, официантка из той забегаловки

рядом с агентством. Мне казалось, что она не замечает моего

присутствия.

Но иногда я ловил ее взгляд, и она тут же отводила его, заворачиваясь в

мое внимание, как в шаль. Эта женщина была прочнее гангстера. Боже, как я влюбился! Она не относилась ни к кому серьезно. Обрабатывала

покупателей, получала чаевые и оставляла в покое.

Я сидел и наблюдал, как Энни болтает с коллегой, Фрэнсис. Мужчины-

посетители считали, что внимание персонала должно уделяться только

им. Если бы они подметили, как нежны женщины друг с другом, они бы

заревновали.

Но они не подмечали. Только я.

Энни обратила на меня внимание.

— Милый, как твой день?

Я улыбнулся.

— Как твои дела, Энни?

— Как беспечная пчела. Что тебе принести?

— Кофе и яичницу.

— Лады, — обронила она через плечо и поплыла на кухню. Она знала, что я смотрю вслед.

**

Фрэнсис и Энни рассматривали групповые школьные фотографии детей, пока кухня готовила заказы.

— Можно взглянуть? — спросил я, когда Энни принесла мне яичницу.

— Почему бы и нет, — внимательно посмотрела она.

Четыре ряда детских мордашек.

— Которая? — спросил я. Энни вытерла руки о фартук и указала на

дочку.

— Замечательная, — сказал я. — У нее твои глаза, мудрые и сердитые

одновременно.

— Чего? — Энни отобрала фотографию и умчалась. Через минутку

вернулась и брякнула мне на стол кружку, расплескав кофе. Подняла

кружку, протерла стол и пролила кофе снова. — Если хочешь читать

книжки, иди в чертову библиотеку, — развернулась она на шпильках и

ушла. Я оставил ей чаевые, оплатил в кассу и ушел.

Назавтра я заявился с крошечным букетом.

— Прости, что полез в личные дела, — сказал я примирительно.

— Лезь сколько хочешь, только покороче, лады?

— Лады, — подтвердил я.

— Что за цветок-то?

Я улыбнулся.

— Мать-и-мачеха для матери.

Она фыркнула.

— Ясно.

**

В разговоре со мной Энни была резка. Но стоило ей заговорить с

Фрэнсис, как она тотчас же расслаблялась. Они шептались. Фрэнсис

понюхала цветы и положила руку на сердце. Энни стукнула Фрэнсис по

плечу.

Я хотел, чтобы Энни проводила со мной свободное время. Полагаю, мне

удалось передать сообщение.

Энни принесла белый бумажный пакет.

— Это что? — спросил я.

Она пожала плечами.

— Кофе и вишневый пончик.

Я был в замешательстве.

— Я не заказывал.

— Я тоже цветов не заказывала. За счет заведения. Свежий пончик.

Я улыбнулся, оставил чаевые и заплатил в кассу. Вернулся к стойке и

помахал Энни. Она была занята.

— Чего забыл? — спросила она.

— Я подумал, вдруг ты… — мне было трудно решиться. Она знала моих

коллег. Если она что-то заподозрит, придется увольняться. Но мне было

безумно одиноко.

— Вдруг я что? — она смотрела с подозрением.

— Вдруг ты согласишься сходить со мной куда-нибудь?

Энни уперла руки в боки и осмотрела меня с ног до головы.

— Спроси меня еще разок.

Что-то мне подсказывало, что это хороший знак.

**

На следующее утро начался флирт. Мы веселились. Нам было хорошо.

Это напоминало старую добрую игру бучей и фэм. Но на этот раз игроки

были разного пола. По крайней мере, по мнению окружающих. Я

напоминал себе снова и снова: и по мнению Энни.

Удивительно, но мои ухаживания были одобрены коллегами. В то же

время поп-звезда Анита Брайант поддерживала религиозных фанатиков

в усилении дискриминации геев. Потрясающе, как по-разному можно

смотреть на влечение одного человека к другому.

В итоге Энни согласилась пойти на свидание.

— Почему бы и нет, — сказала она.

Пятничный вечером я постучал в ее дверь. Долго ответа не было. Я

слышал ее голос. В животе порхали бабочки. Энни приоткрыла дверь.

Дочка пряталась за ней.

— Понятно, — сказал я. Она собиралась отменить свидание. Я пытался

скрыть разочарование в голосе. — В другой раз.

— Погоди, — она открыла дверь настежь. — Девчонка, которая сидит с

ребенком, племянница, внезапно заболела, так что я с Кэти дома. У нас

температура.

Я поднял руки, желая остановить поток слов.

— У тебя и без меня полно забот.

Энни перешла к делу:

— Нет, ты заходи, садись. Хочешь поесть? Я могу приготовить.

— Ты не устала выносить тарелки?

Она засмеялась.

— Все нормально. Я не против.

— Я могу сесть на кухне, чтобы мы поболтали.

Она улыбнулась и кивнула.

Я незаметно для нее оставил маленькую сумочку, которую принес с

собой, у дивана. Может, я и зря принес фаллоимитатор на первое

свидание, но лучше иметь его под рукой. Нельзя предугадать, когда он

понадобится. Я прошел на кухню.

— Чем тебе помочь?

Она удивилась.

— Да ничем.

Кэти приклеилась одной рукой к ноге Энни и держала плюшевого

кролика второй. Я улыбнулся девочке.

— У кролика тоже температура?

Кэти посмотрела на кролика и не ответила.

— Если хочешь, мы можем измерить ее. Это мальчик или девочка?

Кэти протянула кролика вперед, как будто так лучше был виден его пол.

— Девочка, — высказал догадку я. Кэти посмотрела на маму.

— Покажи ему кролика, — велела Энни. Кэти покачала головой и крепче

взялась за мамину ногу.

— Любишь макароны с сыром? — спросила Энни.

Ненавижу макароны с сыром.

— Прекрасная идея, — сказал я.

Энни разложила по трем тарелкам нарезанную ветчину, макароны, сыр, кукурузу и белый хлеб. На одной из тарелок были изображены

Флинстоуны.

— Это моя тарелка? — спросил я у Кэти. Она отрицательно помотала

головой и крепче обняла кролика.

Энни поставила передо мной тарелку и села. Кэти подняла пустой

стакан. Энни налила ей молока.

— Будешь пиво? — спросила она меня, поскольку холодильник уже был

открыт.

— Ага, — сказал я.

— Стакан?

Я покачал головой. Она улыбнулась.

Энни принесла две бутылки пива и села за стол. Мы подняли их в

качестве тоста. Кэти хотела сделать так же и разлила молоко по всему

столу.

Энни спасала все, что можно было спасти, я рванул к раковине за

тряпкой. Мы собрали почти все молоко.

Энни расстроилась.

— Твоя еда испорчена.

— Молоко полезно для здоровья.

Кэти приготовилась плакать. Она вцепилась в своего зайца. Я улыбнулся

ей.

— Иногда я роняю что-нибудь и думаю, что все будут сердиться на меня,

— сказал я. — Я на тебя не сержусь.

Кэти прищурилась и посмотрела на меня точь-в-точь как ее мать.

— Хочешь, я тоже разолью пиво?

Кэти улыбнулась и закивала.

— А ну не смей, — сказала Энни, скрывая улыбку.

Остаток вечера прошел куда легче. После десерта Кэти протянула мне

кролика.

— Смерим температуру? — уточнил я. Она кивнула.

— Кролику надо в кровать. У него жар.

Кэти подумала и кивнула.

— Кролик хочет искупаться?

Кэти отрицательно помотала головой.

— Хочет, хочет, — засмеялась Энни и взяла Кэти на руки.

— Я помою посуду, — сказал я. — Не торопись.

Энни с подозрением покосилась на меня.

Я заканчивал с посудой, когда вернулась Энни. Она взяла полотенце с

дверцы холодильника и принялась вытирать тарелки. Сначала все было

хорошо, но чем дольше мы молчали, тем злее Энни становилась.

— Что? — спросил я.

— Я не девчонка на один раз, ясно тебе? — она глянула на меня и

швырнула полотенце. — Все думают, что одинокая женщина с ребенком

только и ждет, чтобы мужик на нее накинулся.

Я взял тряпку с раковины и пошел протереть стол.

— Я пришел за ужином и я получил его, — сказал я.

Она удивленно замолчала.

— Макароны с сыром в молоке?

Мы засмеялись.

— Я просто хотел провести с тобой время, когда ты не на работе.

— Почему? — прищурилась она.

— Ты мне нравишься. Мне нравятся сильные женщины. Ты такая.

Она покачала головой.

— Я не могу тебя раскусить.

— Ну и что?

— Если ты не можешь раскусить мужчину, значит, он опасен, — сказала

она, подходя ближе. Ситуация начала разворачиваться в мою пользу.

— Я не опасен, — сказал я. — Я непростой, но опасности в этом нет.

— Что тебе нужно, милый? — сказала Энни, проводя пальцами по моим

волосам. Очень приятно было ощущать ее прикосновение.

Я вздохнул.

— Моя жизнь — это не увеселительная прогулка. Я не ищу брака, я не

хочу никого опозорить. Мне нужно человеческое тепло.

— На одну ночь? — уточнила она.

Я пожал плечами.

— Понятия не имею, если честно.

Энни подумала. Она отвернулась, но я чувствовал, что к ней можно

прикоснуться. Я поцеловал ее в щеку. Мои губы пролетели по ее уху и

приземлились на шее. Я вошел в ритм ее дыхания.

Она внимательно посмотрела на меня, прежде чем поцеловать меня в

губы. Мы целовались страстно, но осторожно. Наши тела пришли в

движение. Она проверяла мужчину, с которым сейчас была. Я проходил

проверку. Я был нежен и нетороплив. Ее тело расслабилось. Лицо

горело. Она прижалась к моей ширинке и вопросительно посмотрела.

Мы оба знали, что нащупать вставший член не вышло.

— Мама! — позвала Кэти. Энни было неловко. Я кивнул. Энни исчезла

на пару минут и вернулась со стаканом. Налила воды и снова

удалилась.

Я вспомнил про свою сумочку. Пришло время действовать. Схватил ее и

кинулся в туалет. Закрыл дверь и снял штаны с боксерами.

Дилдо прекрасно смотрелось в трусах. Я убедился, что в брюках есть

презерватив. Энни звала с кухни. Я нажал на спуск воды в унитазе, включил воду на минутку и вышел. Я запыхался.

— Ты там бегал?

Она закрыла глаза и приоткрыла губы. Позвонил телефон. Мы

засмеялись.

— Не обращай внимания, — сказала она. Телефон звонил. Я прижал ее

к себе. Теперь все было хорошо. Она улыбнулась.

Энни волновалась. Это было заметно. Она не знала, насколько

волнуюсь я. Мне так хотелось близости с ней, что я был готов пойти на

риск раскрыть себя и быть униженным.

Она включила свет в спальне. С потолка свисал бензобак от Харлея.

— Любишь байки? — спросила она.

Я кивнул. И выключил свет. Она неловко стояла у постели. Я подошел к

ней сзади и положил руки на плечи. Я отвел ее волосы и целовал шею.

Энни повернулась и потянула меня в постель. Она дрожала.

— Волнуешься? — спросил я.

— Да иди ты, — она ответила с кривой улыбкой.

— Тебе приходилось нелегко, — подумал я вслух.

— А какой женщине не приходилось? — ответила она.

Я лег на спину и обнял ее.

— Мне очень хочется доставить тебе удовольствие, — сказал я. — Если

ты доверишься мне и расскажешь, как это сделать.

— К чему лишние разговоры, мистер? — фыркнула она. — Трахаться-то

будем?

— Если хочешь, будем, — ответил я. — Или можем сделать что-нибудь

еще. Выбирай.

Энни решила переспросить.

— В смысле «выбирай»?

— Это твое тело. Чего ты хочешь? Ты можешь показать, что тебе

нравится. Или можем забыть про тебя и надеяться, что кончу я: не

слишком быстро, не слишком долго, верно?

Энни посмотрела на меня.

— Ты меня пугаешь.

— Потому что я хочу, чтобы тебе было хорошо?

Она кивнула.

— Именно поэтому.

Я тихонько лежал.

— Я не уверена, что готова, — сказала она.

Я сел и обнял ее.

— Давай попробуем, — шепнул я и уложил ее на спину. Я целовал ее. Я

расстегнул ее рубашку и долго дразнил ее тело, прежде чем до него

дотронуться. Я играл с ее грудью, целовал, ласкал и был бесконечно

нежен. Я чувствовал, как ее желание набирает силу.

Тогда она сказала что-то, для чего наверняка понадобилась смелость.

— Я всегда хотела сначала кончить, а потом всерьез заняться любовью.

Я поцеловал ее в шею.

— Все, что захочешь.

Она посмотрела на меня. В ее глазах стояли слезы.

— Все, чего захочу?

Мы вдвоем принялись раздевать ее. Мое вожделение, ее жадность. Я

снял брюки и рубашку, остался в боксерах и футболке.

Мои руки бегали по ее бедрам. Я чувствовал тепло и влажность.

Целовал и ласкал все тело, исследовал пальцами и языком. Я потянул

ее узенькие плавки вниз, но она удержала мою руку.

— У меня месячные, — сказала она.

Я пожал плечами.

— Ну и что?

Я зачарованно наблюдал за эмоциями на ее лице. Недоверие, злость, спокойствие, радость. Я перешел к делу. Она отказалась от контроля и

получила всё удовольствие сполна.

Я обнимал ее. Она дышала спокойно и размеренно, гладила меня по

волосам и спине. Ее нежность была мне нужна до слез.

— Что, милый? — спросила она тревожно.

Я покачал головой и спрятал лицо в ее руках. На минутку они берегли

меня от моей собственной жизни.

Мои губы снова подбирались к ее груди. Я почувствовал, как на нее

снова накатывает желание. Она потянула мою футболку вверх:

— Сними.

Я задумался. В комнате темно. Я буду сверху. Вряд ли она разглядит

шрамы. Я снял футболку. Энни гладила меня по спине кончиками

пальцев. Она наконец расслабилась.

— Если не хочешь, нам необязательно это делать.

— Я очень хочу тебя, — прошептала она. У меня вырвался мягкий стон.

Я достал фаллоимитатор, волнуясь, что меня раскроют. С чего я взял, что смогу все провернуть так, что Энни не заметит?

Я натянул презерватив.

— Думаю, что у меня больше не будет детей, — сказала она.

— Не будем проверять теорию на практике, — ответил я.

Я вошел в нее. Она напряглась. Я ждал. Она расслабилась и начала

двигаться сама, подсказывая мне ритм. Через некоторое время я лег

сверху, наши тела слились воедино. Я дразнил ее, двигаясь чуть

медленнее. Она хотела большего.

Я чувствовал, как ее желание нарастает. Она вцепилась ногтями в мою

спину. Дернула меня за волосы так сильно, что я вскрикнул. Как только

пришел оргазм, я начал движение в поисках следующего: круги на воде

от упавшего камня. Мы вместе нашли его. И следующий.

— О Джесси, — она сладко звала меня по имени. Ее пальцы скользили

по моей спине, как капли дождя.

Она осознала, что член все еще напряжен внутри нее.

— Что такое, милый?

— Мне трудно с резинкой. Дай мне снять ее, и я выйду вовремя, обещаю.

Она отвернулась:

— Знакомая песня.

— Обещаю. Верь мне.

— Самые опасные слова, которые говорит мужчина. Твое счастье, что я

больше не могу иметь детей.

Я имитировал оргазм, но не для собственного удовольствия. Тело Энни

было полно радостей. Она целовала меня, двигалась вслед за мной, давала мне все, что женщина дает любовнику. Я был восхищен. В какой-

то момент я вышел из нее и закричал.

Моя голова лежала на ее животе. Ее пальцы перебирали мои волосы.

Мне хотелось остаться здесь навечно.

— Мне нужно в туалет, — сказал я.

— И мне, — засмеялась она.

— Я первый сказал.

Я затолкнул фаллоимитатор в боксеры. Отвернулся от нее, натянул

майку и сбежал в туалет в темноте. Закрыл дверь, достал сумочку из-под

ванны и заменил фаллоимитатор на носок. Посмотрел в зеркало и

умылся холодной водой. Из зеркала по-прежнему смотрел я.

В туалет постучали. Энни заглянула и поцеловала меня. Она взяла в

руку носок и сжала его.

— Я получила много удовольствия сегодня, — сказала она. — Какое-то

волшебство.

Я напрягся. Она убрала руку. Я взъерошил ее волосы.

— Любое волшебство — иллюзия, — ответил я искренне.

Она снова включила свет в спальне. Я снова выключил, когда вернулся.

Энни пришла и села на кровати.

— Голодный? — спросила она.

— Ммм… — я поцеловал ее, и поцеловал еще, а потом понял, что даю

обещания, сдержать которые не смогу. — Я устал, — сказал я, — но хочу

обнимать тебя.

Энни легла рядом и обняла меня.

— Ты странный.

— Почему?

— Я первый раз встречаю парня, который не боится женской крови. Но

знаешь, что еще страннее?

Я напрягся. Она почувствовала и засмеялась.

— Не парься, я не жалуюсь. Страннее всего — твое понимание. Ты

понял, что мне нужно позаботиться о ребенке. Ты не перетягивал на

себя внимание, пока Кэти не уснула. А еще даже мой бывший муж не

мыл посуду, а уж пачкал ее он будь здоров.

Энни размышляла вслух.

— И в постели ты не такой, как все.

Я заволновался. Она массировала мои плечи.

— Ты не торопишься. Как будто у тебя голова на плечах, а не член, как у

всех мужиков.

Мы засмеялись и уснули.

**

Я проснулся от голоса Кэти.

— Можно мне посмотреть мультики?

Энни пробормотала:

— Ага.

После этого ей уже не удалось уснуть. Она поцеловала меня в ухо и

пошла готовить завтрак. Пока Энни готовила, Кэти сидела у меня на

коленях и рассказывала про героев мультфильма, Хитрого койота и

Дорожного бегуна. Энни не скрывала удовольствия от того, что мы

подружились.

— Она обычно боится мужчин, — сказала с удивлением Энни. — Ты ей

понравился.

Что-то повисло в воздухе.

— Что ты хотела сказать? — спросил я.

— У меня дурацкий вопрос, — сказала Энни.

— Давай, — разрешил я.

— Завтра моя сестра выходит замуж. Я понимаю, что глупо так вот за

день спрашивать…

— Я готов, — сказал я.

Энни с размаху села на стул.

— Правда?

— Я правда не против, если ты все понимаешь.

Она приложила палец к моим губам.

— Сердце вечно хочет большего, но моя голова хочет того же, что и

твоя.

Я кивнул. Энни встала и подошла к духовке.

— Одно условие, — добавил я.

Она не обернулась, но вся застыла.

— Что? — сказала она холодно.

— Я приеду на Харлее. У меня нет машины.

Энни сняла фартук, бросила в раковину и села ко мне на колени. Она

нежно поцеловала меня.

— Девять ноль-ноль и ни минутой позже.

**

Я прибыл в 8:30, выключил двигатель за квартал и докатил байк к дому в

тишине, чтобы не перебудить соседей. Сел на крыльцо и закурил.

Открылась дверь и голос Энни спросил:

— Зайдешь или как?

Она осмотрела меня с ног до головы.

— Выглядишь отлично.

Я покраснел, что ей явно польстило.

— Пойду одеваться. Я поставила кофе, — крикнула она из спальни.

— Принесу. Будешь?

Она выглянула и улыбнулась.

— Ага. Помоги застегнуть платье.

Она наблюдала за мной через плечо. Я поцеловал ее в щеку. Ее волосы

были убраны наверх кучей невидимок. Я поцеловал ее в шею.

— Не продолжай, а то никуда не поедем, — вырвалась она.

Я принес кофе. Дверь была приоткрыта. Я постучал.

Она вышла. Я еле удержал в руках чашки.

— Как я смотрюсь?

Я глубоко вдохнул.

— Как будто я умер и попал в рай.

Она скорчила недовольную рожу и обняла меня, но я отстранился от нее

и достал букетик с орхидеями на корсаж платья. Я купил его заранее.

Слезы появились у нее на глазах. Она сердито буркнула:

— Это еще зачем?

Я улыбнулся сильной женщине, стоявшей передо мной во всем

великолепии. Ее лицо смягчилось, она улыбнулась мне в ответ.

— А где Кэти? — спросил я.

Она нахмурилась.

— С Фрэнсис. На свадьбу может заявиться мой бывший.

Я не уловил связи, но не стал выяснять.

**

Свадьба оказалось максимально формальной: церемония проходила в

церкви.

Я никогда раньше не был на свадьбе. Все были очень тронуты и

взволнованы. Сестра Энни искренне пообещала подчиняться этому

мужчине остаток всей своей жизни. Мне показалось это несколько

феодальным.

Официальная часть закончилась, все вышли на улицу. Под тентами мы

нашли еду и алкоголь, столики и стулья. Энни познакомила меня со

своей семьей. Она держала меня под руку весь вечер.

Я увиделся с Кузиной Уилмой, источавшей дьявольскую ауру:

— Как мило с вашей стороны сопроводить Энни сегодня.

Энни вцепилась в мою руку.

— Это с ее стороны мило уделить мне внимание, — я сказал, не

отрывая глаз от Энни. — Не всякий день у меня настолько сильная и

красивая спутница.

Уилма развернулась и зашагала в противоположном направлении. Энни

ликовала.

— Найди нам бутылку шампанского, — велела она.

Я нашел.

— Сколько стаканов? — спросил бармен.

— Один. И лимонад, пожалуйста.

— Что? — спросила Энни.

— Один из нас за рулем.

Она поцеловала меня так нежно, что на нас уставились с завистью.

**

Мы нашли полянку в тени, откуда было все видно. Энни сняла обувь. Я

расстелил для нее пиджак. Она покачала головой:

— Мамочка научила тебя хорошим манерам.

Она рассказала мне про всех родственников: кто выпивал, кто бил жену, кто изменял, кто встречался с молочником на стороне.

— Это педик, — сказала она со злостью.

Я был поражен ненавистью в ее глазах. Она смотрела на мужчину лет

пятидесяти. Он обнимал одну из тетушек.

— Кто пустил на свадьбу гея? — яростно сказала она.

— А ты точно про него знаешь? — спросил я.

— Ага. Наверняка он переспал со всеми детьми в семье.

— Энни, — я застыл. — Откуда столько ненависти к тому, кто отличается

от тебя?

Она удивленно посмотрела:

— Тебе нравятся педики?

Я пожал плечами.

— Мы все разные, Энни. Ну и что?

Она сплюнула и покачала головой.

— Я не подпущу педика к моей дочери.

Я помолчал.

— Энни, если кто-то и захочет переспать с Кэти, это будет не гей, а

натурал.

— Да ты что? — завопила она. — Я не позволю никаким ублюдкам

отираться рядом с ребенком! Я своего мужа на этом поймала и чуть не

убила идиота собственными руками. Педики не пройдут, ясно тебе?

Мне было ясно, что больше говорить на эту тему не имеет смысла. Энни

пинала кочки носом выходной туфли. Она выдохлась и села.

— Ой, ну что лишний раз говорить про них, верно?

Мне хотелось поскорее уйти. Энни ехала обратно, обнимая меня за

плечи. Она забыла придерживать платье, и труба прожгла в нем дыру.

— Ай, ладно, — сказала она.

Энни порядком набралась. Я проводил ее до входа в дом.

— Поднимешься, милый?

— Не, сказал я. — Мне на работу рано утром.

Она посмотрела вниз и подняла глаза.

— Я больше тебя не увижу, верно?

— Думаю, да.

Она кивнула.

— Почему? — этим вопросом она запустила камень в мое сердце.

— Я начинаю влюбляться в тебя.

В чем-то это было так, но, разумеется, главная причина крылась не в

этом. Одно дело — когда волшебник раскрывает секрет своего фокуса. И

совсем другое — сказать женщине, переспавшей с мужчиной, что с ней

была женщина. Энни на это не подписывалась. Рано или поздно все

тайное станет явным. И сегодня у меня появились новые поводы

бояться этого момента.

— А что такого, если и влюбишься? Что с вами, парнями, такое?

— Не все так просто, Энни. Мне нужно время.

— Черт, я уже почти поверила, что ты другой. А ты ничем не

отличаешься от любого парня, который пинает стоя.

— Ну, — пожал плечами я, — может, слегка отличаюсь.

— Скажи той, по которой ты страдаешь, что я приду и порву ее. Она

испортила остальным жизнь. — ее улыбка погасла. — Чего стоять и

говорить попусту. Иди.

Я кивнул. Мы посмотрели друг на друга. Я взял ключи из ее руки и

открыл дверь. Поцеловал ее.

— Эй, спасибо за то, что ты сказал Уилме.

— Я говорил от всего сердца.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Спасибо за всё, парень.

Я улыбнулся и пошел. Она смотрела, как я сажусь на байк.

— Эй, — крикнула она.

— Чего?

— Кролик.

— Что?

— Кролик Кэти.

Я кивнул и приготовился слушать.

— Кролик Кэти мальчик, а не девочка!

Глава 17

Голова кружилась. Желудок сводило. Меня тошнило.

В любом случае, оставить станок мне не на кого, а бросить без

присмотра нельзя. Если его выключить, пластик скомкается внутри.

Станки работают непрерывно — а мы работаем для них.

Я ищу глазами бригадира.

Его нет.

Я стараюсь с головой окунуться в работу.

Проверяю бочку с пластиковым сырьем по левую руку и опускаю трубу

подсоса глубже. Станок дышит паром, заглатывая пластиковые шарики и

выдувая детали. Воняет страшно. Как будто жгут резину.

Концентрируйся! Я заставил себя забыть о себе, ноющем желудке, влиянии запахов на здоровье. Не помогает. Меня стошнило прямо на

станок и грязный бетонный пол.

Появился Болт. Он руководит наладчиками. Похлопал меня по плечу.

— Все нормально, все нормально, — повторял он.

Мне безумно стыдно. Я вытер рот тыльной стороной руки. Болт достал

грязный носовой платок из кармана брюк и протянул мне.

— Ты третий, кому сплоховало за смену.

— Очень душно, Болт. Такая жара.

— Больше сорока градусов. Сорок четыре.

Я присвистнул.

— Вот почему воняет. Откуда ты знаешь?

Болт засмеялся.

— На термометр смотрю. Тебе получше?

— Угу, — я робко улыбнулся. Пахло теперь еще хуже.

Болт треснул меня по плечу:

— Нечего стыдиться, парень. Меня тошнит каждую неделю. Примерно в

субботу вечером. Я пришлю уборщика.

— Слушай, Болт, а что делает мой станок?

Болт пожал плечами.

— Что-то для компьютеров.

Я приуныл.

— Целый день с ним и понятия не имею, что он делает.

Болт снова засмеялся.

— Радуйся, что детали для компьютеров. Значит, нас в ближайшее

время не закроют.

Он уже было пошел восвояси, но обернулся.

— Если что, скоро откроется вакансия в службе логистики. Там хоть

дышать можно. Ты давно на заводе?

Я задумался.

— Почти год. Первые три месяца без договора.

Болт кивнул.

— Я буду иметь в виду.

Снова стукнул меня по плечу и ушел.

Через пару минут появился Джимми. Убрал станок и пол.

Джимми был из ирокезов.

Все остальные уборщики и наладчики были белокожими.

— Давай я помогу, — сказал я. — Это моя вина.

Джимми покачал головой.

— Это моя работа.

— Болт учит тебя на наладчика или только убирать позволяет?

Джимми прищурился.

Пожал плечами.

— Болт хороший парень. Иногда подкидывает работу.

Гудок на обед.

— Не пойду есть, — сказал я Джимми. — У тебя и так дел полно.

Он засмеялся.

— Тут воздух спертый. Иди подыши.

Я отметился на проходной и пошел к транспортному цеху. Завод был

гигантский. Я никогда не бывал на другом конце и не видел тех, кто

работали в транспортном.

Совсем другой мир. Моя зона комфорта ограничивалась моим станком.

Я дошел до транспортного. Все ушли на обед. Вышел в зону погрузки.

Здесь было прохладнее. Летний воздух. Приятно дышать.

Мне нравилось на заводе. Здесь меня никто не знал. Тонаванда, далеко

от Буффало.

Но работа на станке была мне уже поперек горла. Может, стоило

рискнуть и попроситься в транспортный.

**

Скотти был меня лет на тридцать старше. Но я никогда бы не закончил

погрузку сам. Когда мы поставили в грузовик последнюю коробку, руки

тряслись, как медузы. Скотти даже не вспотел.

— Как тебе у нас, парень? — спросил Скотти.

— Дай отдышаться.

— Ничего, поймаешь ритм. Сначала трудно, потом привыкаешь. А вот и

обед. Пошли руки мыть.

Я задержал дыхание и вошел в мужскую комнату вслед за ним.

Комната оказалась точной копией туалета на другом конце завода.

Гигантская бетонная раковина посередине. Мы со Скотти подносили руки

к контейнеру с жидким мылом и нажимали ногой на педаль, чтобы

включилась вода.

— Тебе выдали шкафчик? — спросил Скотти.

Я покачал головой.

— Идем, — позвал он.

Мы вошли в раздевалку. Разговоры затихли.

— Ребята, вы видели Джесс утром. Его перевели со станка.

Всем, кроме Скотти и Уолтера, не было и тридцати.

Уолтер пожал мне руку:

— Сынок, ты давно у нас?

Я покачал головой.

— С год.

Он засмеялся.

— А раньше?

Я пожал плечами.

— Работал где придется.

Уолтер и Скотти переглянулись.

Один из парней заговорил:

— Я Эрни, а это мой напарник, Скидс. Я тоже раньше работал у станка.

Перевелся, когда начал кашлять кровью.

Скидс бросил в него полотенце.

— Ты кашлял, потому что куришь без конца, тупила.

Эрни схватил Скидса, зажал голову подмышкой и принялся водить по его

голове костяшками пальцев.

Парень с длинными волосами пожал мне руку.

— Я Пэт.

Эрни засмеялся.

— Ты у нас особенный, Пэтти.

Пэт обернулся к Эрни:

— Я отказался от военной службы по идеологическим соображениям.

Если ты недоволен, это твоя проблема.

Скидс ткнул его в живот.

— Я был в Нэме. Джесс, а тебя призвали или ты сам пошел?

Я покраснел. Мне хотелось вернуться к станкам, где стрекот защищал от

лишних вопросов.

— Я не служил.

Эрни фыркнул.

— Еще один! Рассказал им сказочку?

Я задумался.

— Не взяли по медицинским показаниям.

Уолтер вмешался:

— Отстаньте от парня. Джесс, у тебя есть шкафчик? Вот, возьми этот.

У всех шкафчиков на дверцах были постеры с грудастыми девицами.

— Купишь календарь в ресторане. Мы туда ходим в день зарплаты.

Мисс Август схватит тебя за яйца. Эй, Уолтер, и тебе нужны постеры!

Уолтер покачал головой.

— Кому постеры, а кому женщины из плоти и крови. Верно, Джесс?

Я улыбнулся.

— У меня есть постер с бывшего шкафчика.

Эрни передал мне пластырь из аптечки на стене. Я приклеил

фотографию старого доброго Нортона.

Пэт присвистнул:

— Я бы лучше оседлал эту красавицу, чем твою, Эрни.

Гудок на обед.

Я оглянулся в поисках Скотти, но он исчез.

— Уолтер? А где Скотти?

Уолтер сделал вид, что подносит бутылку ко рту.

— Трудно ему. Жена умирает от рака. Всегда сваливает, когда о телочках

разговоры.

**

К концу лета меня приняли в транспортном как своего. Мне нравилось

работать. Мне хотелось общения.

По пятницам мы обедали в итальянском ресторане. Мы шли туда, когда

Болт отозвал меня в сторону.

— Ты знаешь кое-кого по имени Фрэнки?

Я покраснел.

— А какой он с виду?

Болт покачал головой.

— Это не он. Это он-она, буч. Работала с тобой в переплетной. Сказала, что вы вместе бастовали. Что ты помог профсоюзу.

Фрэнки говорила с Болтом? Она наверняка проболталась. Уволиться

прямо сейчас? Пройти к выходу, выскочить через проходную и медленно

подойти к байку.

— Где ты видел Фрэнки?

— Во вторую смену. С понедельника выйдет в дневную. Оператор.

Говорит, ты классный парень.

Я с удивлением посмотрел на него.

— Так и говорит?

Болт кивнул.

— Говорит, профсоюз должен тебя ценить.

Я засмеялся.

— А откуда она узнала, что я здесь?

— Видела на парковке. Вы друзья? — уточнил Болт.

— Неа, — открестился я. Работали вместе.

Мне было тошно наблюдать собственную трусость.

Болт спросил.

— Идешь на обед?

Я покачал головой.

— Я догоню.

Мне хотелось побыть одному. Я зашел на склад и сел на ящик, чтобы

подумать.

Фрэнки придет в понедельник. Я вспотел при мысли о том, что она могла

выдать меня. Не проболталась. Фрэнки сильная. Сразу все правильно

поняла.

Радость охватила меня. Работать с бучом! Может, будем видеться и

после работы. Может, она знает, где наши старые друзья. Может, познакомит меня с фэм.

— Эй, — прервал мои размышления Скотти.

Он откупорил бутылочку виски «Джек Дэниэлс» и протянул мне.

— Спасибо, — я приложился.

Скотти забрал бутылку и сделал гигантский глоток.

Мы сидели в тишине.

— Женат? — спросил он.

Я покачал головой. Он уронил голову на грудь.

— У меня жена очень болеет.

Он потер глаза руками.

Вдруг его лицо просветлело.

— Я показывал ее фотографию?

Я покачал головой.

Он достал кожаный бумажник, тонкий и поношенный.

— Вот она, моя девочка.

Я засмеялся и присвистнул.

— А это ты, что ли?

Он улыбнулся.

— Ага. Тоже был молодым. Прям как ты. Вся жизнь была впереди.

Мы засмеялись, но его глаза быстро наполнились слезами. Его голос

скрипел.

— Мне всегда хотелось умереть раньше нее. Звучит ужасно. Кто тогда

будет ухаживать за ней? Но я не знаю, как смогу остаться один.

Его голова снова поникла. Я положил руку ему на плечи, готовый

отдернуть, если он удивится. Он не удивлялся.

— Ты молодой, — сказал Скотти. — Не застревай на этой работе.

Я пожал плечами.

— Работа нормальная.

Скотти покачал головой.

— Я двадцать лет оттрубил на Шевроле. Осталась карточка профсоюза

работников автопрома. Показать? Двадцать лет. Меня уволили.

Представляешь?

— Шевроле? Болт тоже оттуда?

Скотти кивнул.

— Да, но он там был недолго. Больше времени провел на Форде. Оттуда

его и уволили.

Мне захотелось узнать про Болта больше.

— Он был в профсоюзе?

— У каждого из нас есть карточка. Я умру членом профсоюза. Тебе тоже

нужно вступить, парень. Борись, чтобы тебя приняли.

Я засмеялся.

— Ну пока что нам это не светит.

Скотти пожал плечами.

— Вовсе нет. Ходят разговоры. Пора нам тоже заиметь профсоюз. Я уже

старик, а молодежь на все способна.

Я вздохнул.

— Профсоюз — дело хорошее. Но мне нравится работа. А что все-таки

Болт? Он хороший парень?

Скотти помахал пальцем у моего лица.

— Берегись его! Он уже не такой, как мы. Наполовину бригадир, наполовину наладчик. Попомни мои слова: когда придется выбирать, никто не знает, на какой стороне окажется Болт. Нет ему веры.

Я немного погрустнел. Мне нравился Болт.

К счастью, я разучился доверять людям.

**

В понедельник после смены на проходной кто-то похлопал меня по

плечу.

— Эй! — это оказалась Фрэнки.

— Эй, Фрэнки! Есть разговор.

Она приложила палец к губам.

— Все нормально, я в курсе.

Я шел с ней на парковку.

— Я ужасно рад видеть тебя, Фрэнки. Мне нравится работа. В газетах

снова пишут про кризис.

Фрэнки запнулась.

— Я понимаю, Джесс. Думаешь, я газет не читаю?

— Как ты держишься? — спросил я.

Она пожала плечами.

— Живу у родителей в Тонаванде, коплю на жилье. Все в порядке.

Выходные провожу у своей девушки.

Я присвистнул.

— Девушка! Везет тебе.

Фрэнки поджала губы. Машина недалеко от нас гуднула.

— Ты знаешь ее, Джесс. Мы с Джонни уже год, — сказала она.

Я замер.

— Джонни?

Фрэнки вздохнула.

— Джонни. Мы работали вместе перед забастовкой. Играли в софтбол.

Я покачал головой.

— Я помню буча Джонни, но ты вряд ли о ней?

Лицо Фрэнки вытянулось.

— Именно о ней. Она ждет в машине.

— Эй, Джесс! — Джонни крикнула из машины. — Давай сюда!

— Это шутка? — я повернулся к Фрэнки.

Она с вызовом уставилась на меня.

— Мы любовницы, Джесс. Похоже, что я шучу?

Моя челюсть отвисла. Я потряс головой.

— Честно, Фрэнки, не понимаю. Ничего не понимаю.

Фрэнки сердилась.

— Можешь не понимать. Но придется принять как факт. Не можешь —

иди своей дорогой.

Так я и поступил. Пошел своей дорогой.

**

Избегать встреч с Фрэнки оказалось нетрудно — она работала на другом

конце завода. Я выходил со смены чуть позже. Мне не хотелось видеть

ее или Джонни.

Чем больше я думал о них, тем противнее мне становилось. Я

представлял себе, как они целуются. Это же как будто два парня. Ну

ладно еще геи. Но два буча? Что их может привлекать друг в друге? Кто

из них фэм в постели?

Я не мог отогнать мысли о Фрэнки и Джонни даже на работе.

В среду я задумался так глубоко, что не заметил, как зал опустел. Рядом

со мной был только Скотти, и он уходил в раздевалку.

— Тебе тоже надо идти, — сказал он.

— А? — переспросил я.

Он кивнул в сторону раздевалки.

Я никак не мог взять в толк, чего от меня хотят. Раздевалка была набита

парнями — и нашими, и из других подразделений.

Болт заговорил:

— Мы тебя ждем.

Я сжал кулаки. Фрэнки решила отомстить и все им рассказала. Нельзя

ей доверять. Это наш конфликт, зачем выносить его наружу? Но с ней я

разберусь потом. Сейчас проблема в том, что меня раскрыли. И враг

превосходит меня числом.

Болт подошел поближе. Я прижался спиной к стене. В висках стучало.

Он схватил меня за плечо, я оттолкнул его руку. Бежать было некуда.

— А ну отвали, — прорычал я.

Уолтер подошел ближе.

— Не злись, сынок. Мы хотим с тобой поговорить.

— О чем это?

Болт и Уолтер удивленно переглянулись и отошли.

— О профсоюзе, понятное дело, — сказал Уолтер.

Я удивленно уставился на него.

— Жена Эрни работает на швейной фабрике. Там создали профсоюз.

Нам передали контакты парня, который им помогал. Мы хотим знать, ты

в деле?

Я никак не мог прийти в себя.

— Вы хотите сделать меня организатором?

Болт пожал плечами.

— Мы давно говорим о профсоюзе. Нужен кто-то, кто будет вести

собрание. Иначе все это взорвется.

Звучало неплохо.

— Какие жалобы? — уточнил я.

— Платят мало и по выходным заставляют выходить, — сказал Эрни.

Я кивнул.

— Да, но потом дают отгулы.

Скидс подал голос:

— А должны платить за неурочное время в полтора раза больше!

Уолтер кивнул.

— Два парня могут работать на одном станке и получать по-разному. Все

зависит от дружбы с бригадиром.

— Вытяжки нет, — добавил Эрни. — Неизвестно, чем мы дышим. А

иногда вообще перестаем дышать.

Болт дотронулся до моей руки. Я вздрогнул. Он удивился.

— С безопасностью все плохо. Нам, наладчикам, видно многое из

закулисного. Станки калечат людей — пальцы отрубают и все такое.

Руководство запугивает калек, чтобы не писали заявление на

компенсацию. Мы составляем списки сломанного оборудования и они

летят прямиком в корзину.

Я слушал и кивал.

Болт пожал плечами.

— Нам надо знать, Джесс. На чьей ты стороне?

Я вздохнул. Работа была хорошая. Мне не хотелось ничего менять. Но

что-то все время меняется.

— Слушайте, парни, — сказал я. — Вы строите профсоюз, я за.

Болт подошел поближе.

— Нам этого недостаточно. Ты нужен в комитете.

Я не хотел поднимать волну. Почему мне просто не выдадут карточку, как всем остальным, чтобы я мог спокойно работать?

— Мне не хочется влезать, — сказал я.

— Слушай, — он подошел еще ближе. Я отодвинулся. — Я бы сам

пошел, но меня не примут. На заводе говорят, что я двойной агент.

— Я проголосую за тебя, — сказал я. — Но я не организатор.

Болт покачал головой.

— Фрэнки говорила, что ты помогал забастовке.

— Слушай, Болт, мне не хочется в это лезть. Я поддержу тебя и сделаю

все, что от меня зависит. Но я не хочу выдвигаться.

Болт покачал головой.

— Я думал, ты другой.

Я вздохнул.

— Я не хочу быть другим.

**

Крики разносились по цехам. Мы бежали через весь завод. Когда

добрались до места, осталась только кровь на бетонном полу.

— Кто? — спросил я Болта.

Он сжал руки в кулаки.

— Джордж.

Я посмотрел на реки крови на полу.

— До смерти?

Болт пожал плечами.

— Неизвестно.

Он стукнул кулаком по ближайшему подъемнику.

— Я писал месяц назад в отчете: тормоза стерлись.

Суперинтендант размахивал руками:

— Расходимся, расходимся! Нечего тут стоять.

Все разошлись. Я ожидал, что начнется забастовка. Но должно было

пройти еще две недели.

На заводе говорили только об этом несчастном случае. Руководство

велело ставить эксперименты на станке пластиковых корзинок. Джорджа

посадили на подъемник, чтобы засыпать сырье в воронку. Он стоял

впереди подъемника. Тормоза соскочили. Подъемник проткнул Джорджа

насквозь. Было задето легкое.

Гнев бушевал и на следующей неделе. Уолтер вбежал в зал после обеда

в среду:

— Руководство опубликовало отчет. Они обвиняют Джорджа!

Болт стоял рядом.

— Парни, собираемся в пятницу в комитете ветеранов. Придет